Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Горький М. / Детство

Детство [7/13]

  Скачать полное произведение

    - Точно медаль получил, любуется...
     Я быстро и крепко привязался к Хорошему Делу, он стал необходим для меня и во дни горьких обид, и в часы радостей. Молчаливый, он не запрещал мне говорить обо всём, что приходило в голову мою, а дед всегда обрывал меня строгим окриком:
     - Не болтай, бесова мельница!
     Бабушка же была так полна своим, что уж не слышала и не принимала чужого.
     Хорошее Дело всегда слушал мою болтовню внимательно и часто говорил мне, улыбаясь:
     - Ну, это, брат, не так, это ты сам выдумал...
     И всегда его краткие замечания падали вовремя, были необходимы,- он как будто насквозь видел всё, что делалось в сердце и голове у меня, видел все лишние, неверные слова раньше, чем я успевал сказать их, видел и отсекал прочь двумя ласковыми ударами:
     - Врёшь, брат!
     Я нередко нарочно испытывал эту его колдовскую способность; бывало, выдумаю что-нибудь и рассказываю как бывшее, но он, послушав немножко, отрицательно качал головою:
     - Ну, врешь, брат...
     - А почему ты знаешь?
     - Уж я, брат, вижу...
     Часто, отправляясь на Сенную площадь за водой, бабушка брала меня с собою, и однажды мы увидели, как пятеро мещан бьют мужика,- свалили его на землю и рвут, точно собаки собаку. Бабушка сбросила вёдра с коромысла и, размахивая им, пошла на мещан, крикнув мне:
     - Беги прочь!
     Но я испугался, побежал за нею и стал швырять в мещан голышами, камнями, а она храбро тыкала мещан коромыслом, колотила их по плечам, по башкам. Вступились и ещё какие-то люди, мещане убежали, бабушка стала мыть избитого; лицо у него было растоптано, я и сейчас с отвращением вижу, как он прижимал грязным пальцем оторванную ноздрю, и выл, и кашлял, а из-под пальца брызгала кровь в лицо бабушке, на грудь ей; она тоже кричала, тряслась вся.
     Когда я, придя домой, вбежал к нахлебнику и стал рассказывать ему, он бросил работу и остановился предо мной, подняв длинный напильник, как саблю, глядя на меня из-под очков пристально и строго, а потом вдруг прервал меня, говоря необычно внушительно:
     - Прекрасно, именно так и было всё! Очень хорошо!
     Потрясённый виденным, я не успел удивиться его словам и продолжал говорить, но он обнял меня и, расхаживая по комнате, спотыкаясь, заговорил:
     - Довольно, больше не надо! Ты уж, брат, все скал, что надо,- понимаешь? Все!
     Я замолчал, обидясь, но, подумав, с изумлением, очень памятным мне, понял, что он остановил меня вовремя: действительно я всё сказал.
     - Ты, брат, на этих случаях не останавливайся,- это нехорошо запоминать! - сказал он.
     Иногда он неожиданно говорил мне слова, которые так и остались со мною на всю жизнь. Рассказываю я ему о враге моем Клюшникове, бойце из Новой улицы, толстом, большеголовом мальчике, которого ни я не мог одолеть в бою, ни он меня. Хорошее Дело внимательно выслушал горести мои и сказал:
     - Это - ерунда; такая сила - не сила! Настоящая сила - в быстроте движения; чем быстрей, тем сильней - понял?
     В следующее воскресенье я попробовал действовать кулаками быстрее и - легко победил Клюшникова. Это ещё более подняло мое внимание к словам нахлебника.
     - Всякую вещь надо уметь взять, понимаешь? Это очень трудно - уметь взять!
     Я не понял ничего, но невольно запоминал такие иподобные слова,- именно потому запоминал, что в простоте этих слов было нечто досадно таинственное; ведь не требовалось никакого особого уменья взять камень, кусок хлеба, чашку, молоток!
     А в доме Хорошее Дело всё больше не любили; даже ласковая кошка весёлой постоялки не влезала на колени к нему, как лазала ко всем, и не шла на ласковый зов его. Я её бил за это, трепал ей уши и, чуть не плача, уговаривал её не бояться человека.
     - У меня одежда пахнет кислотами, вот кошка не идёт ко мне,- объяснял он, но я знал, что все, даже бабушка, объясняли это иначе, враждебно нахлебнику, неверно и обидно.
     - Пошто ты торчишь у него? - сердито спрашивала бабушка.- Гляди, научит он тебя чему-нибудь...
     А дед жестоко колотил меня за каждое посещение нахлебника, которое становилось известно ему, рыжему хорьку. Я, конечно, не говорил Хорошему Делу о том, что мне запрещают знакомство с ним, но откровенно рассказывал, как относятся к нему в доме.
     - Бабушка тебя боится, она говорит - чернокнижник ты, а дедушка тоже, что ты богу враг и людям опасный...
     Он дергал головою, как бы отгоняя мух; на меловом его лице розовато вспыхивала улыбка, от которой у меня сжималось сердце и зеленело в глазах.
     - Я, брат, вижу уж! - тихонько говорил он.- Это, брат, грустно, а?
     - Да!
     - Грустно, брат...
     Наконец его выжили.
     Однажды я пришел к нему после утреннего чая и вижу, что он, сидя на полу, укладывает свои вещи в ящики, тихонько напевая о розе Сарона.
     - Ну, прощай, брат, вот я и уезжаю...
     - Зачем?
     Он пристально посмотрел на меня, говоря:
     - Разве ты не знаешь? Комната нужна для твоей матери...
     - Это кто сказал?
     - Дедушка...
     - Врёт он!
     Хорошее Дело потянул меня за руку к себе, и, когда я сел на пол, он заговорил тихонько:
     - Не сердись! А я, брат, подумал, что ты знаешь, да не сказал мне; это нехорошо, подумал я...
     Было грустно и досадно на него за что-то.
     - Послушай-ко,- почти шёпотом говорил он, улыбаясь,- ты помнишь, я тебе сказал - не ходи ко мне? Я кивнул головой.
     - Обиделся ты на меня, да?
     - Да...
     - А я, брат, не хотел тебя обидеть; я, видишь ли, знал: если ты со мной подружишься, твои станут ругать тебя,- так? Было так? Ты понял, почему я сказал это?
     Он говорил, словно маленький, одних лет со мною; а я страшно обрадовался его словам; мне даже показалось, что я давно, еще тогда, понял его; я так и сказал:
     - Это я давно понял!
     - Ну, вот! Так-то, брат. Вот это самое, голубчик...
     У меня нестерпимо заныло сердце.
     - Отчего они не любят тебя никто?
     Он обнял меня, прижал к себе и ответил, подмигнув:
     - Чужой - понимаешь? Вот за это самое. Не такой...
     Я дергал его за рукав, не зная, не умея, что сказать.
     - Не сердись,- повторил он и шёпотом, на ухо, добавил: - Плакать тоже не надо...
     А у самого тоже слёзы текут из-под мутных очков.
     И потом, как всегда, мы долго сидели в молчании, лишь изредка перекидываясь краткими словами.
     Вечером он уехал, ласково простившись со всеми, крепко обняв меня. Я вышел за ворота и видел, как он трясся на телеге, разминавшей колёсами кочки мёрзлой грязи. Тотчас после его отъезда бабушка принялась мыть и чистить грязную комнату, а я нарочно ходил из угла в угол и мешал ей.
     - Уйди! - кричала она, натыкаясь на меня.
     - Вы зачем прогнали его?
     - А ты поговори!
     - Дураки вы все,- сказал я.
     Она стала шлёпать меня мокрой тряпкой, крича:
     - Да ты ошалел, пострел!
     - Не ты, а все другие дураки,- поправился я, но это её не успокоило.
     За ужином дед говорил:
     - Ну, слава богу! А то, бывало, как увижу его,- нож в сердце: ох, надобно выгнать!
     Я со зла изломал ложку и снова потерпел.
     Так кончилась моя дружба с первым человеком из бесконечного ряда чужих людей в родной своей стране,- лучших людей её... IX
     В детстве я представляю сам себя ульем, куда разные простые, серые люди сносили, как пчёлы, мёд своих знаний и дум о жизни, щедро обогащая душу мою, кто чем мог. Часто мёд этот бывал грязен и горек, но всякое знание - всё-таки мёд.
     После отъезда Хорошего Дела со мною подружился дядя Пётр. Он был похож на деда: такой же сухонький, аккуратный, чистый, но был он ниже деда ростом и весь меньше его; он походил на подростка, нарядившегося для шутки стариком. Лицо у него было плетёное, как решето, всё из тонких кожаных жгутиков, между ними прыгали, точно чижи в клетке, смешные бойкиё глаза с желтоватыми белками. Сивые волосы его курчавились, бородка вилась кольцами; он курил трубку, дым её - одного цвета с волосами - тоже завивался, и речь его была кудрява, изобилуя прибаутками. Говорил он жужжащим голосом и будто ласково, но мне всегда казалось, что он насмешничает надо всеми.
     - В начале годов повелела мне барыня-графиня, Тьян, свет, Лексевна,- "будь кузнецом", а спустя некоторое время приказывает: "Помогай садовнику!" Ладно; только, как мужика ни положь - всё не хорош! В другое время она говорит: "Тебе, Петрушка, рыбу ловить!" А для меня всё едино, я и рыбу... Однако только я пристрастился - прощай рыба, спасибо; а мне - в город ехать, в извозчики, на оброк. Ну, что ж, в извозчики, а - ещё как? А ещё уж ничего не поспели мы с барыней переменить, подошла воля и остался при лошади, теперь она у меня за графиню ходит.
     Была она старенькая, и точно её, белую, однажды начал красить разными красками пьяный маляр,- начал, да и не кончил. Ноги у неё были вывихнуты, и вся она - из тряпок шита, костлявая голова с мутными глазами печально опущена, слабо пристёгнутая к туловищу вздутыми жилами и старой, вытертой кожей. Дядя Пётр относился к ней почтительно, не бил и называл Танькой.
     Дед сказал ему однажды:
     - Ты что это скота христианским именем зовёшь?
     - Никак, Василь Васильев, никак, почтенный! Христианского такого имени нет - Танька, а есть - Татиана!
     Дядя Пётр тоже был грамотен и весьма начитан от Писания, они всегда спорили с дедом, кто из святых кого святее; осуждали, один другого строже, древних грешников; особенно же доставалось - Авессалому. Иногда споры принимали характер чисто грамматический, дедушка говорил: "согрешихом, беззаконновахом, неправдовахом", а дядя Пётр утверждал, что надо говорить "согрешиша, беззаконноваша, неправдоваша".
     - Ино дело - по-моему, ино - по-твоему! горячился дед, багровея, и дразнил: - ВашА, шишА!
     Но дядя Пётр, окружаясь дымом, ехидно спрашивал:
     - А чем лучше хомы твои? Нисколько они богу не лучше! Бог-от, может, молитву слушая, думает: молись как хошь, а цена тебе - грош!
     - Уйди, Лексей! - яростно кричал дед, сверкая зелёными глазами.
     Пётр очень любил чистоту, порядок; идя по двору, он всегда откидывал в сторону ударом ноги щепки, черепки, кости,- откидывал и упрекал вдогонку:
     - Лишняя вещь, а - мешаешь!
     Он был словоохотлив, казался добрым, весёлым, но порою глаза его наливались кровью, мутнели и останавливались, как у мёртвого. Бывало, сидит он где-нибудь в углу, в темноте, скорчившись, угрюмый, немой, как его племянник.
     - Ты - что, дядя Пётр?
     - Отойди,- говорил он глухо и строго.
     В одном из домиков нашей улицы поселился какой-то барин, с шишкой на лбу и чрезвычайно странной привычкой: по праздникам он садился у окна и стрелял из ружья дробью в собак, кошек, кур, ворон, а также и в прохожих, которые не нравились ему. Однажды он осеял бекасинником бок Хорошего Дела; дробь не пробила кожаной куртки, но несколько штук очутилось в кармане её; я помню, как внимательно нахлебник рассматривал сквозь очки сизые дробины. Дед стал уговаривать его жаловаться, но он сказал, отбросив дробины в угол кухни:
     - Не стоит.
     Другой раз стрелок всадил несколько дробин в ногу дедушке; дед рассердился, подал прошение мировому, стал собирать в улице потерпевших и свидетелей, но барин вдруг исчез куда-то.
     И вот, каждый раз, когда на улице бухали выстрелы, дядя Пётр - если был дома - поспешно натягивал на сивую голову праздничный выгоревший картуз, с большим козырьком, и торопливо бежал за ворота. Там он прятал руки за спину под кафтан и, приподняв его, как петушиный хвост, выпятив живот, солидно шёл по тротуару мимо стрелка; пройдёт, воротится назад и - снова. Мы, весь дом, стоим у ворот, из окна смотрит синее лицо военного, над ним - белокурая голова его жены; со двора Бетленга тоже вышли какие-то люди, только серый, мёртвый дом Овсянникова не показывает никого.
     Иногда дядя Пётр гуляет без успеха,- охотник, видимо, не признаёт его дичью, достойной выстрела, но порою двуствольное ружьё бухает раз за разом:
     - Бух-бух...
     Не ускоряя шага, дядя Пётр подходит к нам и, очень довольный, говорит:
     - В полу хлестнул!
     Однажды дробь попала ему в плечо и шею; бабушка, выковыривая её иголкой, журила дядю Петра:
     - Что ты ему, дикому, потакаешь? А ну он глаз тебе выбьет!
     - Не-е, никак, Акулина Иванна,- пренебрежительно тянул Пётр.- Он стрелок никакой...
     - Да ты-то пОшто балуешь его?
     - Я разве балую? Мне охота подразнить барина...
     И, разглядывая на ладони извлечённые дробины, говорил:
     - Никакой стрелец! А вот у барыни-графини, Татьян Лексевны, состоял временно в супружеской должности,- она мужьёв меняла вроде бы лакеев,- так состоял при ней, говорю, Мамонт Ильич, военный человек, ну - он правильно стрелял! Он, бабушка, пулями, не иначе! Поставит Игнашку-дурачка за далеко, шагов, может, за сорок, а на пояс дураку бутылку привяжет так, что она у него промеж ног висит, а Игнашка ноги раскорячит, смеётся по глупости. Мамонт Ильич наведёт пистолет - бац! Хряснула бутылка. Только, единова, овод, что ли, Игнашку укусил - дёрнулся он, а пуля ему в коленку, в самую в чашечку! Позвали лекаря, сейчас он ногу отчекрыжил - готово! Схоронили её...
     - А дурачок?
     - Он - ничего. Дураку ни ног, ни рук не надо, он и глупостью своей сытно кормится. Глупого всякий любит, глупость безобидна. Сказано: и дьяк и повытчик, коли дурак - так не обидчик...
     Бабушку эдакие рассказы не удивляли, она сама знала их десятки, а мне становилось немножко жутко, я спрашивал Петра:
     - А до смерти убить может барин?
     - Отчего не мочь? Мо-ожет. Они даже друг друга бьют. К Татьян Лексевне приехал улан, повздорили они с Мамонтом, сейчас пистолеты в руки, пошли в парк, там, около пруда, на дорожке, улан этот бац Мамонту - в самую печень! Мамонта - на погост, улана - на Кавказ,- вот те и вся недолга! Это они - сами себя! А про мужиков и прочих - тут уж нечего говорить! Теперь им - поди - особо не жаль людей-то, не ихние стали люди, ну, а прежде всё-таки жалели - своё добро!
     - Ну, и тогда не больно жалели,- говорит бабушка.
     Дядя Пётр соглашается:
     - И это верно: свое добро, да - дешёвое...
     Ко мне он относился ласково, говорил со мною добродушнее, чем с большими, и не прятал глаз, но что-то не нравилось мне в нём. Угощая всех любимым вареньем, намазывал мой ломоть хлеба гуще, привозил мне из города солодовые пряники, маковую сбойну и беседовал со мною всегда серьёзно, тихонько.
     - Как жить будем, сударик? В солдаты пойдёшь али в чиновники?
     - В солдаты.
     - Это - хорошо. Теперь и солдату не трудно стало. В попы тоже хорошо, покрикивай себе - осподи помилуй,- да и вся недолгА! Попу даже легше, чем солдату, а ещё того легше - рыбаку; ему вовсе никакой науки не надо - была бы привычка!..
     Он забавно изображал, как ходят рыбы вокруг наживки, как бьются, попав на крючок, окуни, голавли, лещи.
     - Вот ты сердишься, когда тебя дедушко высекет,- утешительно говорил он.- Сердиться тут, сударик, никак не надобно, это тебя для науки секут, и это сеченье - детское! А вот госпожа моя Татьян Лексевна - ну, она секла знаменито! У неё для того нарочный человек был, Христофором звали, такой мастак в деле своём, что его, бывало, соседи из других усадеб к себе просят у барыни-графини: отпустите, сударыня Татьян Лексевна, Христофора дворню посечь! И отпускала.
     Он безобидно и подробно рассказывал, как барыня, в кисейном белом платье и воздушном платочке небесного цвета, сидела на крылечке с колонками, в красном креслице, а Христофор стегал перед нею баб и мужиков.
     - И был, сударик, Христофор этот, хоша рязанской, ну вроде цыгана али хохла, усы у него до ушей, а рожа - синяя, бороду брил. И не то он - дурачок, не то притворялся, чтобы лишнего не спрашивали. Бывало, в кухне нальёт воды в чашку, поймает муху, а то - таракана, жука какого и - топит их прутиком, долго топит. А то - собственную серую изымет из-за шиворота - её топит...
     Такие и подобные рассказы были уже хорошо знакомы мне, я много слышал их из уст бабушки и деда. Разнообразные, они все странно схожи один с другим: в каждом мучили человека, издевались над ним, гнали его. Мне надоели эти рассказы, слушать их не хотелось, и я просил извозчика:
     - Расскажи другое!
     Он собирал все свои морщины ко рту, потом поднимал их до глаз и соглашался:
     - Ладно, жадный,- другое. Вот был у нас повар...
     - У кого?
     - У графини Татьян Лексевны.
     - Зачем ты её зовешь Татьян? Разве она мужчина?
     Он смеялся тоненько.
     - Конешно - барыня она, однако - были у ней усики. Чёрненькие,- она из чёрных немцев родом, это народец вроде арапов. Так вот - повар: это, сударик, будет смешная история...
     Смешная история заключалась в том, что повар испортил кулебяку и его заставили съесть её всю сразу; он съел и захворал.
     Я сердился:
     - Это вовсе не смешно!
     - А что смешно? Ну-ко, скажи!
     - Я не знаю...
     - Тогда - молчи!
     Он снова плёл скучную паутину.
     Иногда, по праздникам, приходили гости братья - печальный и ленивый Саша Михаилов, аккуратный, всезнающий Саша Яковов. Однажды, путешествуя втроём по крышам построек, мы увидали на дворе Бетленга барина в меховом зелёном сюртуке; сидя на куче дров у стены, он играл со щенками; его маленькая, лысая, желтая голова была непокрыта. Кто-то из братьев предложил украсть одного щенка, и тотчас составился остроумный план кражи; братья сейчас же выйдут на улицу к воротам Бетленга, я испугаю барина, а когда он, в испуге, убежит, они ворвутся во двор и схватят щенка.
     - Как испугать?
     Один из братьев предложил:
     - Ты поплюй ему на лысину!
     Велик ли грех наплевать человеку на голову? Я многократно слышал и сам видел, что с ним поступают гораздо хуже, и, конечно, я честно выполнил взятую на себя задачу.
     Был великий шум и скандал, на двор к нам пришла из дома Бетленга целая армия мужчин и женщин, её вёл молодой, красивый офицер, и так как братья в момент преступления смирно гуляли по улице, ничего не зная о моем диком озорстве,- дедушка выпорол одного меня, отменно удовлетворив этим всех жителей Бетленгова дома.
     Когда я, побитый, лежал в кухне на полатях, ко мне влез празднично одетый и весёлый дядя Пётр.
     - Это ты ловко удумал, сударик! - шептал он.- Так ему и надо, старому козлу, так его,- плюй на них! Ещё бы - камнем по гнилой-то башке!
     Предо мною стояло круглое, безволосое, ребячье лицо барина, я помнил, как он, подобно щенку тихонько и жалобно взвизгивал, отирая жёлтую лысину маленькими ручками, мне было нестерпимо стыдно, я ненавидел братьев, но - всё это сразу забылось, когда я разглядел плетёное лицо извозчика: оно дрожало так же пугающе противно, как лицо деда, когда он сёк меня.
     - Уйди! - закричал я, сталкивая Петра руками и ногами.
     Он захихикал, замигал и слез с полатей.
     С той поры у меня пропало желание разговаривать с ним, я стал избегать его и, в то же время, начал подозрительно следить за извозчиком, чего-то смутно ожидая.
     Вскоре после истории с барином случилась ещё одна. Меня давно уже занимал тихий дом Овсянннкова, мне казалось, что в этом сером доме течёт особенная, таинственная жизнь сказок.
     В доме Бетленга жили шумно и весело, в нём было много красивых барынь, к ним ходили офицеры, студенты, всегда там смеялись, кричали и пели, играла музыка. И самое лицо дома было весёлое, стёкла окон блестели ясно, зелень цветов за ними была разнообразно ярка. Дедушка не любил этот дом.
     - Еретики, безбожники,- говорил он о всех его жителях, а женщин называл гадким словом, смысл которого дядя Пётр однажды объяснил мне тоже очень гадко и злорадно.
     Строгий и молчаливый дом Овсянникова внушал деду почтение.
     Этот одноэтажный, но высокий дом вытянулся во двор, заросший дёрном, чистый и пустынный, с колодцем среди него, под крышей на двух столбиках. Дом точно отодвинулся с улицы, прячась от неё. Три его окна, узкие и прорезанные арками, были высоко над землёй, и стёкла в них - мутные, окрашены солнцем в радугу. А по другую сторону ворот стоял амбар, совершенно такой же по фасаду, как и дом, тоже с тремя окнами, но фальшивыми: на серую стену набиты наличники, и в них белой краской нарисованы переплёты рам. Эти слепые окна были неприятны, и весь амбар снова намекал, что дом хочет спрятаться, жить незаметно. Что-то тихое и обиженное или тихое и гордое было во всей усадьбе, в её пустых конюшнях, в сараях с огромными воротами и тоже пустых.
     Иногда по двору ходил, прихрамывая, высокий старик, бритый, с белыми усами, волосы усов торчали, как иголки. Иногда другой старик, с баками и кривым носом, выводил из конюшни серую длинноголовую лошадь; узкогрудая, на тонких ногах, она, выйдя на двор, кланялась всему вокруг, точно смиренная монахиня. Хромой звонко шлёпал её ладонью, свистел, шумно вздыхал, потом лошадь снова прятали в тёмную конюшню. И мне казалось, что старик хочет уехать из дома, но не может, заколдован.
     Почти каждый день на дворе, от полудня до вечера, играли трое мальчиков; одинаково одетые в серые куртки и штаны, в одинаковых шапочках, круглолицые, сероглазые, похожие друг на друга до того, что я различал их только по росту.
     Я наблюдал за ними в щели забора, они не замечали меня, а мне хотелось, чтобы заметили. Нравилось мне, как хорошо, весело и дружно они играют в незнакомые игры, нравились их костюмы, хорошая заботливость друг о друге, особенно заметная в отношении старших к маленькому брату, смешному и бойкому коротышке. Если он падал - они смеялись, как всегда смеются над упавшим, но смеялись не злорадно, тотчас же помогали ему встать, а если он выпачкал руки или колена, они вытирали пальцы его и штаны листьями лопуха, платками, а средний мальчик добродушно говорил:
     - Вот ус неуклюзый!..
     Они никогда не ругались друг с другом, не обманывали один другого, и все трое были очень ловки, сильны, неутомимы. Однажды я влез на дерево и свистнул им,- они остановились там, где застал их свист, потом сошлись не торопясь и, поглядывая на меня, стали о чём-то тихонько совещаться. Я подумал, что они станут швырять в меня камнями, спустился на землю, набрал камней в карманы, за пазуху и снова влез на дерево, но они уже играли далеко от меня в углу двора и, видимо, забыли обо мне. Это было грустно, однако мне не хотелось начать войну первому, а вскоре кто-то крикнул им в форточку окна:
     - Дети,- марш домой!
     Они пошли не торопясь и покорно, точно гуси.
     Много раз сидел я на дереве над забором, ожидая, что вот они позовут меня играть с ними,- а они не звали. Мысленно я уже играл с ними, увлекаясь иногда до того, что вскрикивал и громко смеялся; тогда они, все трое, смотрели на меня, тихонько говоря о чём-то, а я, сконфуженный, спускался на землю.
     Однажды они начали игру в прятки, очередь искать выпала среднему, он встал в угол за амбаром и стоял честно, закрыв глаза руками, не подглядывая, а братья его побежали прятаться. Старший быстро и ловко залез в широкие пошевни, под навесом амбара, а маленький, растерявшись, смешно бегал вокруг колодца не видя, куда девать себя.
     - Раз,- кричал старший,- два...
     Маленький вспрыгнул на сруб колодца, схватился за верёвку, забросил ноги в пустую бадью, и бадья, глухо постукивая по стенкам сруба, исчезла.
     Я обомлел, глядя, как быстро и бесшумно вертится хорошо смазанное колесо, но быстро понял, чтО может быть, и соскочил к ним во двор, крича:
     - Упал в колодезь!..
     Средний мальчик подбежал к срубу в одно время со мной, вцепился в веревку, его дернуло вверх, обожгло ему руки, но я уже успел перенять верёвку, а тут подбежал старший; помогая мне вытягивать бадью, он сказал:
     - Тихонько, пожалуйста!..
     Мы быстро вытянули маленького, он тоже был испуган; с пальцев правой руки его капала кровь, щека тоже сильно ссажена, был он по пояс мокрый, бледен до синевы, но улыбался, вздрагивая, широко раскрыв глаза, улыбался и тянул:
     - Ка-ак я па-ада-ал...
     - Ты с ума сосол, вот сто,- сказал средний, обняв его и стирая платком кровь с лица, а старший, нахмурясь, говорил:
     - Идём, всё равно не скроешь...
     - Вас будут бить?- спросил я.
     Он кивнул головой, потом сказал, протянув мне руку:
     - Ты очень быстро прибежал!
     Обрадованный похвалой, я не успел взять его руку, а он уже снова говорил среднему брату:
     - Идем, он простудится! Мы скажем, что он упал, а про колодезь - не надо!
     - Да, не надо,- согласился младший, вздрагивая.- Это я упал в лужу, да?
     Они ушли.
     Всё это разыгралось так быстро, что когда я взглянул на сучок, с которого соскочил во двор, он еще качался, сбрасывая жёлтый лист.
     С неделю братья не выходили во двор, а потом явились более шумные, чем прежде; когда старший увидал меня на дереве, он крикнул ласково:
     - Иди к нам!
     Мы забрались под навес амбара, в старые пошевни, и, присматриваясь друг ко другу, долго беседовали.
     - Били вас? - спросил я.
     - Досталось,- ответил старший.
     Трудно было поверить, что этих мальчиков тоже бьют, как меня, было обидно за них.
     - Зачем ты ловишь птиц? - спрашивал младший.
     - Они поют хорошо.
     - Нет. ты не лови, пускай лучше они летают, как хотят...
     - Ну, ладно, не буду!
     - Только ты прежде поймай одну и подари мне.
     - Тебе - какую?
     - Весёлую. И в клетке.
     - Значит - это чиж.
     - Коска съест,- сказал младший.- И папа не позволит.
     Старший согласился:
     - Не позволит...
     - А мать у вас есть?
     - Нет,- сказал старший, но средний поправил его:
     - Есть, только - другая, не наша, а нашей - нет, она померла.
     - Другая называется - мачеха,- сказал я; старший кивнул головою:
     - Да.
     И все трое задумались, отемнели.
     По сказкам бабушки я знал, что такое мачеха, и мне была понятна эта задумчивость. Они сидели плотно друг с другом, одинаковые, точно цыплята; а я вспомнил ведьму-мачеху, которая обманом заняла место родной матери, и пообещал им:
     - Ещё вернётся родная-то, погодите!
     Старший пожал плечами:
     - Если умерла? Этого не бывает...
     Не бывает? Господи, да сколько же раз мёртвые, даже изрубленные на куски, воскресали, если их спрыснуть живою водой, сколько раз смерть была не настоящая, не божья, а от колдунов и колдуний!
     Я начал возбуждённо рассказывать им бабушкины истории; старший сначала всё усмехался и говорил тихонько:
     - Это мы знаем, это - сказки...
     Его братья слушали молча, маленький - плотно сжав губы и надувшись, а средний, опираясь локтем в колено,- наклонился ко мне и пригибал брата рукою, закинутой за шею его.
     Уже сильно завечерело, красные облака висели над крышами, когда около нас явился старик с белыми усами, в коричневой, длинной, как у попа, одежде и в меховой, мохнатой шапке.
     - Это кто такое? - спросил он, указывая на меня пальцем.
     Старший мальчик встал и кивнул головою на дедов дом:
     - Он - оттуда...
     - Кто его звал?
     Мальчики, все сразу, молча вылезли из пошевней и пошли домой, снова напомнив мне покорных гусей.
     Старик крепко взял меня за плечо и повёл по двору к воротам; мне хотелось плакать от страха пред ним, но он шагал так широко и быстро, что я не успел заплакать, как уже очутился на улице, а он, остановясь в калитке, погрозил мне пальцем и сказал:
     - Не смей ходить ко мне!
     Я рассердился:
     - Вовсе я не к тебе хожу, старый чёрт!
     Длинной рукою своей он снова схватил меня и повёл по тротуару, спрашивая, точно молотком колотя по голове моей:
     - Твой дед дома?
     На моё горе дед оказался дома; он встал пред грозным стариком, закинув голову, высунув бородку вперёд, и торопливо говорил, глядя в глаза, тусклые и круглые, как семишники:
     - Мать у него - в отъезде, я человек занятой,лядеть за ним некому,- уж вы простите, полковник!
     Полковник крякнул на весь дом, повернулся, как деревянный столб, и ушёл, а меня, через некоторое время, выбросило на двор, в телегу дяди Петра.
     - Опять нарвался, сударик? - спрашивал он, распрягая лошадь.- За что бит?
     Когда я рассказал ему - за что, он вспыхнул и зашипел:
     - А ты на што подружился с ними? Они - барчуки-змеёныши; вон как тебя за них! Ты теперь сам их отдуй - чего глядеть!
     Он шипел долго; обозлённый побоями, я сначала слушал его сочувственно, но его плетёное лицо дрожало всё неприятней и напомнило мне, что мальчиков тоже побьют и что они предо мной неповинны.
     - Их бить - не нужно, они хорошие, а ты врешь всё,- сказал я.
     Он поглядел на меня и неожиданно крикнул:
     - Пошёл прочь с телеги!
     - Дурак ты! - крикнул я, соскочив на землю.
     Он стал бегать за мною по двору, безуспешно пытаясь поймать, бегал и неестественно кричал:
     - Дурак я? Вру я? Так я ж тебя...
     На крыльцо кухни вышла бабушка, я сунулся к ней, а он начал жаловаться:
     - Никакого житья нет мне от парнишки! Я его до пяти раз старше, а он меня - по матушке и всяко... и вралём...
     Когда в глаза мне лгали, я терялся и глупел от удивления; потерялся и в эту минуту, но бабушка твёрдо сказала:
     - Ну, это ты, Пётр, и впрямь врешь,- зазорно он тебя не ругал!
     Дедушка поверил бы извозчику.
     С того дня у нас возникла молчаливая, злая война: он старался будто нечаянно толкнуть меня, задеть вожжами, выпускал моих птиц, однажды стравил их кошке и по всякому поводу жаловался на меня деду, всегда привирая, а мне всё чаще казалось, что он такой же мальчишка, как я, только наряжен стариком. Я расплетал ему лапти, незаметно раскручивал ч надрывал оборы, и они рвались, когда Пётр обувался; однажды насыпал в шапку ему перцу, заставив целый час чихать, вообще старался, по мере сил и разумения, не остаться в долгу у него. По праздникам он целые дни зорко следил за мною и не однажды ловил меня на запрещённом - на сношениях с барчуками; ловил и шёл ябедничать к деду.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ]

/ Полные произведения / Горький М. / Детство


Смотрите также по произведению "Детство":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis