Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Платонов А.П. / Котлован

Котлован [6/8]

  Скачать полное произведение

    -- Мертвые не шумят,-- сказал Вощев мужику.
     -- Не буду,-- согласно ответил лежачий и замер, счастливый, что угодил власти.
     -- Остывает,-- пощупал Вощев шею мужика.
     -- Туши лампаду,-- сказал Чиклин.-- Над ним огонь горит, а он глаза зажмурил -- вот где никакой скупости на революцию.
     Вышедши на свежий воздух, Чиклин и Вощев встретили активиста -- он шел в избу-читальню по делам культурной революции. После того он обязан был еще обойти всех средних единоличников, оставшихся без колхоза, чтобы убедить их в неразумности огороженного дворового капитализма.
     В избе-читальне стояли заранее организованные колхозные женщины и девушки.
     -- Здравствуй, товарищ актив!-- сказали они все сразу.
     -- Привет кадру!-- ответил задумчиво активист и постоял в молчаливом соображении.-- А теперь мы повторим букву "а", слушайте мои сообщения и пишите...
     Женщины прилегли к полу, потому что вся изба-читальня была порожняя, и стали писать кусками штукатурки на досках. Чиклин и Вощев тоже сели вниз, желая укрепить свое знание в азбуке.
     -- Какие слова начинаются на "а"?-- спросил активист.
     Одна счастливая девушка привстала на колени и ответила со всей быстротой и бодростью своего разума:
     -- Авангард, актив, аллилуйщик, аванс, архилевый, антифашист! Твердый знак везде нужен, а архилевому не надо!
     -- Правильно, Макаровна,-- оценил активист.-- Пишите систематично эти слова.
     Женщины и девушки прилежно прилегли к полу и начали настойчиво рисовать буквы, пользуясь корябающей штукатуркой. Активист тем временем засмотрелся в окно, размышляя о каком-то дальнейшем пути или, может быть, томясь от своей одинокой сознательности.
     -- Зачем они твердый знак пишут?-- сказал Вощев.
     Активист оглянулся.
     -- Потому что из слов обозначаются линии и лозунги и твердый знак нам полезней мягкого. Это мягкий нужно отменить, а твердый нам неизбежен: он делает жесткость и четкость формулировок. Всем понятно?
     -- Всем,-- сказали все.
     -- Пишите далее понятия на "б". Говори, Макаровна!
     Макаровна приподнялась и с доверчивостью перед наукой заговорила:
     -- Большевик, буржуй, бугор, бессменный председатель, колхоз есть благо бедняка, браво-браво-ленинцы! Твердые знаки ставить на бугре и большевике и еще на конце колхоза, а там везде мягкие места!
     -- Бюрократизм забыла,-- определил активист.-- Ну, пишите. А ты, Макаровна, сбегай мне в церковь -- трубку прикури...
     -- Давай я схожу,-- сказал Чиклин.-- Не отрывай народ от ума.
     Активист втолок в трубку лопушиные крошки, и Чиклин пошел зажигать ее от огня. Церковь стояла на краю деревни, а за ней уж начиналась пустынность осени и вечное примиренчество природы. Чиклин поглядел на эту нищую тишину, на дальние лозины, стынущие в глинистом поле, но ничем пока не мог возразить.
     Близ церкви росла старая забвенная трава и не было тропинок или прочих человеческих проходных следов -- значит, люди давно не молились в храме. Чиклин прошел к церкви по гуще лебеды и лопухов, а затем вступил на паперть. Никого не было в прохладном притворе, только воробей, сжавшись, жил в углу; но и он не испугался Чиклина, а лишь молча поглядел на человека, собираясь, видно, вскоре умереть в темноте осени.
     В храме горели многие свечи; свет молчаливого, печального воска освещал всю внутренность помещения до самого подспудья купола, и чистоплотные лица святых с выражением равнодушия глядели в мертвый воздух, как жители того, спокойного света,-- но храм был пуст.
     Чиклин раскурил трубку от ближней свечи и увидел, что впереди на амвоне еще кто-то курит. Так и было -- на ступени амвона сидел человек и курил. Чиклин подошел к нему.
     -- От товарища активиста пришли?-- спросил курящий.
     -- А тебе что?
     -- Все равно я по трубке вижу.
     -- А ты кто?
     -- Я был поп, а теперь отмежевался от своей души и острижен под фокстрот. Ты погляди!
     Поп снял шапку и показал Чиклину голову, обработанную, как на девушке.
     -- Ничего ведь?.. Да все равно мне не верят, говорят, я тайно верю и явный стервец для бедноты. Приходится стаж зарабатывать, чтоб в кружок безбожия приняли.
     -- Чем же ты его зарабатываешь, поганый такой?-- спросил Чиклин.
     Поп сложил горечь себе в сердце и охотно ответил:
     -- А я свечки народу продаю -- ты видишь, вся зала горит! Средства же скопляются в кружку и идут активисту для трактора.
     -- Не бреши: где же тут богомольный народ?
     -- Народу тут быть не может,-- сообщил поп.-- Народ только свечку покупает и ставит ее Богу, как сироту, вместо своей молитвы, а сам сейчас же скрывается вон.
     Чиклин яростно вздохнул и спросил еще:
     -- А отчего ж народ не крестится здесь, сволочь ты такая?
     Поп встал перед ним на ноги для уважения, собираясь с точностью сообщить.
     -- Креститься, товарищ, не допускается: того я записываю скорописью в поминальный листок...
     -- Говори скорей и дальше!-- указал Чиклин.
     -- А я не прекращаю своего слова, товарищ бригадный, только я темпом слаб, уж вы стерпите меня... А те листки с обозначением человека, осенившего себя рукодействующим крестом, либо склонившего свое тело пред небесной силой, либо совершившего другой акт почитания подкулацких святителей, те листки я каждую полуночь лично сопровождаю к товарищу активисту.
     -- Подойди ко мне вплоть,-- сказал Чиклин.
     Поп готовно опустился с порожек амвона.
     -- Зажмурься, паскудный.
     Поп закрыл глаза и выразил на лице умильную любезность. Чиклин, не колебнувшись корпусом, сделал попу сознательный удар в скуло. Поп открыл глаза и снова зажмурил их, но упасть не мог, чтобы не давать Чиклину понятия о своем неподчинении.
     -- Хочешь жить?-- спросил Чиклин.
     -- Мне, товарищ, жить бесполезно,-- разумно ответил поп.-- Я не чувствую больше прелести творения -- я остался без Бога, а Бог без человека...
     Сказав последние слова, поп склонился на землю и стал молиться своему ангелу-хранителю, касаясь пола фокстротной головой.
     В деревне раздался долгий свисток, и после него заржали.
     Поп остановил молящуюся руку и сообразил значение сигнала.
     -- Собрание учредителей,-- сказал он со смирением.
     Чиклин вышел из церкви в траву. По траве шла было баба к церкви, выправляя позади себя помятую лебеду, но увидев Чиклина, она обомлела на месте и от испуга протянула ему пятак за свечку.
     x x x
     Организационный Двор покрылся сплошным народом; присутствовали организованные члены и неорганизованные единоличники, кто еще был маломочен по сознанию или имел подкулацкую долю жизни и не вступал в колхоз.
     Активист находился на высоком крыльце и с молчаливой грустью наблюдал движенье жизненной массы на сырой, вечерней земле; он безмолвно любил бедноту, которая, поев простого хлеба, желательно рвалась вперед в невидимое будущее, ибо все равно земля для них была пуста и тревожна; он втайне дарил городские конфеты ребятишкам неимущих и с наступлением коммунизма в сельском хозяйстве решил взять установку на женитьбу, тем более что тогда лучше выявятся женщины. И сейчас чей-то малый ребенок стоял около активиста и глядел на его лицо.
     -- Ты чего взарился?-- спросил активист.-- На тебе конфетку.
     Мальчик взял конфету, но одной пищи ему было мало.
     -- Дядь, отчего ты самый умный, а картуза у тебя нету?
     Активист без ответа погладил голову мальчика; ребенок с удивлением разгрыз сплошную каменистую конфету -- она блестела, как рассеченный лед, и внутри ее ничего не было, кроме твердости. Мальчик отдал половину конфеты обратно активисту.
     -- Сам доедай, у ней в середке вареньев нету: это сплошная коллективизация, нам радости мало!
     Активист улыбнулся с проницательным сознанием, он предчувствовал, что этот ребенок в зрелости своей жизни вспомнит о нем среди горящего света социализма, добытого сосредоточенной силой актива из плетневых дворов деревень.
     Вощев и еще три убежденных мужика носили бревна к воротам Оргдвора и складывали их в штабель -- им заранее активист дал указание на этот труд.
     Чиклин тоже пошел за трудящимися и, взяв бревно около оврага, понес его к Оргдвору: пусть идет больше пользы в общий котел, чтоб не было так печально вокруг.
     -- Ну как же будем, граждане?-- произнес активист в вещество народа, находившегося пред ним.-- Вы что ж -- опять капитализм сеять собираетесь иль опомнились?..
     Организованные сели на землю и курили с удовлетворительным чувством, поглаживая свои бородки, которые за последние полгода что-то стали реже расти; неорганизованные же стояли на ногах, превозмогая свою тщетную душу, но один сподручный актива научил их, что души в них нет, а есть лишь одно имущественное настроение, и они теперь вовсе не знали, как им станется, раз не будет имущества. Иные, склонившись, стучали себе в грудь и слушали свою мысль оттуда, но сердце билось легко и грустно, как порожнее, и ничего не отвечало. Стоявшие люди ни на мгновенье не упускали из вида активиста, ближние же ко крыльцу глядели на руководящего человека со всем желаньем в неморгающих глазах, чтобы он видел их готовое настроение.
     Чиклин и Вощев к тому времени уже управились с доставкой бревен и стали их затесывать в лапу со всех концов, стараясь устроить большой предмет. Солнца не было в природе ни вчера, ни нынче, и унылый вечер рано наступил над сырыми полями; тишина распространялась сейчас по всему видимому свету, только топор Чиклина звучал среди нее и отзывался ветхим скрипом на близкой мельнице и в плетнях.
     -- Ну что же!-- терпеливо сказал активист сверху.-- Иль вы так и будете стоять между капитализмом и коммунизмом: ведь уж пора тронуться -- у нас в районе четырнадцатый пленум идет!
     -- Дозволь, товарищ актив, еще малость средноте постоять,-- попросили задние мужики,-- может, мы обвыкнемся: нам главное дело привычка, а то мы все стерпим.
     -- Ну стойте, пока беднота сидит,-- разрешил активист.-- Все равно товарищ Чиклин еще не успел сколотить бревна в один блок.
     -- А к чему же те бревна-то ладят, товарищ активист?-- спросил задний середняк.
     -- А это для ликвидации классов организуется плот, чтоб завтрашний день кулацкий сектор ехал по речке в море и далее...
     Вынув поминальные листки и классово-расслоечную ведомость, активист стал метить знаки по бумагам; а карандаш у него был разноцветный, и он применял то синий, то красный цвет, а то просто вздыхал и думал, не кладя знаков до своего решения. Стоячие мужики открыли рты и глядели на карандаш с томлением слабой души, которая появилась у них из последних остатков имущества, потому что стала мучиться. Чиклин и Вощев тесали в два топора сразу, и бревна у них складывались одно к другому вплоть, основывая сверху просторное место.
     Ближний середняк прислонился головой к крыльцу и стоял в таком покое некоторое время.
     -- Товарищ актив, а товарищ!..
     -- Говори ясно,-- предложил середняку активист между своим делом.
     -- Дозволь нам горе горевать в остатнюю ночь, а уж тогда мы век с тобой будем радоваться!
     Активист кратко подумал.
     -- Ночь -- это долго. Кругом нас темпы по округу идут, горюйте, пока плот не готов.
     -- Ну хоть до плота, и то радость,-- сказал средний мужик и заплакал, не теряя времени последнего горя. Бабы, стоявшие за плетнем Оргдвора, враз взвыли во все задушевные свои голоса, так что Чиклин и Вощев перестали рубить дерево топорами. Организованная членская беднота поднялась с земли, довольная, что ей горевать не приходится, и ушла смотреть на у свое общее, насущное имущество деревни.
     -- Отвернись и ты от нас на краткое время,-- попросили активиста два середняка.-- Дай нам тебя не видеть.
     Активист отстранился с крыльца и ушел в дом, где с жадностью начал писать рапорт о точном исполнении мероприятия по сплошной коллективизации и о ликвидации посредством сплава на плоту кулака как класса; при этом активист не мог поставить после слова "кулака" запятую, так как и в директиве ее не было. Дальше он попросил себе из района новую боевую компанию, чтоб местный актив работал бесперебойно и четко чертил дорогую генеральную линию вперед. Активист желал бы еще, чтобы район объявил его в своем постановлении самым идеологичным во всей районной надстройке, но это желание утихло в нем без последствий, потому что он вспомнил, как после хлебозаготовок ему пришлось заявить о себе, что он умнейший человек на данном этапе села, и, услышав его, один мужик объявил себя бабой.
     Дверь дома отворилась, и в нее раздался шум мученья из деревни; вошедший человек стер мокроту с одежды, а потом сказал:
     -- Товарищ актив, там снег пошел и холод дует.
     -- Пускай идет, нам-то что?
     -- Нам -- ничего, нам хоть что ни случись -- мы управимся!-- вполне согласился явившийся пожилой бедняк. Он был постоянно удивлен, что еще жив на свете, потому что ничего не имел, кроме овощей с дворового огорода и бедняцкой льготы и не мог никак добиться высшей, довольной жизни.
     -- Ты мне, товарищ главный, скажи на утеху: писаться мне в колхоз на покой иль обождать?
     -- Пишись, конечно, а то в океан пошлю!
     -- Бедняку нигде не страшно; я б давно записался, только зою сеять боюсь.
     -- Какую зою? Если сою, то она ведь официальный злак?
     -- Ее, стерву.
     -- Ну, не сей -- я учту твою психологию.
     -- Учти, пожалуйста.
     Записав бедняка в колхоз, активист вынужден был дать ему квитанцию в приеме в членство и в том, что в колхозе не будет зои, и выдумать здесь же надлежащую форму для этой квитанции, так как бедняк нипочем не уходил без нее.
     Снаружи в то время все гуще падал холодный снег: земля от снега стала смирнее, но звуки середняцкого настроения мешали наступить сплошной тишине. Старый пахарь Иван Семенович Крестинин целовал молодые деревья в своем саду и с корнем сокрушал их прочь из почвы, а его баба причитала над голыми ветками.
     -- Не плачь, старуха,-- говорил Крестинин.-- Ты в колхозе мужиковской давалкой станешь. А деревья эти -- моя плоть, и пускай она теперь мучается, ей же скучно обобществляться в плен!
     Баба, услышав мужние слова, так и покатилась по земле, а другая женщина -- не то старая девка, не то вдовуха -- сначала бежала по улице и голосила таким агитирующим, монашьим голосом, что Чиклину захотелось в нее стрелять, а потом она увидела, как крестининская баба катится понизу, и тоже бросилась навзничь и забила ногами в суконных чулках.
     Ночь покрыла весь деревенский масштаб, снег сделал воздух непроницаемым и тесным, в котором задыхалась грудь, но все же бабы вскрикивали повсеместно и, привыкая к горю, держали постоянный вой. Собаки и другие мелкие нервные животные тоже поддерживали эти томительные звуки, и в колхозе было шумно и тревожно, как в предбаннике; средние же и высшие мужики молча работали по дворам и закутам, охраняемые бабьим плачем у раскрытых настежь ворот. Остаточные, необобществленные лошади грустно спали в станках, привязанные к ним так надежно, чтобы они никогда не упали, потому что иные лошади уже стояли мертвыми; в ожидании колхоза безубыточные мужики содержали лошадей без пищи, чтоб обобществиться лишь одним своим телом, а животных не вести за собою в скорбь.
     -- Жива ли ты, кормилица?
     Лошадь дремала в стойле, опустив навеки чуткую голову: один глаз у нее был слабо прикрыт, а на другой не хватило силы, и он остался глядеть в тьму. Сарай остыл без лошадиного дыханья, снег западал в него, ложился на голову кобылы и не таял. Хозяин потушил спичку, обнял лошадь за шею и стоял в своем сиротстве, нюхая по памяти пот кобылы, как на пахоте.
     -- Значит, ты умерла? Ну ничего, я тоже скоро помру, нам будет тихо.
     Собака, не видя человека, вошла в сарай и понюхала заднюю ногу лошади. Потом она зарычала, впилась пастью в мясо и вырвала себе говядину. Оба глаза лошади забелели в темноте, она поглядела ими обоими и переступила ногами шаг вперед, не забыв еще от чувства боли жить.
     -- Может, ты в колхоз пойдешь? Ступай тогда, а я подожду,-- сказал хозяин двора.
     Он взял клок сена из угла и поднес лошади ко рту. Глазные места у кобылы стали темными, она уже смежила последнее зрение, но еще чуяла запах травы, потому что ноздри ее шевельнулись и рот распался надвое, хотя жевать не мог. Жизнь ее уменьшалась все дальше, сумев дважды возвратиться на боль и еду. Затем ноздри ее уже не повелись от сена, и две новые собаки равнодушно отъедали ногу позади, но жизнь лошади еще была цела -- она лишь беднела в дальней нищете, делилась все более мелко и не могла утомиться.
     Снег падал на холодную землю, собираясь остаться в зиму; мирный покров застелил на сон грядущий всю видимую землю, только вокруг хлевов снег растаял и земля была черна, потому что теплая кровь коров и овец вышла из-под огорож наружу и летние места оголились. Ликвидировав весь последний дышащий живой инвентарь, мужики стали есть говядину и всем домашним также наказывали ее кушать; говядину в то краткое время ели, как причастие,-- есть никто не хотел, но надо было спрятать плоть родной убоины в свое тело и сберечь ее там от обобществления. Иные расчетливые мужики давно опухли от мясной еды и ходили тяжко, как двигающиеся сараи; других же рвало беспрерывно, но они не могли расстаться со скотиной и уничтожали ее до костей, не ожидая пользы желудка. Кто вперед успел поесть свою живность или кто отпустил ее в колхозное заключение, тот лежал в пустом гробу и жил в нем, как на тесном дворе, чувствуя огороженный покой.
     Чиклин оставил заготовку плота в такую ночь. Вощев тоже настолько ослабел телом без идеологии, что не мог поднять топора и лег в снег: все равно истины нет на свете или, быть может, она и была в каком-нибудь растении или в героической твари, но шел дорожный нищий и съел то растение или растоптал гнетущуюся низом тварь, а сам умер затем в осеннем овраге, и тело его выдул ветер в ничто.
     Активист видел с Оргдвора, что плот не готов; однако он должен был завтрашним утром отправить в район пакет с итоговым отчетом, поэтому дал немедленный свисток к общему учредительному собранию. Народ выступил со дворов на этот звук и всем неорганизованным еще составом явился на площадь Оргдвора. Бабы уже не плакали и высохли лицом, мужики тоже держались самозабвенно, готовые организоваться навеки. Приблизившись друг к другу, люди стали без слова всей середняцкой гущей и загляделись на крыльцо, на котором находился активист с фонарем в руке,-- от этого собственного света он не видел разной мелочи на лицах людей, но зато его самого наблюдали все с ясностью.
     -- Готовы, что ль?-- спросил активист.
     -- Подожди,-- сказал Чиклин активисту.-- Пусть они попрощаются до будущей жизни.
     Мужики было приготовились к чему-то, но один из них произнес в тишине:
     -- Дай нам еще одно мгновенье времени!
     И сказав последние слова, мужик обнял соседа, поцеловал его трижды и попрощался с ним.
     -- Прощай, Егор Семеныч!
     -- Не в чем, Никанор Петрович: ты меня тоже прости.
     Каждый начал целоваться со всею очередью людей, обнимая чужое доселе тело, и все уста грустно и дружелюбно целовали каждого.
     -- Прощай, тетка Дарья, не обижайся, что я твою ригу сжег.
     -- Бог простит, Алеша, теперь рига все одно не моя.
     Многие, прикоснувшись взаимными губами, стояли в таком чувстве некоторое время, чтобы навсегда запомнить новую родню, потому что до этой поры они жили без памяти друг о друге и без жалости.
     -- Ну, давай, Степан, побратаемся.
     -- Прощай, Егор, жили мы люто, а кончаемся по совести.
     После целованья люди поклонились в землю -- каждый всем, и встали на ноги, свободные и пустые сердцем.
     -- Теперь мы, товарищ актив, готовы, пиши нас всех в одну графу, а кулаков мы сами тебе покажем.
     Но активист еще прежде обозначил всех жителей -- кого в колхоз, а кого на плот.
     -- Иль сознательность в вас заговорила?-- сказал он.-- Значит, отозвалась массовая работа актива! Вот она, четкая линия в будущий свет!
     Чиклин здесь вышел на высокое крыльцо и потушил фонарь активиста -- ночь и без керосина была светла от свежего снега.
     -- Хорошо вам теперь, товарищи?-- спросил Чиклин.
     -- Хорошо,-- сказали со всего Оргдвора.-- Мы ничего теперь не чуем, в нас один прах остался.
     Вощев лежал в стороне и никак не мог заснуть без покоя истины внутри своей жизни, тогда он встал со снега и вошел в среду людей.
     -- Здравствуйте!-- сказал он колхозу, обрадовавшись.-- Вы стали теперь, как я, я тоже ничто.
     -- Здравствуй!-- обрадовался весь колхоз одному человеку.
     Чиклин тоже не мог стерпеть быть отдельно на крыльце, когда люди стояли вместе снизу; он опустился на землю, разжег костер из плетневого материала, и все начали согреваться от огня.
     Ночь стояла смутно над людьми, и больше никто не произносил слова, только слышалось, как по-старинному брехала собака на чужой деревне, точно она существовала в постоянной вечности.
     x x x
     ...Очнулся Чиклин первым, потому что вспомнил что-то насущное, но, открыв глаза, все забыл. Перед ним стоял Елисей и держал Настю на руках. Он уже держал девочку часа два, пугаясь разбудить Чиклина, а девочка спокойно спала, греясь на его теплой, сердечной груди.
     -- Не замучил ребенка-то?-- спросил Чиклин.
     -- Я не смею,-- сказал Елисей.
     Настя открыла глаза на Чиклина и заплакала по нем; она думала, что в мире все есть взаправду и навсегда, и если ушел Чиклин, то она уже больше нигде не найдет его на свете. В бараке Настя часто видела Чиклина во сне и даже не хотела спать, чтобы не мучиться наутро, когда оно настанет без него.
     Чиклин взял девочку на руки.
     -- Тебе ничего было?
     -- Ничего,-- сказала Настя.-- А ты здесь колхоз сделал? Покажи мне колхоз!
     Поднявшись с земли, Чиклин приложил голову Насти к своей шее и пошел раскулачивать.
     -- Жачев-то не обижал тебя?
     -- Как же он обидит меня, когда я в социализме останусь, а он скоро помрет!
     -- Да, пожалуй, что и не обидит!-- сказал Чиклин и обратил внимание на многолюдство. Посторонний, пришлый народ расположился кучами и малыми массами по Оргдвору, тогда как колхоз еще спал общим скоплением близ ночного, померкшего костра. По колхозной улице также находились нездешние люди; они молча стояли в ожидании той радости, за которой их привели сюда Елисей и другие колхозные пешеходы. Некоторые странники обступили Елисея и спрашивали его:
     -- Где же колхозное благо иль мы даром шли? Долго ли нам бродить без остановки?
     -- Раз вас привели, то актив знает,-- ответил Елисей.-- А твой актив спит, должно быть?
     -- Актив спать не может,-- сказал Елисей.
     Активист вышел на крыльцо со своими сподручными, и рядом с ним был Прушевский, а Жачев полз позади всех. Прушевского послал в колхоз товарищ Пашкин, потому что Елисей проходил вчера мимо котлована и ел кашу у Жачева, но от отсутствия своего ума не мог сказать ни одного слова. Узнав про то, Пашкин решил во весь темп бросить Прушевского на колхоз как кадр культурной революции, ибо без ума организованные люди жить не должны, а Жачев отправился по своему желанию как урод, и поэтому они явились втроем с Настей на руках, не считая еще тех подорожных мужиков, которым Елисей велел идти вслед за собой, чтобы ликовать в колхозе.
     -- Ступайте скорее плот кончайте,-- сказал Чиклин Прушевскому,-- а я скоро обратно к вам поспею.
     Елисей пошел вместе с Чиклиным, чтобы указать ему самого угнетенного батрака, который почти спокон века работал даром на имущих дворах, а теперь трудится молотобойцем в колхозной кузне и получает пищу и приварок как кузнец второй руки; однако этот молотобоец не числился членом колхоза, а считался наемным лицом, и профсоюзная линия, получая сообщения об этом официальном батраке, одном во всем районе, глубоко тревожилась. Пашкин же и вовсе грустил о неизвестном пролетарии района и захотел как можно скорее избавить его от угнетения.
     Около кузницы стоял автомобиль и жег бензин на одном месте. С него только что сошел прибывший вместе с супругой Пашкин, чтобы с активной жадностью обнаружить здесь остаточного батрака и, снабдив его лучшей долей жизни, распустить затем райком союза за халатность обслуживания членской массы. Но еще Чиклин и Елисей не дошли до кузни, как товарищ Пашкин уже вышел из помещения и отбыл на машине обратно, опустив только голову в кузов, будто не зная, как ему теперь быть. Супруга товарища Пашкина из машины не выходила вовсе: она лишь берегла своего любимого человека от встречных женщин, обожающих власть ее мужа и принимавших твердость его руководства за силу любви, которую он может им дать.
     Чиклин с Настей на руках вошел в кузню; Елисей же остался постоять снаружи. Кузнец качал мехом воздух в горн, а медведь бил молотом по раскаленной железной полосе на наковальне.
     -- Скорее, Миш, а то мы с тобой ударная бригада!-- сказал кузнец.
     Но медведь и без того настолько усердно старался, что пахло паленой шерстью, сгорающей от искр металла, а медведь этого не чувствовал.
     -- Ну, теперь будя!-- определил кузнец.
     Медведь перестал колотить и, отошедши, выпил от жажды полведра воды. Утеряв затем свое утомленно пролетарское лицо, медведь плюнул в лапу и снова приступил к труду молотобойца. Сейчас ему кузнец положил ковать подкову для одного единоличника из окрестностей колхоза.
     -- Миш, это надо кончить поживей: вечером хозяин приедет -- жидкость будет!-- И кузнец показал на свою шею, как на трубу для водки. Медведь, поняв будущее наслаждение, с большей охотой начал делать подкову.-- А ты, человек, зачем пришел?-- спросил кузнец у Чиклина.
     -- Отпусти молотобойца кулаков показать: говорят, у него стаж велик.
     Кузнец поразмышлял немного о чем-то и сказал:
     -- А ты согласовал с активом вопрос? Ведь в кузне есть промфинплан, а ты его срываешь!
     -- Согласовал вполне,-- ответил Чиклин.-- А если план твой сорвется, так я сам приду к тебе его подымать... Ты слыхал про араратскую гору -- так я ее наверняка бы насыпал, если б клал землю своей лопатой в одно место!
     -- Нехай тогда идет,-- выразился кузнец про медведя.-- Ступай на Оргдвор и вдарь в колокол, чтоб Мишка обеденное время услыхал, а то он не тронется -- он у нас дисциплину обожает.
     Пока Елисей равнодушно ходил на Оргдвор, медведь сделал четыре подковы и просил еще трудиться. Но кузнец послал его за дровами, чтобы нажечь из них потом углей и медведь принес целый подходящий плетень. Настя, глядя на почерневшего, обгорелого медведя, радовалась, что он за нас, а не за буржуев.
     -- Он ведь тоже мучается, он, значит, наш, правда ведь,-- говорила Настя.
     -- А то как же!-- отвечал Чиклин.
     Раздался гул колокола, и медведь мгновенно оставил без внимания свой труд -- до того он ломал плетень на мелкие части, а теперь сразу выпрямился и надежно вздохнул: шабаш, дескать. Опустив лапы в ведро с водой, чтоб отмыть на них чистоту, он затем вышел вон для получения еды. Кузнец ему указал на Чиклина, и медведь спокойно пошел за человеком, привычно держась впрямую, на одних задних лапах. Настя тронула медведя за плечо, а он тоже коснулся слегка ее лапой и зевнул всем ртом, откуда запахло прошлой пищей.
     -- Смотри, Чиклин, он весь седой!
     -- Жил с людьми -- вот и поседел от горя.
     Медведь обождал, пока девочка вновь посмотрит на него, и, дождавшись, зажмурил для нее один глаз; Настя засмеялась, а молотобоец ударил себя по животу так, что у него что-то там забурчало, отчего Настя засмеялась еще лучше, медведь же не обратил на малолетнюю внимания.
     Около одних дворов идти было так же прохладно, как и по полю, а около других чувствовалась теплота. Коровы и лошади лежали в усадьбах с разверстыми тлеющими туловищами, и долголетний, скопленный под солнцем жар жизни еще выходил из них в воздух, в общее зимнее пространство. Уже много дворов миновали Чиклин и молотобоец, а кулачество что-то нигде не ликвидировали.
     Снег, изредка опускавшийся дотоле с верхних мест, теперь пошел чаще и жестче,-- какой-то набредший ветер начал производить вьюгу, что бывает, когда устанавливается зима. Но Чиклин и медведь шли сквозь снежную секущую частоту прямым уличным порядком, потому что Чиклину невозможно было считаться с настроением природы; только Настю Чиклин спрятал от холода за пазуху, оставив снаружи лишь ее голову, чтоб она не скучала в темном тепле. Девочка все время следила за медведем, ей было хорошо, что животные тоже есть рабочий класс, а молотобоец глядел на нее как на забытую сестру, с которой он жировал у материнского живота в летнем лесу своего детства. Желая обрадовать Настю, медведь посмотрел вокруг -- чего бы это схватить или выломать ей для подарка? Но никакого мало-мальски счастливого предмета не было вблизи, кроме глиносоломенных жилищ и плетней. Тогда молотобоец вгляделся в снежный ветер и быстро выхватил из него что-то маленькое, а затем поднес сжатую лапу к Настиному лицу. Настя выбрала из его лапы муху, зная, что мух теперь тоже нету -- они умерли еще в конце лета. Медведь начал гоняться за мухами по всей улице,-- мухи летели целыми тучами, перемежаясь с несущимся снегом.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ]

/ Полные произведения / Платонов А.П. / Котлован


Смотрите также по произведению "Котлован":


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis