Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Платонов А.П. / Котлован

Котлован [8/8]

  Скачать полное произведение

    Прушевский закрыл лицо руками. Пусть разум есть синтез всех чувств, где смиряются и утихают все потоки тревожных движений, но откуда тревога и движенье? Он этого не знал, он только знал, что старость рассудка есть влечение к смерти, это единственное его чувство; и тогда он, может быть, замкнет кольцо -- он возвратится к происхождению чувств, к вечернему летнему дню своего неповторившегося свидания.
     -- Товарищ! Это ты пришел к нам на культурную революцию?
     Прушевский опустил руки от глаз. Стороною шли девушки и юношество в избу-читальню. Одна девушка стояла перед ним -- в валенках и в бедном платке на доверчивой голове; глаза ее смотрели на инженера с удивленной любовью, потому что ей была непонятна сила знания, скрытая в этом человеке; она бы согласилась преданно и вечно любить его, седого и незнакомого, согласилась бы рожать от него, ежедневно мучить свое тело, лишь бы он научил ее знать весь мир и участвовать в нем. Ничто ей была молодость, ничто свое счастье -- она чувствовала вблизи несущееся, горячее движение, у нее поднималось сердце от вида всеобщей стремящейся жизни, но она не могла выговорить слов своей радости и теперь стояла и просила научить ее этим словам, этому уменью чувствовать в голове весь свет, чтобы помогать ему светиться. Девушка еще не знала, пойдет ли с нею ученый человек, и неопределенно смотрела, готовая опять учиться с активистом.
     -- Я сейчас пойду с вами,-- сказал Прушевский.
     Девушка хотела обрадоваться и вскрикнуть, но не стала, чтобы Прушевский не обиделся.
     -- Идемте,-- произнес Прушевский.
     Девушка пошла вперед, указывая дорогу инженеру, хотя заблудиться было невозможно; однако она желала быть благодарной, но не имела ничего для подарка следующему за ней человеку.
     x x x
     Члены колхоза сожгли весь уголь в кузне, истратили все наличное железо на полезные изделия, починили всякий мертвый инвентарь и с тоскою, что кончился труд и как бы теперь колхоз не пошел в убыток, оставили заведение. Молотобоец утомился еще раньше -- он вылез недавно поесть снегу от жажды, И, пока снег таял у него во рту, медведь задремал и свалился всем туловищем вниз, на покой.
     Вышедши наружу, колхоз сел у плетня и стал сидеть, озирая всю деревню, снег же таял под неподвижными мужиками. Прекратив трудиться, Вощев опять вдруг задумался на одном месте.
     -- Очнись!-- сказал ему Чиклин.-- Ляжь с медведем и забудься.
     -- Истина, товарищ Чиклин, забыться не может...
     Чиклин обхватил Вощева поперек и сложил его к спящему молотобойцу.
     -- Лежи молча,-- сказал он над ним,-- медведь дышит, а ты не можешь! Пролетариат терпит, а ты боишься! Ишь ты, сволочь какая!
     Вощев приник к молотобойцу, согрелся и заснул.
     На улицу вскочил всадник из района на трепещущем коне.
     -- Где актив?-- крикнул он сидящему колхозу, не теряя скорости.
     -- Скачи прямо!-- сообщил путь колхоз.-- Только не сворачивай ни направо, ни налево!
     -- Не буду!-- закричал всадник, уже отдалившись, и только сумка с директивами билась на его бедре.
     Через несколько минут тот же конный человек пронесся обратно, размахивая в воздухе сдаточной книгой, чтоб ветер сушил чернила активистской расписки. Сытая лошадь, разметав снег и вырвав почву на ходу, срочно скрылась вдалеке.
     -- Какую лошадь портит, бюрократ!-- думал колхоз.-- Прямо скучно глядеть.
     Чиклин взял в кузнице железный прут и понес его ребенку в виде игрушки. Он любил ей молча приносить разные предметы, чтобы девочка безмолвно понимала его радость к ней.
     Жачев уже давно проснулся. Настя же, приоткрыв утомленный рот, невольно и грустно продолжала спать.
     Чиклин внимательно всмотрелся в ребенка -- не поврежден ли он в чем со вчерашнего дня, цело ли полностью его тело; но ребенок был весь исправен, только лицо его горело от внутренних младенческих сил. Слеза активиста капнула на директиву -- Чиклин сейчас же обратил на это внимание. Как и вчера вечером, руководящий человек неподвижно сидел за столом. Он с удовлетворением отправил через районного всадника законченную ведомость ликвидации классового врага и в ней же сообщил все успехи деятельности; но вот спустилась свежая директива, подписанная почему-то областью через обе головы -- района и округа -- и в лежащей директиве отмечались маложелательные явления перегибщины, забеговшества, переусердщины и всякого сползания по правому и левому откосу с отточенной остроты четкой линии; кроме того, назначалось обнаружить выпуклую бдительность актива в сторону среднего мужика; раз он попер в колхозы, то не является ли этот генеральный факт таинственным умыслом, исполняемым по наущению подкулацких масс; дескать, войдем в колхозы всей бушующей пучиной и размоем берега руководства, на нас, мол, тогда власти не хватит, она уморится.
     "По последним материалам, имеющимся в руке областного комитета,-- значилось в конце директивы,-- видно, например, что актив колхоза имени Генеральной Линии уже забежал в левацкое болото правого оппортунизма. Организатор местного коллектива спрашивает вышенаходящуюся организацию: есть ли что после колхоза и коммуны более высшее и более светлое, дабы немедленно двинуть туда местные бедняцко-середняцкие массы, неудержимо рвущиеся в даль истории, на вершину всемирных невидимых времен. Этот товарищ просит ему прислать примерный устав такой организации, а заодно бланки, ручку с пером и два литра чернил. Он не понимает, насколько он тут спекулирует на искреннем, в основном здоровом, середняцком чувстве тяги в колхозы. Нельзя не согласиться, что такой товарищ есть вредитель партии, объективный враг пролетариата и должен быть немедленно изъят из руководства навсегда".
     Здесь у активиста дрогнуло ослабевшее сердце, и он заплакал на областную бумагу.
     -- Что ты, стервец?-- спросил его Жачев.
     Но активист не ответил ему. Разве он видел радость в последнее время, разве он ел или спал вдосталь или любил хоть одну бедняцкую девицу? Он чувствовал себя как в бреду, его сердце еле билось от нагрузки, он лишь снаружи от себя старался организовать счастье и хотя бы в перспективе заслужить районный пост.
     -- Отвечай, паразит, а то сейчас получишь!-- снова проговорил Жачев.-- Наверно, испортил, гад, нашу республику!
     Сдернув со стола директиву, Жачев начал лично изучать ее на полу.
     -- К маме хочу!-- сказала Настя, пробуждаясь.
     Чиклин нагнулся к заскучавшему ребенку.
     -- Мама, девочка, умерла, теперь я остался!
     -- А зачем ты меня носишь? Где четыре времени года? Попробуй, какой у меня страшный жар под кожей! Сними с меня рубашку, а то сгорит, выздоровлю -- ходить не в чем будет!
     Чиклин попробовал Настю, она была горячая, влажная, кости ее жалобно выступали изнутри; насколько окружающий мир должен быть нежен и тих, чтоб она была жива!
     -- Накрой меня, я спать хочу. Буду ничего не помнить, а то болеть ведь грустно, правда?
     Чиклин снял с себя всю верхнюю одежду, кроме того, отобрал ватные пиджаки у Жачева и активиста и всем этим теплым веществом закутал Настю. Она закрыла глаза, и ей стало легко в тепле и во сне, будто она полетела среди прохладного воздуха. За текущее время Настя немного подросла и все более походила на мать.
     -- Я так и знал, что он сволочь,-- определил Жачев про активиста.-- Ну что ты тут будешь делать с этим членом?!
     -- А что там сообщено?-- спросил Чиклин.
     -- Пишут то, что с ними нельзя не согласиться!
     -- А ты попробуй не согласись!-- в слезах произнес активный человек.
     -- Эх, горе мне с революцией,-- серьезно опечалился Жачев.-- Где же ты, самая пущая стерва? Иди, дорогая, получить от увечного воина!
     Почувствовав мысль и одиночество, не желая безответно тратить средства на государство и будущее поколение, активист снял с Насти свой пиджак: раз его устраняют, пусть массы сами греются. И с пиджаком в руке он стал посреди Оргдома -- без дальнейшего стремления к жизни, весь в крупных слезах и в том сомнении души, что капитализм, пожалуй, может еще явиться.
     -- Ты зачем ребенка раскрыл?-- спросил Чиклин.-- Остудить хочешь?
     -- Плешь с ним, с твоим ребенком!-- сказал активист,
     Жачев поглядел на Чиклина и посоветовал ему:
     -- Возьми железку, какую из кузни принес!
     -- Что ты!-- ответил Чиклин.-- Я сроду не касался человека мертвым оружием: как же я тогда справедливость почувствую?
     Далее Чиклин покойно дал активисту ручной удар в грудь, чтоб дети могли еще уповать, а не зябнуть. Внутри активиста раздался слабый треск костей, и весь человек свалился на пол; Чиклин же с удовлетворением посмотрел на него, будто только что принес необходимую пользу. Пиджак у активиста вырвался из рук и лежал отдельно, никого не покрывая.
     -- Накрой его!-- сказал Чиклин Жачеву.-- Пускай ему тепло станет.
     Жачев сейчас же одел активиста его собственным пиджаком и одновременно пощупал человека -- насколько он цел.
     -- Живой он?-- спросил Чиклин.
     -- Так себе, средний,-- радуясь, ответил Жачев.-- Да это все равно, товарищ Чиклин: твоя рука работает, как кувалда, ты тут ни при чем.
     -- А он горячего ребенка не раздевай!-- с обидой сказал Чиклин.-- Мог чаю скипятить и согреться.
     В деревне поднялась снежная метель, хотя бури было не слышно. Открыв на проверку окно, Жачев увидел, что это колхоз метет снег для гигиены: мужикам не нравилось теперь, что снег засижен мухами, они хотели более чистой зимы.
     Отделавшись на Оргдворе, члены колхоза далее трудиться не стали и поникли под навесом в недоумении своей дальнейшей жизни. Несмотря на то, что люди уже давно ничего не ели, их и сейчас не тянуло на пищу, потому что желудки были завалены мясным обилием еще с прошлых дней. Пользуясь мирно грустью колхоза, а также невидимостью актива, старичок кафельного завода и прочие неясные элементы, бывшие до того в заключении на Оргдворе, вышли из задних клетей и разных укрытых препятствий жизни и отправились вдаль по своим насущным делам.
     Чиклин и Жачев прислонились к Насте с обоих боков, чтобы лучше ее беречь. От своего безвыходного тепла девочка стала вся смуглой и покорной, только ум ее печально думал.
     -- Я опять к маме хочу!-- произнесла она, не открывая глаз.
     -- Нету твоей матери,-- не радуясь, сказал Жачев.-- От жизни все умирают -- остаются одни кости.
     -- Хочу ее кости!-- попросила Настя.-- Ктой-то это плачет в колхозе?
     Чиклин готовно прислушался; но все было тихо кругом никто не плакал, не от чего было заплакать. День уже дошел до своей середины, высоко светило бледное солнце над округом, какие-то далекие массы двигались по горизонту на неизвестное межселенное собрание -- ничто не могло шуметь. Чиклин вышел на крыльцо. Тихое несознательное стенание пронеслось в безмолвном колхозе и затем повторилось. Звук начинался где-то в стороне, обращаясь в глухое место, и не был рассчитан на жалобу.
     -- Это кто?-- крикнул Чиклин с высоты крыльца во всю деревню, чтоб его услышал тот недовольный.
     -- Это молотобоец скулит,-- ответил колхоз, лежавший под навесом.-- А ночью он песни рычал.
     Действительно, кроме медведя, заплакать сейчас было некому. Наверно, он уткнулся ртом в землю и выл печально в глушь почвы, не соображая своего горя.
     -- Там медведь о чем-то тоскует,-- сказал Чиклин Насте, вернувшись в горницу.
     -- Позови его ко мне, я тоже тоскую,-- попросила Настя.-- Неси меня к маме, мне здесь очень жарко!
     -- Сейчас, Настя. Жачев, ползи за медведем. Все равно ему работать здесь нечего -- материала нету!
     Но Жачев, только что исчезнув, уже вернулся назад: медведь сам шел на Оргдвор совместно с Вощевым; при этом Вощев держал его, как слабого, за лапу, а молотобоец двигался рядом с ним грустным шагом.
     Войдя в Оргдом, молотобоец обнюхал лежачего активиста и сел равнодушно в углу.
     -- Взял его в свидетели, что истины нет,-- произнес Вощев.-- Он ведь только работать может, а как отдохнет, задумается, так скучать начинает. Пусть существует теперь как предмет -- на вечную память, я всех угощу!
     -- Угощай грядущую сволочь,-- согласился Жачев.-- Береги для нее жалкий продукт!
     Наклонившись, Вощев стал собирать вынутые Настей ветхие вещи, необходимые для будущего отмщения, в свой мешок. Чиклин поднял Настю на руки, и она открыла опавшие свои, высохшие, как листья, смолкшие глаза. Через окно девочка засмотрелась на близко приникших друг к другу колхозных мужиков, залегших под навесом в терпеливом забвении.
     -- Вощев, а медведя ты тоже в утильсырье понесешь?-- озаботилась Настя.
     -- А то куда же? Я прах и то берегу, а тут ведь бедное существо!
     -- А их?-- Настя протянула свою тонкую, как овечья ножка, занемогшую руку к лежачему на дворе колхозу.
     Вощев хозяйственно поглядел на дворовое место и, отвернувшись оттуда, еще более поник своей скучающей по истине головою.
     Активист по-прежнему неподвижно молчал на полу, пока задумавшийся Вощев не согнулся над ним и не пошевелил его из чувства любопытства перед всяким ущербом жизни. Но активист, притаясь или умерев, ничем не ответил Вощеву. Тогда Вощев присел близ человека и долго смотрел в его слепое открытое лицо, унесенное в глубь своего грустного сознания.
     Медведь помолчал немного, а потом вновь заскулил, и на его голос весь колхоз пришел с Оргдвора в дом.
     -- Как же, товарищи активы, нам дальше-то жить?-- спросил колхоз.-- Вы горюйте об нас, а то нам терпежа нет! Инвентарь у нас исправный, семена чистые, дело теперь зимнее -- нам чувствовать нечего. Вы уж постарайтесь!
     -- Некому горевать,-- сказал Чиклин.-- Лежит ваш главный горюн.
     Колхоз спокойно пригляделся к опрокинутому активисту, не имея к нему жалости, но и не радуясь, потому что говорил активист всегда точно и правильно, вполне по завету, только сам был до того поганый, что когда все общество задумало его однажды женить, дабы убавить его деятельность, то даже самые незначительные на лицо бабы и девки заплакали от печали.
     -- Он умер,-- сообщил всем Вощев, подымаясь снизу.-- Все знал, а тоже кончился.
     -- А может, дышит еще?-- усомнился Жачев.-- Ты его попробуй, пожалуйста, а то он от меня ничего еще не заработал: я ему тогда добавлю сейчас!
     Вощев снова прилег к телу активиста, некогда действовавшему с таким хищным значением, что вся всемирная истина, весь смысл жизни помещались только в нем и более нигде, а уж Вощеву ничего не досталось, кроме мученья ума, кроме бессознательности в несущемся потоке существования и покорности слепого элемента.
     -- Ах ты, гад!-- прошептал Вощев над этим безмолвным туловищем.-- Так вот отчего я смысла не знал! Ты, должно быть, не меня, а весь класс испил, сухая душа, а мы бродим, как тихая гуща, и не знаем ничего!
     И Вощев ударил активиста в лоб -- для прочности его гибели и для собственного сознательного счастья.
     Почувствовав полный ум, хотя и не умен еще произнести или выдвинуть в действие его первоначальную силу, Вощев встал на ноги и сказал колхозу:
     -- Теперь я буду за вас горевать!
     -- Просим!!-- единогласно выразился колхоз.
     Вощев отворил дверь Оргдома в пространство и узнал желанье жить в эту разгороженную даль, где сердце может биться не только от одного холодного воздуха, но и от истинной радости одоления всего смутного вещества земли.
     -- Выносите мертвое тело прочь!-- указал Вощев.
     -- А куда?-- спросил колхоз.-- Его ведь без музыки хоронить никак нельзя! Заведи хоть радио!..
     -- А вы раскулачьте его по реке в море!-- догадался Жачев.
     -- Можно и так!-- согласился колхоз.-- Вода еще течет!
     И несколько человек подняли тело активиста на высоту и понесли его на берег реки. Чиклин все время держал Настю при себе, собираясь уйти с ней на котлован, но задерживался происходящими условиями.
     -- Из меня отовсюду сок пошел,-- сказала Настя.-- Неси меня скорее к маме, пожилой дурак! Мне скучно!
     -- Сейчас, девочка, тронемся. Я тебя бегом понесу. Елисей, ступай кликни Прушевского -- уходим, мол, а Вощев за всех останется, а то ребенок заболел.
     Елисей сходил и вернулся один: Прушевский идти не захотел, сказал, что он всю здешнюю юность должен сначала доучить, иначе она может в будущем погибнуть, а ему ее жалко.
     -- Ну пускай остается,-- согласился Чиклин.-- Лишь бы сам цел был.
     Жачев как урод не умел быстро ходить, он только полз; поэтому Чиклин сообразил сделать так, что Настю велел нести Елисею, а сам понес Жачева. И так они, спеша, отправились на котлован по зимнему пути.
     -- Берегите Медведева Мишку!-- обернувшись, приказала Настя.-- Я к нему скоро в гости приду.
     -- Будь покойна, барышня!-- пообещал колхоз.
     К вечернему времени пешеходы увидели вдалеке электрическое освещение города. Жачев уже давно устал сидеть на руках Чиклина и сказал, что надо бы в колхозе лошадь взять.
     -- Пешие скорей дойдем,-- ответил Елисей.-- Наши лошади уж и ездить отвыкли: стоят с коих пор! У них и ноги опухли, ведь им только и ходу, что корма воровать. Когда путники дошли до своего места, то увидели, что весь котлован занесен снегом, а в бараке было пусто и темно. Чиклин, сложив Жачева на землю, стал заботиться над разведением костра для согревания Насти, но она ему сказала:
     -- Неси мне мамины кости, я хочу их!
     Чиклин сел против девочки и все время жег костер для света и тепла, а Жачева услал искать у кого-нибудь молоко. Елисей долго сидел на пороге барака, наблюдая ближний светлый город, где что-то постоянно шумело и равномерно волновалось во всеобщем беспокойстве, а потом свалился на бок и заснул, ничего не евши.
     Мимо барака проходили многие люди, но никто не пришел проведать заболевшую Настю, потому что каждый нагнул голову и непрерывно думал о сплошной коллективизации.
     Иногда вдруг наставала тишина, но затем опять пели вдалеке сирены поездов, протяжно спускали пар свайные копры, и кричали голоса ударных бригад, упершихся во что-то тяжкое, кругом беспрерывно нагнеталась общественная польза.
     -- Чиклин, отчего я всегда ум чувствую и никак его не забуду?-- удивилась Настя.
     -- Не знаю, девочка. Наверно, потому, что ты ничего хорошего не видела.
     -- А почему в городе ночью трудятся и не спят?
     -- Это о тебе заботятся.
     -- А я лежу вся больная... Чиклин, положи мне мамины кости, я их обниму и начну спать. Мне так скучно стало сейчас!
     -- Спи, может, ум забудешь.
     Ослабевшая Настя вдруг приподнялась и поцеловала склонившегося Чиклина в усы -- как и ее мать, она умела первая, не предупреждая, целовать людей.
     Чиклин замер от повторившегося счастья своей жизни и молча дышал над телом ребенка, пока вновь не почувствовал озабоченности к этому маленькому, горячему туловищу.
     Для охранения Насти от ветра и для общего согревания Чиклин поднял с порога Елисея и положил его сбоку ребенка.
     -- Лежи тут,-- сказал Чиклин ужаснувшемуся во сне Елисею.-- Обними девочку рукой и дыши на нее чаще.
     Елисей так и поступил, а Чиклин прилег в стороне на локоть и чутко слушал дремлющей головой тревожный шум на городских сооружениях.
     Около полуночи явился Жачев; он принес бутылку сливок и два пирожных. Больше ему ничего достать не удалось так как все новодействующие не присутствовали на квартирах, а шиковали где-то на стороне. Весь исхлопотавшись, Жачев решился в конце концов оштрафовать товарища Пашкина как самый надежный свой резерв; но Пашкина дома не было -- он, оказывается, присутствовал с супругой в театре. Поэтому Жачеву пришлось появиться на представлении, среди тьмы и внимания к каким-то мучающимся на сцене элементам и громко потребовать Пашкина в буфет, останавливая действие искусства. Пашкин мгновенно вышел, безмолвно купил для Жачева в буфете продуктов и поспешно удалился в залу представления, чтобы снова там волноваться.
     -- Завтра надо опять к Пашкину сходить,-- сказал Жачев, успокаиваясь в дальнем углу барака,-- пускай печку ставит, а то в этом деревянном эшелоне до социализма не доедешь!..
     Рано утром Чиклин проснулся; он озяб и прислушался к Насте. Было чуть светло и тихо, лишь Жачев бурчал во сне свое беспокойство.
     -- Ты дышишь там, средний черт!-- сказал Чиклин к Елисею.
     -- Дышу, товарищ Чиклин, а как же нет? Всю ночь ребенка теплом обдавал!
     -- Ну?
     -- А девчонка, товарищ Чиклин, не дышит: захолодала с чего-то!
     Чиклин медленно поднялся с земли и остановился на месте. Постояв, он пошел туда, где лежал Жачев, посмотрел -- не уничтожил ли калека сливки и пирожные, потом нашел веник и очистил весь барак от скопившегося за безлюдное время разного налетевшего сора.
     Положив веник на его место, Чиклину захотелось рыть землю, он взломал замок с забытого чулана, где хранился запасной инвентарь, и, вытащив оттуда лопату, не спеша отправился на котлован. Он начал рыть грунт, но почва уже смерзлась, и Чиклину пришлось сечь землю на глыбы и выворачивать ее прочь целыми мертвыми кусками. Глубже пошло мягче и теплее; Чиклин вонзался туда секущими ударами железной лопаты и скоро скрылся в тишину недр почти во весь свой рост, но и там не мог утомиться и стал громить грунт вбок, разверзая земную тесноту вширь. Попав в самородную каменную плиту, лопата согнулась от мощности удара,-- тогда Чиклин зашвырнул ее вместе с рукояткой на дневную поверхность и прислонился головой к обнаженной глине.
     В этих действиях он хотел забыть сейчас свой ум, а ум его неподвижно думал, что Настя умерла.
     -- Пойду за другой лопатой!-- сказал Чиклин и вылез из ямы.
     В бараке он, чтобы не верить уму, подошел к Насте и попробовал ее голову, потом он прислонил свою руку ко лбу Елисея, проверяя его жизнь по теплу.
     -- Отчего ж она холодная, а ты горячий?-- спросил Чиклин и не слышал ответа, потому что его ум теперь сам забылся.
     Далее Чиклин сидел все время на земляном полу, и проснувшийся Жачев тоже находился с ним, храня неподвижно в руках бутылку сливок и два пирожных. А Елисей, всю ночь без сна дышавший на девочку, теперь утомился и уснул рядом с ней и спал, пока не услышал ржущих голосов родных обобществленных лошадей.
     В барак пришел Вощев, а за ним Медведев и весь колхоз; лошади же остались ожидать снаружи.
     -- Ты что?-- увидел Вощева Жачев.-- Ты зачем оставил колхоз, или хочешь, чтоб умерла вся наша земля? Иль заработать от всего пролетариата захотел? Так подходи ко мне -- получишь как от класса!
     Но Вощев уже вышел к лошадям и не дослушал Жачева. Он привез в подарок Насте мешок специально отобранного утиля в виде редких, непродающихся игрушек, каждая из которых есть вечная память о забытом человеке. Настя хотя и глядела на Вощева, но ничему не обрадовалась, и Вощев прикоснулся к ней, видя ее открытый смолкший рот и ее равнодушное, усталое тело. Вощев стоял в недоумении над этим утихшим ребенком, он уже не знал, где же теперь будет коммунизм на свете, если его нет сначала в детском чувстве и в убежденном впечатлении? Зачем ему теперь нужен смысл жизни и истина всемирного происхождения, если нет маленького, верного человека, в котором истина стала бы радостью и движеньем?
     Вощев согласился бы снова ничего не знать и жить без надежды в смутном вожделении тщетного ума, лишь бы девочка была целой, готовой на жизнь, хотя бы и замучилась с теченьем времени. Вощев поднял Настю на руки, поцеловал ее в распавшиеся губы и с жадностью счастья прижал ее к себе, найдя больше того, чем искал.
     -- Зачем колхоз привел? Я тебя спрашиваю вторично!-- обратился Жачев, не выпуская из рук ни сливок, ни пирожных.
     -- Мужики в пролетариат хотят зачисляться,-- ответил Вощев.
     -- Пускай зачисляются,-- произнес Чиклин с земли.-- Теперь надо еще шире и глубже рыть котлован. Пускай в наш дом влезет всякий человек из барака и глиняной избы. Зовите сюда всю власть и Прушевского, а я рыть пойду.
     Чиклин взял лом и новую лопату и медленно ушел на дальний край котлована. Там он снова начал разверзать неподвижную землю, потому что плакать не мог, и рыл, не в силах устать, до ночи и всю ночь, пока не услышал, как трескаются кости в его трудящемся туловище. Тогда он остановился и глянул кругом. Колхоз шел вслед за ним и не переставая рыл землю; все бедные и средние мужики работа и с таким усердием жизни, будто хотели спастись навеки в пропасти котлована.
     Лошади также не стояли -- на них колхозники, сидя верхом, возили в руках бутовый камень, а медведь таскал этот камень пешком и разевал от натуги пасть.
     Только один Жачев ни в чем не участвовал и смотрел на весь роющий труд взором прискорбия.
     -- Ты что сидишь, как служащий какой?-- спросил его Чиклин, возвратившись в барак.-- Взял бы хоть лопаты поточил!
     -- Не могу, Никит, я теперь ни во что не верю!-- ответил Жачев в это утро второго дня.
     -- Почему, стервец?
     -- Ты же видишь, что я урод империализма, а коммунизм -- это детское дело, за то я и Настю любил... Пойду сейчас на прощанье товарища Пашкина убью.
     И Жачев уполз в город, более уже никогда не возвратившись на котлован.
     В полдень Чиклин начал копать для Насти специальную могилу. Он рыл ее пятнадцать часов подряд, чтоб она была глубока и в нее не сумел бы проникнуть ни червь, ни корень растения, ни тепло, ни холод и чтоб ребенка никогда не побеспокоил шум жизни с поверхности земли. Гробовое ложе Чиклин выдолбил в вечном камне и приготовил еще особую, в виде крышки, гранитную плиту, дабы на девочку не лег громадный вес могильного праха.
     Отдохнув, Чиклин взял Настю на руки и бережно понес ее класть в камень и закапывать. Время было ночное, весь колхоз спал в бараке, и только молотобоец, почуяв движение, проснулся, и Чиклин дал ему прикоснуться к Насте на прощанье.
     Декабрь 1929 -- апрель 1930 гг.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ]

/ Полные произведения / Платонов А.П. / Котлован


Смотрите также по произведению "Котлован":


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis