Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Горький М. / Детство

Детство [6/13]

  Скачать полное произведение

    - Ой, как сёдни устала я! Уж, видно, не помолясь лягу...
     Дед водил меня в церковь: по субботам - ко всенощной, по праздникам - к поздней обедне. Я и во храме разделял, когда какому богу молятся: всё, что читают священник и дьячок,- это дедову богу, а певчие поют всегда бабушкину.
     Я, конечно, грубо выражаю то детское различие между богами, которое, помню, тревожно раздвояло мою душу, но дедов бог вызывал у меня страх и неприязнь: он не любил никого, следил за всем строгим оком, он, прежде всего, искал и видел в человеке дурное, злое, грешное. Было ясно, что он не верит человеку, всегда ждёт покаяния и любит наказывать.
     В те дни мысли и чувства о боге были главной пищей моей души, самым красивым в жизни,- все же иные впечатления только обижали меня своей жестокостью и грязью, возбуждая отвращение и грусть. Бог был самым лучшим и светлым из всего, что окружало меня,- бог бабушки, такой милый друг всему живому. И, конечно, меня не мог не тревожить вопрос: как же это дед не видит доброго бога? Меня не пускали гулять на улицу, потому что она слишком возбуждала меня, я точно хмелел от её впечатлений и почти всегда становился виновником скандалов и буйств. Товарищей у меня не заводилось, соседские ребятишки относились ко мне враждебно; мне не нравилось, что они зовут меня Кашириным, а они, замечая это, тем упорнее кричали друг другу:
     - Кощея Каширина внучонок вышел, глядите!
     - Валяй его!
     И начиналась драка.
     Был я не по годам силён и в бою ловок,- это признавали сами же враги, всегда нападавшие на меня кучей. Но всё-таки улица всегда била меня, и домой я приходил обыкновенно с расквашенным носом, рассечёнными губами и синяками на лице, оборванный, в пыли.
     Бабушка встречала меня испуганно, соболезнуя:
     - Что, редькин сын, опять дрался? Да что же это такое, а? Как я тебя начну, с руки на руку...
     Мыла мне лицо, прикладывала к синякам бодягу, медные монеты или свинцовую примочку и уговаривала:
     - Ну, что ты всё дерёшься? Дома смирный, а на улице ни на что не похож! Бесстыдник. Вот скажу дедушке, чтоб он не выпускал тебя...
     Дедушка видел мои синяки, но никогда не ругался, только крякал и мычал:
     - Опять с медалями? Ты у меня, Аника-воин, не смей на улицу бегать, слышишь!
     Меня и не тянула улица, если на ней было тихо, но когда я слышал весёлый ребячий гам, то убегал со двора, не глядя на дедов запрет. Синяки и ссадины не обижали, но неизменно возмущала жестокость уличх забав,- жестокость, слишком знакомая мне, доводившая до бешенства. Я не мог терпеть, когда ребята стравливали собак или петухов, истязали кошек, гоняли еврейских коз, издевались над пьяными нищими и блаженным Игошей Смерть в Кармане.
     Это был высокий, сухой и копчёный человек, в тяжёлом тулупе из овчины, с жёсткими волосами на костлявом, заржавевшем лице. Он ходил по улице согнувшись, странно качаясь, и молча, упорно смотрел в землю под ноги себе. Его чугунное лицо, с маленькими грустными глазами, внушало мне боязливое почтение - думалось, что этот человек занят серьёзным делом, он чего-то ищет, и мешать ему не надобно. Мальчишки бежали за ним, лукая камнями в сутулую спину. Он долго как бы не замечал их и не чувствовал боли ударов, но вот остановился, вскинул голову в мохнатой шапке, поправил шапку судорожным движением руки и оглядывается, словно только что проснулся.
     - Игоша Смерть в Кармане! Игош, куда идешь? Гляди - смерть в кармане! - кричат мальчишки.
     Он хватался рукою за карман, потом, быстро наклонясь, поднимал с земли камень, чурку, ком сухой грязи и, неуклюже размахивая длинной рукою, бормотал ругательство. Ругался он всегда одними и теми же тремя погаными словами,- в этом отношении мальчишки были неизмеримо богаче его. Иногда он гнался за ними, прихрамывая; длинный тулуп мешал ему бежать, он падал на колени, упираясь в землю чёрными руками, похожими на сухие сучки. Ребятишки садили ему в бока и спину камни, наиболее смелые подбегали вплоть и отскакивали, высыпав на голову его пригоршни пыли.
     Другим и, может быть, ещё более тяжким впечатлением улицы был мастер Григорий Иванович. Он совсем ослеп и ходил по миру, высокий, благообразный, немой. Его водила под руку маленькая серая старушка; останавливаясь под окнами, она писклявым голосом тянула, всегда глядя куда-то вбок:
     - Подайте, Христа ради, слепому, убогому...
     А Григорий Иванович молчал. Чёрные очки его смотрели прямо в стену дома, в окно, в лицо встречного; насквозь прокрашенная рука тихонько поглаживала широкую бороду, губы его были плотно сжаты. Я часто видел его, но никогда не слыхал ни звука из этих сомкнутых уст, и молчание старика мучительно давило меня. Я не мог подойти к нему, никогда не подходил, а напротив, завидя его, бежал домой и говорил бабушке:
     - Григорий ходит по улице!
     - Ну? - беспокойно и жалостно восклицала она. - На-ко, беги, подай ему!
     Я отказывался грубо и сердито. Тогда она сама шла за ворота и долго разговаривала с ним, стоя на тротуаре. Он усмехался, тряс бородой, но сам говорил мало, односложно.
     Иногда бабушка, зазвав его в кухню, поила чаем, кормила. Как-то раз он спросил: где я? Бабушка позвала меня, но я убежал и спрятался в дровах. Не мог я подойти к нему - было нестерпимо стыдно пред ним, и я знал, что бабушке - тоже стыдно. Только однажды говорили мы с нею о Григории: проводив его за ворота, она шла тихонько по двору и плакала, опустив голову. Я подошел к ней, взял её руку. - Ты что же бегаешь от него? - тихо спросила она. - Он тебя любит, он хороший ведь...
     - Отчего дедушка не кормит его? - спросил я.
     - Дедушка-то?
     Она остановилась, прижала меня к себе и почти шёпотом, пророчески сказала:
     - Помяни моё слово: горестно накажет нас господь за этого человека! Накажет...
     Она не ошиблась: лет через десять, когда бабушка уже успокоилась навсегда, дед сам ходил по улицам города нищий и безумный, жалостно выпрашивая под окнами:
     - Повара мои добрые, подайте пирожка кусок, пирожка-то мне бы! Эх вы-и...
     Прежнего от него только и осталось, что это горькое, тягучее, волнующее душу:
     - Эх вы-и...
     Кроме Игоши и Григория Ивановича, меня давила, изгоняя с улицы, распутная баба Ворониха. Она появлялась в праздники, огромная, растрёпанная, пьяная. Шла она какой-то особенной походкой, точно не двигая ногами, не касаясь земли, двигалась, как туча, и орала похабные песни. Все встречные прятались от неё, заходя в ворота домов, за углы, в лавки,- она точно мела улицу. Лицо у неё было почти синее, надуто, как пузырь, большие, серые глаза страшно и насмешливо вытаращены. А иногда она выла, плакала:
     - Деточки мои, где вы?
     Я спрашивал бабушку: что это?
     - Нельзя тебе знать! - ответила она угрюмо, но всё-таки рассказала кратко: был у этой женщины муж, чиновник Воронов, захотелось ему получить другой, высокий чин, он и продал жену начальнику своему, а тот её увёз куда-то, и два года она дома не жила. А когда воротилась, дети её - мальчик и девочка - померли уже, муж проиграл казённые деньги и сидел в тюрьме. И вот с горя женщина начала пить, гулять, буянить. Каждый праздник к вечеру её забирает полиция...
     Нет, дома было лучше, чем на улице. Особенно хороши были часы после обеда, когда дед уезжал в мастерскую дяди Якова, а бабушка, сидя у окна, рассказывала мне интересные сказки, истории, говорила про отца моего.
     Скворцу, отнятому ею у кота, она обрезала сломанное крыло, а на место откушенной ноги ловко пристроила деревяшку и, вылечив птицу, учила её говорить. Стоит, бывало, целый час перед клеткой на косяке окна - большой такой, добрый зверь - и густым голосом твердит переимчивой, чёрной, как уголь, птице:
     - Ну, проси: скворушке - кашки!
     Скворец, скосив на неё круглый, живой глаз юмориста, стучит деревяшкой о тонкое дно клетки, вытягивает шею и свистит иволгой, передразнивает сойку, кукушку, старается мяукнуть кошкой, подражает вою собаки, а человечья речь - не даётся ему.
     - Да ты не балуй! - серьёзно говорит ему бабушка. - Ты говори: скворушке - кашки!
     Чёрная обезьяна в перьях оглушительно орёт что-то похожее на слова бабушки,- старуха смеётся радостно, даёт птице просяной каши с пальца и говорит:
     - Я тебя, шельму, знаю; притворяшка ты - всё можешь, всё умеешь!
     И ведь выучила скворца: через некоторое время он довольно ясно просил каши, а завидя бабушку, тянул что-то похожее на - "Дра-астуй..."
     Сначала он висел в комнате деда, но скоро дед изгнал его к нам, на чердак, потому что скворец выучился дразнить дедушку; дед внятно произносит слова молитв, а птица, просунув восковой жёлтый нос между палочек клетки, высвистывает:
     - Тью, тью, тью-иррь, ту-иррь, ти-и-ррь, тью-уу!
     Деду показалось обидным это; однажды он, прервав молитву, топнул ногой и закричал свирепо:
     - Убери его, дьявола,- убью!
     Много было интересного в доме, много забавного, но порою меня душила неотразимая тоска, весь я точно наливался чем-то тяжким и подолгу жил, как в глубокой тёмной яме, потеряв зрение, слух и все чувства, слепой и полумертвый... VIII
     Дед неожиданно продал дом кабатчику, купив другой, по Канатной улице; немощёная, заросшая травою, чистая и тихая, она выходила прямо в поле и была снизана из маленьких, пёстро окрашенных домиков.
     Новый дом был нарядней, милей прежнего; его фасад покрашен тёплой и спокойной тёмно-малиновой краской; на нём ярко светились голубые ставни трёх окон и одинарная решётчатая ставня чердачного окна; крышу с левой стороны красиво прикрывала густая зелень вяза и липы. На дворе и в саду было множество уютных закоулков, как будто нарочно для игры в прятки. Особенно хорош сад, небольшой, но густой, и приятно запутанный; в одном углу его стояла маленькая, точно игрушка, баня; в другом была большая довольно глубокая яма; она заросла бурьяном, а из него торчали толстые головни, остатки прежней, сгоревшей бани. Слева сад ограждала стена конюшен полковника Овсянникова, справа - постройки Бетленга; в глубине он соприкасался. с усадьбой молочницы Петровны, бабы толстой, красной, шумной, похожей на колокол; её домик, осевший в землю, тёмный и ветхий, хорошо покрытый мхом, добродушно смотрел двумя окнами в поле, исковырянное глубокими оврагами, с тяжёлой синей тучей леса вдали; по полю целый день двигались, бегали солдаты; в косых лучах осеннего солнца сверкали белые молнии штыков.
     Весь дом был тесно набит невиданными мною людями: в передней половине жил военный из татар, с маленькой, круглой женою; она с утра до вечера кричала, смеялась, играла на богато украшенной гитаре и высоким, звонким голосом пела чаще других задорную песню:
     Одна любишь - не рада,
     Искать другую надо!
     Умей её найти.
     И ждёт тебя награда,
     На верном сём пути!
     О-о, са-ладкая нагр-рада-а!
     Военный, круглый, как шар, сидя у окна, надувал синее лицо и, весело выкатывая какие-то рыжие глаза, непрерывно курил трубку, кашлял странным, собачьим звуком:
     - Вух, вух-вух-хх...
     В тёплой пристройке над погребом и конюшней помещались двое ломовых извозчиков: маленький, сивый дядя Петр, немой племянник его Стёпа, гладкий, литой парень, с лицом, похожим на поднос красной меди,- и невесёлый, длинный татарин Валей, денщик. Всё это были люди новые, богатые незнакомым для меня.
     Но особенно крепко захватил и потянул меня к себе нахлебник Хорошее Дело. Он снимал в задней половине дома комнату рядом с кухней, длинную, в два окна - в сад и на двор.
     Это был худощавый, сутулый человек, с белым лицом в чёрной раздвоенной бородке, с добрыми глазами, в очках. Был он молчалив, незаметен и, когда его приглашали обедать, чай пить, неизменно отвечал:
     - Хорошее дело.
     Бабушка так и стала звать его в глаза и за глаза.
     - Лёнька, кричи Хорошее Дело чай пить! Вы, Хорошее Дело, что мало кушаете?
     Вся комната его была заставлена и завалена какими-то ящиками, толстыми книгами незнакомой мне гражданской печати; всюду стояли бутылки с разноцветными жидкостями, куски меди и железа, прутья свинца. С утра до вечера он, в рыжей кожаной куртке, в серых клетчатых штанах, весь измазанный какими-то красками, неприятно пахучий, встрёпанный и неловкий, плавил свинец. паял какие-то медные штучки, что-то взвешивал на маленьких весах, мычал, обжигал пальцы и торопливо дул на них, подходил, спотыкаясь, к чертежам на стене и, протерев очки, нюхал чертежи, почти касаясь бумаги тонким и прямым, странно белым носом. А иногда вдруг останавливался среди комнаты или у окна и долго стоял, закрыв глаза, подняв лицо, остолбеневший, безмолвный.
     Я влезал на крышу сарая и через двор наблюдал за ним в открытое окно, видел синий огонь спиртовой лампы на столе, тёмную фигуру; видел, как он пишет что-то в растрёпанной тетради, очки его блестят холодно и синевато, как льдины; колдовская работа этого человека часами держала меня на крыше, мучительно разжигая любопытство.
     Иногда он, стоя в окне, как в раме, спрятав руки за спину, смотрел прямо на крышу, но меня как будто не видел, и это очень обижало. Вдруг отскакивал к столу и, согнувшись вдвое, рылся на нём.
     Я думаю, что я боялся бы его, будь он богаче, лучше одет, но он был беден: над воротником его куртки торчал измятый, грязный ворот рубахи, штаны - в пятнах и заплатах, на босых ногах - стоптанные туфли. Бедные - не страшны, не опасны, в этом меня незаметно убедило жалостное отношение к ним бабушки и презрительное - со стороны деда.
     Никто в доме не любил Хорошее Дело; все говорили о нём посмеиваясь; весёлая жена военного звала его "меловой нос", дядя Пётр - аптекарем и колдуном, дед - чернокнижником, фармазоном.
     - Чего он делает? - спросил я бабушку. Она строго откликнулась:
     - Не твоё дело; молчи знай...
     Однажды, собравшись, с духом, я подошёл к его окну и спросил, едва скрывая волнение:
     - Ты чего делаешь?
     Он вздрогнул, долго смотрел на меня поверх очков и, протянув мне руку в язвах и шрамах ожогов, сказал:
     - Влезай...
     То, что он предложил войти к нему не через дверь, а через окно, ещё более подняло его в моих глазах. Он сел на ящик, поставил меня перед собой, отодвинул, придвинул снова и наконец спросил негромко:
     - Ты откуда?
     Это было странно: я четыре раза в день сидел в кухне за столом около него! Я ответил:
     - Здешний внук...
     - Ага, да,- сказал он, осматривая свой палец, и замолчал.
     Тогда я счёл возможным пояснить ему:
     - Я не Каширин, а - ПешкОв...
     - ПЕшков? - неверно повторил он.- Хорошее дело.
     Отодвинул меня в сторону, поднялся и, уходя к столу сказал:
     - Ну, сиди смирно...
     Я сидел долго-долго, наблюдая, как он скоблит рашпилем кусок меди, зажатый в тиски; на картон под тисками падают золотые крупинки опилок. Вот он собрал их в горсть, высыпал в толстую чашку, прибавил к ним из баночки пыли, белой, как соль, облил чем-то из тёмной бутылки,- в чашке зашипело, задымилось, едкий запах бросился в нос мне, я закашлялся, замотал головою, а он, колдун, хвастливо спросил:
     - Скверно пахнет?
     - Да!
     - То-то же! Это, брат, весьма хорошо!
     "Чем хвастается!" - подумалось мне, и я строго сказал:
     - Если скверно, так уж не хорошо...
     - Ну? - воскликнул он, подмигивая.- Это, брат, не всегда, однако! А ты в бабки играешь?
     - В козны?
     - В козны, да?
     - Играю.
     - Хочешь - налиток сделаю? Хорошая битка будет!
     - Хочу. - Неси давай бабку.
     Он снова подошел ко мне, держа дымящуюся чашку в руке, заглядывая в неё одним глазом, подошел и сказал:
     - Я тебе налиток сделаю; а ты за это не ходи ко мне,- хорошо?
     Это меня прежестоко обидело.
     - Я и так не приду никогда...
     Обиженный, я ушел в сад; там возился дедушка, обкладывая навозом корни яблонь; осень была, уже давно начался листопад.
     - Ну-ко, подстригай малину,- сказал дед, подавая мне ножницы.
     Я спросил его:
     - Хорошее Дело чего строит?
     - Горницу портит,- сердито ответил он.- Пол прожёг, обои попачкал, ободрал. Вот скажу ему - съезжал бы!
     - Так и надо,- согласился я, принимаясь остригать сухие лозы малинника.
     Но я - поспешил.
     Дождливыми вечерами, если дед уходил из дома, бабушка устраивала в кухне интереснейшие собрания, приглашая пить чай всех жителей: извозчиков, денщика; часто являлась бойкая Петровна, иногда приходила даже весёлая постоялка, и всегда в углу, около печи, неподвижно и немотно торчал Хорошее Дело. Немой Стёпа играл с татарином в карты; Валей хлопал ими по широкому носу немого и приговаривал:
     - Аш-шайтан!
     Дядя Пётр приносил огромную краюху белого хлеба и варенье "семечки" в большой глиняной банке, резал хлеб ломтями, щедро смазывал их вареньем и раздавал всем эти вкусные малиновые ломти, держа их на ладони, низко кланяясь.
     - Пожалуйте-ко милостью, покушайте! - ласково просил он, а когда у него брали ломоть, он внимательно осматривал свою тёмную ладонь и, заметя на ней капельку варенья, слизывал его языком.
     Петровна приносила вишнёвую наливку в бутылке, весёлая барыня - орехи и конфетти. Начинался пир горой, любимое бабушкино удовольствие.
     Спустя некоторое время после того, как Хорошее Дело предложил мне взятку за то, чтоб я не ходил к нему в гости, бабушка устроила такой вечер. Сыпался и хлюпал неуёмный осенний дождь, ныл ветер, шумели деревья, царапая сучьями стену, - в кухне было тепло, уютно, все сидели близко друг ко другу, все были как-то особенно мило тихи, а бабушка на редкость щедро рассказывала сказки, одна другой лучше.
     Она сидела на краю печи, опираясь ногами о приступок, наклонясь к людям, освещенным огнём маленькой жестяной лампы; уж это всегда, если она была в ударе, она забиралась на печь, объясняя:
     - Мне сверху надо говорить,- сверху-то лучше!
     Я поместился у ног её, на широком приступке, почти над головою Хорошего Дела. Бабушка сказывала хорошую историю про Ивана-воина и Мирона-отшельника; мерно лились сочные, веские слова:
     Жил-был злой воевода Гордион,
     Чёрная душа, совесть каменная;
     Правду он гнал, людей истязал,
     Жил во зле, словно сыч в дупле.
     Пуще же всего невзлюбил Гордион
     Старца Мирона-отшельника,
     Тихого правды защитника,
     Миру добродея бесстрашного.
     Кличет воевода верного слугу,
     Храброго Иванушку-воина:
     - Подь-ка, Иванко, убей старика,
     Старчища Мирона кичливого!
     Подь да сруби ему голову,
     Подхвати её за сиву бороду,
     Принеси мне, я собак прокормлю!
     Пошёл Иван, послушался.
     Идет Иван, горько думает:
     "Не сам иду - нужда ведёт!
     Знать, такая мне доля от господа"
     Спрятал вострый меч Иван под полу,
     Пришёл, поклонился отшельнику:
     - Всё ли ты здоров, честной старичок?
     Как тебя, старца, господь милует? -
     Тут прозорливец усмехается,
     Мудрыми устами говорит ему:
     - Полно-ка, Иванушко, правду-то скрывать!
     Господу богу - всё ведомо.
     Злое и доброе - в его руке!
     Знаю ведь, пошто ты пришел ко мне! -
     Стыдно Иванке пред отшельником,
     А и боязно Ивану ослушаться.
     Вынул он меч из кожаных ножон,
     Вытер железо широкой полой.
     - Я было, Мироне, хотел тебя убить
     Так, чтобы ты и меча не видал.
     Ну, а теперь - молись господу,
     Молись ты ему в останний раз
     За себя, за меня, за весь род людской,
     А после я тебе срублю голову!.. -
     Стал на коленки старец Мирон,
     Встал он тихонько под дубок молодой,
     Дуб перед ним преклоняется.
     Старец говорит, улыбаючись:
     - Ой, Иван, гляди - долго ждать тебе!
     Велика молитва за весь род людской!
     Лучше бы сразу убить меня,
     Чтобы тебе лишнего не маяться! -
     Тут Иван сердито прихмурился,
     Тут он глупенько похвастался:
     - Нет, уж коли сказано - так сказано!
     Ты знай молись, я хоть век подожду! -
     Молится отшельник до вечера,
     С вечера он молится до утренней зари,
     С утренней зари он вплоть до ночи,
     С лета он молится опять до весны.
     Молится Мироне год за годом,
     Дуб-от молодой стал до облака,
     С жёлудя его густо лес пошёл,
     А святой молитве всё нет конца!
     Так они по сей день и держатся:
     Старче всё тихонько богу плачется,
     просит у бога людям помощи,
     У преславной богородицы - радости,
     А Иван-от воин стоит около,
     Меч его давно в пыль рассыпался,
     Кованы доспехи съела ржавчина,
     Добрая одёжа поистлела вся.
     Зиму и лето гол стоит Иван,
     Зной его сушит - не высушит,
     Гнус ему кровь точит - не выточит,
     Волки, медведи - не трогают,
     Вьюги да морозы - не для него.
     Сам-от он не в силе с места двинуться,
     Ни руки поднять и ни сла сказать, Это, вишь, ему в наказанье дано:
     Злого бы приказу не слушался,
     За чужую совесть не прятался!
     А молитва старца за нас, грешников,
     И по сей добрый час течёт ко господу,
     Яко светлая река в окиян-море!
     Уже в начале рассказа бабушки я заметил, что Хорошее Дело чем-то обеспокоен: он странно, судорожно двигал руками, снимал и надевал очки, помахивал ими в меру певучих слов, кивал головою, касался глаз, крепко нажимая их пальцами, и всё вытирал быстрым движением ладони лоб и щёки, как сильно вспотевший. Когда кто-либо из слушателей двигался, кашлял, шаркал ногами, нахлебник строго шипел:
     - Шш!
     А когда бабушка замолчала, он бурно вскочил и, размахивая руками, как-то неестественно закружился, забормотал:
     - Знаете, это удивительно, это надо записать, непременно! Это - страшно верное, наше...
     Теперь ясно было видно, что он плачет,- глаза его были полны слёз; они выступали сверху и снизу, глаза купались в них; это было странно и очень жалостно. Он бегал но кухне, смешно, неуклюже подпрыгивая, размахивал очками перед носом своим, желая надеть их, и всё не мог зацепить проволоку за уши. Дядя Пётр усмехался, поглядывая на него, все сконфуженно молчали, а бабушка торопливо говорила:
     - Запишите, что же, греха в этом нету; я и ещё много знаю эдакого...
     - Нет, именно это! Это - страшно русское,- возбуждённо выкрикивал нахлебник и, вдруг остолбенев среди кухни, начал громко говорить, рассекая воздух правой рукою, а в левой дрожали очки. Говорил долго, яростно, подвизгивая и притопывая ногою, часто повторяя одни и те же слова:
     - Нельзя жить чужой совестью, да, да!
     Потом вдруг как-то сорвался с голоса, замолчал, поглядел на всех и тихонько, виновато ушёл, склонив голову. Люди усмехались, сконфуженно переглядываясь, бабушка отодвинулась глубоко на печь, в тень, и тяжко вздыхала там.
     Отирая ладонью красные, толстые губы, Петровна спросила:
     - Рассердился будто?
     - Не,- ответил дядя Петр.- Это он так себе...
     Бабушка слезла с печи и стала молча подогревать самовар, а дядя Петр, не торопясь, говорил:
     - Господа все такие - капризники!
     Валей угрюмо буркнул:
     - Холостой всегда дурит!
     Все засмеялись, а дядя Пётр тянул:
     - До слёз дошел. Видно - бывало, щука клевала, а ноне и плотва - едва...
     Стало скучно; какое-то уныние щемило сердце. Хорошее Дело очень удивил меня, было жалко его,- так ясно помнились его утонувшие глаза.
     Он не ночевал дома, а на другой день пришёл после обеда - тихий, измятый, явно сконфуженный.
     - Вчера я шумел,- сказал он бабушке виновато, словно маленький.- Вы не сердитесь?
     - На что же?
     - А вот, что я вмешался, говорил?
     - Вы никого не обидели...
     Я чувствовал, что бабушка боится его, не смотрит в лицо ему и говорит необычно - тихо слишком.
     Он подошёл вплоть к ней н сказал удивительно просто:
     - Видите ли, я страшно один, нет у меня никого! Молчишь, молчишь,- и вдруг - вскипит в душе, прорвёт... Готов камню говорить, дереву...
     Бабушка отодвинулась от него.
     - А вы бы женились...
     - Э! - воскликнул он, сморщившись, и ушёл, махнув рукой.
     Бабушка, нахмурясь, поглядела вслед ему, понюхала табаку и потом строго сказала мне:
     - Ты, гляди, не очень вертись около него; бог его знает, какой он такой...
     А меня снова потянуло к нему.
     Я видел, как изменилось, опрокинулось его лицо, когда он сказал "страшно один"; в этих словах было что-то понятное мне, тронувшее меня за сердце, и я пошёл за ним.
     Заглянул со двора в окно его комнаты,- она была пуста и похожа на чулан, куда наскоро, в беспорядке, брошены разные ненужные вещи,- такие же ненужные и странные, как их хозяин. Я пошёл в сад и там, в яме, увидал его; согнувшись, закинув руки за голову, упираясь локтями в колени, он неудобно сидел на конце обгоревшего бревна; бревно было засыпано землёю, а конец его, лоснясь углем, торчал в воздухе над жухлой полынью, крапивой, лопухом. И то, что ему было неудобно сидеть, ещё более располагало к этому человеку.
     Он долго не замечал меня, глядя куда-то мимо, слепыми глазами филина, потом вдруг спросил как будто с досадой:
     - За мной?
     - Нет.
     - А что же?
     - Так.
     Он снял очки, протёр их платком в красных и черных пятнах и сказал:
     - Ну, полезай сюда!
     Когда я сел рядом с ним, он крепко обнял меня за плечи.
     - Сиди... Будем сидеть и молчать- ладно? Вот это самое... Ты упрямый?
     - Да.
     - Хорошее дело!
     Молчали долго. Вечер был тихий, кроткий, один из тех грустных вечеров бабьего лета, когда всё вокруг так цветисто и так заметно линяет, беднеет с каждым часом, а земля уже истощила все свои сытные, летние запахи, пахнет только холодной сыростью, воздух же странно прозрачен и в красноватом небе суетно мелькают галки, возбуждая невеселые мысли. Всё немотно и тихо; каждый звук - шорох птицы, шелест упавшего листа - кажется громким, заставляет опасливо вздрогнуть, но, вздрогнув, снова замираешь в тишине - она обняла всю землю и наполняет грудь. В такие минуты родятся особенно чистые, лёгкие мысли, но они тонки, прозрачны, словно паутина, и неуловимы словами. Они вспыхивают и исчезают быстро, как падающие звёзды, обжигая душу печалью о чём-то, ласкают её, тревожат, и тут она кипит, плавится, принимая свою форму на всю жизнь, тут создаётся её лицо.
     Прижимаясь к тёплому боку нахлебника, я смотрел вместе с ним сквозь чёрные сучья яблонь на красное небо, следил за полетами хлопотливых чечёток, видел, как щеглята треплют маковки сухого репья, добывая его терпкие зерна, как с поля тянутся мохнатые, сизые облака с багряными краями, а под облаками тяжело летят вороны ко гнездам, на кладбище. Всё было хорошо и как-то особенно - не по-всегдашнему - понятно и близко.
     Иногда человек спрашивал, глубоко вздохнув:
     - Славно, брат? То-то? А не сыро, не холодно?
     А когда небо потемнело и все вокруг вспухло, наливаясь сырым сумраком, он сказал:
     - Ну, будет! Идем...
     У калитки сада он остановился, тихо говоря:
     - Хороша у тебя бабушка,- о, какая земля!
     Закрыл глаза и, улыбаясь, прочитал негромко, очень внятно:
     Это ему в наказанье дано:
     Злого бы приказа не слушался,
     За чужую совесть не прятался!..
     Ты, брат, запомни это, очень!
     И, поталкивая меня вперёд, спросил:
     - Ты писать умеешь?
     - Нет.
     - Научись. А научишься - записывай, что бабушка рассказывает,- это, брат, очень годится...
     Мы подружились. С этого дня я приходил к Хорошему Делу, когда хотел, садился в ящик с каким-то тряпьем и невозбранно следил, как он плавит свинец, греет медь; раскалив, куёт железные пластины на маленькой наковальне лёгким молотком с красивой ручкой, работает рашпилем, напильником, наждаком, и тонкой, как нитка, пилою... И всё взвешивает на чутких медных весах. Сливая в толстые белые чашки разные жидкости, смотрит, как они дымятся, наполняют комнату едким запахом, морщится, смотрит в толстую книгу и мычит, покусывая красные губы, или тихонько тянет сиповатым голосом:
     - О, роза Сарона...
     - Это чего ты делаешь?
     - Одну штуку, брат...
     - Какую?
     - А-а, видишь ли, не умею я сказать так, чтоб ты понял...
     - Дедушка говорит, что ты, может, фальшивые деньги делаешь...
     - Дедушка? Мм... Ну, это он пустяки говорит! Деньги, брат,- ерунда...
     - А чем за хлеб платить?
     - Н-да, брат, за хлеб надобно платить, верно...
     - Видишь? И за говядину тоже...
     - И за говядину...
     Он тихонько удивительно мило смеется, щекочет меня за ухом, точно кутёнка, и говорит:
     - Никак не могу я спорить с тобой,- забиваешь ты, брат, меня: давай лучше помолчим...
     Иногда он прерывал работу, садился рядом со мною, и мы долго смотрели в окно, как сеет дождь на крыши, на двор, заросший травою, как беднеют яблони, теряя лист. Говорил Хорошее Дело скупо, но всегда какими-то нужными словами; чаще же, желая обратить на что-либо мое внимание, он тихонько толкал меня и показывал глазом, подмигивая.
     Ничего особенного я не вижу на дворе, но от этих толчков локтём и от кратких слов все видимое кажется особо значительным, все крепко запоминается. Вот по двору бежит кошка, остановилась перед светлой лужей и, глядя на своё отражение, подняла мягкую лапу, точно ударь хочет его,- Хорошее Дело говорит тихонько:
     - Кошки горды и недоверчивы...
     Золотисто-рыжий петух Мамай, взлетев на изгородь сада, укрепился, встряхнул крыльями, едва не упал и, обидевшись, сердито бормочет, вытянув шею.
     - Важен генерал, а не очень умный...
     Идёт неуклюжий Валей, ступая по грязи тяжело, как старая лошадь; скуластое лицо его надуто, он смотрит, прищурясь в небо, а оттуда прямо на грудь ему падает белый осенний луч,- медная пуговица на куртке Валея горит, татарин остановился и трогает её кривыми пальцами.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ]

/ Полные произведения / Горький М. / Детство


Смотрите также по произведению "Детство":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis