Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Платонов А.П. / Котлован

Котлован [4/8]

  Скачать полное произведение

    -- Сними с меня твою веревочку,-- сказала мать,-- она меня задушит.
     Но девочка уже неслышно спала, и стало вовсе тихо; до Чиклина не доходило даже их дыхания. Ни одна тварь, видно, не жила в этом помещении -- ни крыса, ни червь, ничто,-- не раздавалось никакого шума. Только раз был непонятный гул упал ли то старый кирпич в соседнем забвенном убежище или грунт перестал терпеть вечность и разваливался в мелочь уничтожения.
     -- Подойдите ко мне кто-нибудь!
     Чиклин вслушался в воздух и пополз осторожно во мрак, стараясь не раздавить девочку на ходу. Двигаться Чиклину пришлось долго, потому что ему мешал какой-то материал, попадавшийся по пути. Ощупав голову девочки, Чиклин дошел затем рукой до лица матери и наклонился к ее устам, чтобы узнать -- та ли это бывшая девушка, которая целовала его однажды в этой же усадьбе, или нет. Поцеловав, он узнал по сухому вкусу губ и ничтожному остатку нежности в их спекшихся трещинах, что она та самая.
     -- Зачем мне нужно?-- понятливо сказала женщина.-- Я буду всегда теперь одна.-- И, повернувшись, умерла вниз лицом.
     -- Надо лампу зажечь,-- громко произнес Чиклин и, потрудившись в темноте, осветил помещение.
     Девочка спала, положив голову на живот матери; она сжалась от прохладного подземного воздуха и согревалась в тесноте своих членов. Чиклин, желая отдыха ребенку, стал ждать его пробуждения; а чтобы девочка не тратила свое тепло на остывающую мать, он взял ее к себе на руки и так сохранял до утра, как последний жалкий остаток погибшей женщины.
     x x x
     В начале осени Вощев почувствовал долготу времени и сидел в жилище, окруженный темнотой усталых вечеров.
     Другие люди тоже либо лежали, либо сидели -- общая лампа освещала их лица, и все они молчали. Товарищ Пашкин бдительно снабдил жилище землекопов радиорупором, чтобы во время отдыха каждый мог приобретать смысл классовой жизни из трубы.
     -- Товарищи, мы должны мобилизовать крапиву на фронт социалистического строительства! Крапива есть не что иное, как предмет нужды заграницы...
     -- Товарищи, мы должны,-- ежеминутно произносила требование труба,-- обрезать хвосты и гривы у лошадей! Каждые восемьдесят тысяч лошадей дадут нам тридцать тракторов!..
     Сафронов слушал и торжествовал, жалея лишь, что он не может говорить обратно в трубу, дабы там слышно было об его чувстве активности, готовности на стрижку лошадей и о счастье. Жачеву же, и наравне с ним Вощеву, становилось беспричинно стыдно от долгих речей по радио; им ничего не казалось против говорящего и наставляющего, а только все более ощущался личный позор. Иногда Жачев не мог стерпеть своего угнетенного отчаяния души, и он кричал среди шума сознания, льющегося из рупора:
     -- Остановите этот звук! Дайте мне ответить на него!..
     Сафронов сейчас же выступал вперед своей изящной походкой.
     -- Вам, товарищ Жачев, я полагаю, уже достаточно бросать свои выраженья и пора всецело подчиниться производству руководства.
     -- Оставь, Сафронов, в покое человека,-- говорил Вощев,-- нам и так скучно жить.
     Но социалист Сафронов боялся забыть про обязанность радости и отвечал всем и навсегда верховным голосом могущества:
     -- У кого в штанах лежит билет партии, тому надо беспрерывно заботиться, чтоб в теле был энтузиазм труда. Вызываю вас, товарищ Вощев, соревноваться на высшее счастье настроенья!
     Труба радио все время работала, как вьюга, а затем еще раз провозгласила, что каждый трудящийся должен помочь скоплению снега на коллективных полях, и здесь радио смолкло; наверно, лопнула сила науки, дотоле равнодушно мчавшая по природе всем необходимые слова.
     Сафронов, заметив пассивное молчание, стал действовать вместо радио:
     -- Поставим вопрос: откуда взялся русский народ? И ответим: из буржуазной мелочи! Он бы и еще откуда-нибудь родился, да больше места не было А потому мы должны бросить каждого в рассол социализма, чтоб с него слезла шкура капитализма и сердце обратило внимание на жар жизни вокруг костра классовой борьбы и произошел бы энтузиазм!
     Не имея исхода для силы своего ума, Сафронов пускал ее в слова и долго их говорил. Опершись головами на руки, иные его слушали, чтобы наполнять этими звуками пустую тоску в голове, иные же однообразно горевали, не слыша слов и живя в своей личной тишине. Прушевский сидел на самом пороге барака и смотрел в поздний вечер мира. Он видел темные деревья и слышал иногда дальнюю музыку, волнующую воздух. Прушевский ничему не возражал своим чувством. Ему казалась жизнь хорошей, когда счастье недостижимо и о нем лишь шелестят деревья и поет духовая музыка в профсоюзном саду.
     Вскоре вся артель, смирившись общим утомлением, уснула, как жила: в дневных рубашках и верхних штанах, чтобы не трудиться над расстегиванием пуговиц, а хранить силы для производства.
     Один Сафронов остался без сна. Он глядел на лежащих людей и с горечью высказывался:
     -- Эх ты, масса, масса. Трудно организовать из тебя скелет коммунизма! И что тебе надо? Стерве такой? Ты весь авангард, гадина, замучила!
     И четко сознавая бедную отсталость масс, Сафронов прильнул к какому-то уставшему и забылся в глуши сна.
     А утром он, не вставая с ложа, приветствовал девочку, пришедшую с Чиклиным, как элемент будущего и затем снова задремал.
     Девочка осторожно села на скамью, разглядела среди стенных лозунгов карту СССР и спросила у Чиклина про черты меридианов:
     -- Дядя, что это такое -- загородки от буржуев?
     -- Загородки, дочка, чтоб они к нам не перелезали,-- объяснил Чиклин, желая дать ей революционный ум.
     -- А моя мама через загородку не перелезала, а все равно умерла!
     -- Ну так что ж,-- сказал Чиклин.-- Буржуйки все теперь умирают.
     -- Пускай умирают,-- произнесла девочка.-- Ведь все равно я ее помню и во сне буду видеть. Только живота ее нету, мне спать не на чем головой.
     -- Ничего, ты будешь спать на моем животе,-- обещал Чиклин.
     -- А что лучше -- ледокол "Красин" или Кремль?
     -- Я этого, маленькая, не знаю: я же -- ничто!-- сказал Чиклин и подумал о своей голове, которая одна во всем теле не могла чувствовать; а если бы могла, то он весь свет объяснил бы ребенку, чтоб он умел безопасно жить.
     Девочка обошла новое место своей жизни и пересчитала все предметы и всех людей, желая сразу же распределить, кого она любит и кого не любит, с кем водится и с кем нет; после этого дела она уже привыкла к деревянному сараю и захотела есть.
     -- Кушать дайте! Эй, Юлия, угроблю!
     Чиклин поднес ей кашу и накрыл детское брюшко чистым полотенцем.
     -- Что ж кашу холодную даешь, эх ты, Юлия!
     -- Какая я тебе Юлия?
     -- А когда мою маму Юлией звали, когда она еще глазами смотрела и дышала все время, то женилась на Мартыныче, потому что он был пролетарский, а Мартыныч как приходит, так и говорит маме: "Эй, Юлия, угроблю!" А мама молчит и все равно с ним водится.
     Прушевский слушал и наблюдал девочку; он давно уже не спал, встревоженный явившимся ребенком и вместе с тем опечаленный, что этому существу, наполненному, точно морозом, свежей жизнью, надлежит мучиться сложнее и дольше его.
     -- Я нашел твою девушку,-- сказал Чиклин Прушевскому.-- Пойдем смотреть ее, она еще цела.
     Прушевский встал и пошел, потому что ему было все равно -- лежать или двигаться вперед.
     На дворе кафельного завода старик доделал свои лапти, но боялся идти по свету в такой обуже.
     -- Вы не знаете, товарищи, что, заарестуют меня в лаптях иль не тронут?-- спросил старик.-- Нынче ведь каждый последний и тот в кожаных голенищах ходит; бабы сроду в юбках наголо ходили, а теперь тоже у каждой под юбкой цветочные штаны надеты, ишь ты, как ведь стало интересно!
     -- Кому ты нужен!-- сказал Чиклин.-- Шагай себе молча.
     -- Это я и слова не скажу! Я вот чего боюсь: ага, скажут, ты в лаптях идешь, значит -- бедняк! А ежели бедняк, то почему один живешь и с другими бедными не скопляешься!.. Я вот чего боюсь! А то бы я давно ушел.
     -- Подумай, старик,-- посоветовал Чиклин.
     -- Да думать-то уж нечем.
     -- Ты жил долго: можешь одной памятью работать.
     -- А я все уж позабыл, хоть сызнова живи.
     Спустившись в убежище женщины, Чиклин наклонился и поцеловал ее вновь.
     -- Она уже мертвая!-- удивился Прушевский.
     -- Ну и что ж!-- сказал Чиклин.-- Каждый человек мертвым бывает, если его замучивают. Она ведь тебе нужна не для житья, а для одного воспоминанья.
     Став на колени, Прушевский коснулся мертвых огорченных губ женщины и, почувствовав их, не узнал ни радости, ни нежности.
     -- Это не та, которую я видел в молодости,-- произнес он. И, поднявшись над погибшей, сказал еще:-- А может быть, и та, после близких ощущений я всегда не узнавал своих любимых, а вдалеке томился о них.
     Чиклин молчал. Он и в чужом и в мертвом человеке чувствовал кое-что остаточно теплое и родственное, когда ему приходилось целовать его или еще глубже как-либо приникать к нему.
     Прушевский не мог отойти от покойной. Легкая и горячая, она некогда прошла мимо него -- он захотел тогда себе смерти, увидя ее уходящей с опущенными глазами, ее колеблющееся грустное тело. И затем слушал ветер в унылом мире и тосковал о ней. Побоявшись однажды настигнуть эту женщину, это счастье в его юности, он, может быть, оставил ее беззащитной на всю жизнь, и она, уморившись мучиться, спряталась сюда, чтобы погибнуть от голода и печали. Она лежала сейчас навзничь -- так ее повернул Чиклин для своего поцелуя,-- веревочка через темя и подбородок держала ее уста сомкнутыми, длинные, обнаженные ноги были покрыты густым пухом, почти шерстью, выросшей от болезней и бесприютности, какая-то древняя, ожившая сила превращала мертвую еще при ее жизни в обрастающее шкурой животное.
     -- Ну, достаточно,-- сказал Чиклин.-- Пусть хранят ее здесь разные мертвые предметы. Мертвых ведь тоже много, как и живых, им не скучно меж собой.
     И Чиклин погладил стенные кирпичи, поднял неизвестную устарелую вещь, положил ее рядом со скончавшейся, и оба человека вышли. Женщина осталась лежать в том вечном возрасте, в котором умерла.
     Пройдя двор, Чиклин возвратился назад и завалил дверь, ведущую к мертвой, битым кирпичом, старыми каменными глыбами и прочим тяжелым веществом. Прушевский не помогал ему и спросил потом:
     -- Зачем ты стараешься?
     -- Как зачем?-- удивился Чиклин.-- Мертвые тоже люди.
     -- Но ей ничего не нужно.
     -- Ей нет, но она мне нужна. Пусть сэкономится что-нибудь от человека -- мне так и чувствуется, когда я вижу горе мертвых или их кости, зачем мне жить!
     Старик, делавший лапти, ушел со двора -- одни опорки как память о скрывшемся навсегда валялись на его месте.
     Солнце уже высоко взошло, и давно настал момент труда. Поэтому Чиклин и Прушевский спешно пошли на котлован по земляным, немощеным улицам, осыпанным листьями, под которыми были укрыты и согревались семена будущего лета.
     Вечером того же дня землекопы не пустили в действие громкоговорящий рупор, а, наевшись, сели глядеть на девочку, срывая тем профсоюзную культработу по радио. Жачев еще с утра решил, что как только эта девочка и ей подобные дети мало-мало возмужают, то он кончит всех больших жителей своей местности; он один знал, что в СССР немало населено сплошных врагов социализма, эгоистов и ехидн будущего света, и втайне утешался тем, что убьет когда-нибудь вскоре всю их массу, оставив в живых лишь пролетарское младенчество и чистое сиротство.
     -- Ты кто ж такая будешь, девочка?-- спросил Сафронов.-- Чем у тебя папаша-мамаша занимались?
     -- Я никто,-- сказала девочка.
     -- Отчего же ты никто? Какой-нибудь принцип женского рода угодил тебе, что ты родилась при советской власти?
     -- А я сама не хотела рожаться, я боялась -- мать буржуйкой будет.
     -- Так как же ты организовалась?
     Девочка в стеснении и в боязни опустила голову и начала щипать свою рубашку; она ведь знала, что присутствует в пролетариате, и сторожила сама себя, как давно и долго говорила ей мать.
     -- А я знаю, кто главный.
     -- Кто же?-- прислушался Сафронов.
     -- Главный -- Ленин, а второй -- Буденный. Когда их не было, а жили одни буржуи, то я и не рожалась, потому что не хотела. А как стал Ленин, так и я стала!
     -- Ну, девка,-- смог проговорить Сафронов.-- Сознательная женщина -- твоя мать! И глубока наша советская власть, раз даже дети, не помня матери, уже чуют товарища Ленина!
     Безвестный мужик с желтыми глазами скулил в углу барака про одно и то же свое горе, только не говорил, отчего оно, а старался побольше всем угождать. Его тоскливому уму представлялась деревня во ржи, и над нею носился ветер и тихо крутил деревянную мельницу, размалывающую насущный, мирный хлеб. Он жил так в недавнее время, чувствуя сытость в желудке и семейное счастье в душе; и сколько годов он ни смотрел из деревни вдаль и в будущее, он видел на конце равнины лишь слияние неба с землею, а над собою имел достаточный свет солнца и звезд.
     Чтобы не думать дальше, мужик ложился вниз и как можно скорее плакал льющимися неотложными слезами.
     -- Будет тебе сокрушаться-то, мещанин!-- останавливал его Сафронов.-- Ведь здесь ребенок теперь живет, иль ты не знаешь, что скорбь у нас должна быть аннулирована!
     -- Я, товарищ Сафронов, уж обсох,-- заявил издали мужик.-- Это я по отсталости растрогался.
     Девочка вышла с места и оперлась головой о деревянную стену. Ей стало скучно по матери, ей страшна была новая одинокая ночь, и еще она думала, как грустно и долго лежать матери в ожидании, когда будет старенькой и умрет ее девочка.
     -- Где живот-то?-- спросила она, обернувшись на глядящих на нее.-- На чем же я спать буду?
     Чиклин сейчас же лег и приготовился.
     -- А кушать!-- сказала девочка.-- Сидят все, как Юлии какие, а мне есть нечего!
     Жачев подкатился к ней на тележке и предложил фруктовой пастилы, реквизированной еще с утра у заведующего продмагом.
     -- Ешь, бедная! Из тебя еще неизвестно что будет, а из нас -- уже известно.
     Девочка съела и легла лицом на живот Чиклина. Она побледнела от усталости и, позабывшись, обхватила Чиклина рукой, как привычную мать.
     Сафронов, Вощев и все другие землекопы долго наблюдали сон этого малого существа, которое будет господствовать над их могилами и жить на успокоенной земле, набитой их костьми.
     -- Товарищи!-- начал определять Сафронов всеобщее чувство.-- Перед нами лежит без сознанья фактический житель социализма. Из радио и прочего культурного материала мы слышим лишь линию, а щупать нечего. А тут покоится вещество создания и целевая установка партии -- маленький человек, предназначенный состоять всемирным элементом! Ради того нам необходимо как можно внезапней закончить котлован, чтобы скорей произошел дом и детский персонал огражден был от ветра и простуды каменной стеной!
     Вощев попробовал девочку за руку и рассмотрел ее всю, как в детстве он глядел на ангела на церковной стене; это слабое тело, покинутое без родства среди людей, почувствует когда-нибудь согревающий поток смысла жизни, и ум ее увидит время, подобное первому исконному дню.
     И здесь решено было начать завтра рыть землю на час раньше, дабы приблизить срок бутовой кладки и остального зодчества.
     -- Как урод я только приветствую ваше мнение, а помочь не могу,-- сказал Жачев.-- Вам ведь так и так все равно погибать -- у вас же в сердце не лежит ничто, лучше любите что-нибудь маленькое живое и отравливайте себя трудом. Существуйте пока что!
     Ввиду прохладного времени Жачев заставил мужика снять армяк и одел им ребенка на ночь; мужик же всю свою жизнь копил капитализм -- ему, значит, было время греться.
     Дни своего отдыха Прушевский проводил в наблюдениях либо писал письма сестре. Момент, когда он наклеивал марку и опускал письмо в ящик, всегда давал ему спокойное счастье, точно он чувствовал чью-то нужду по себе, влекущую его оставаться в жизни и тщательно действовать для общей пользы.
     Сестра ему ничего не писала, она была многодетная и изможденная и жила как в беспамятстве. Лишь раз в год, на пасху, она присылала брату открытку, где сообщала: "Христос воскресе, дорогой брат! Мы живем по-старому, я стряпаю, дети растут, мужу прибавили на один разряд, теперь он приносит 48 рублей. Приезжай к нам гостить. Твоя сестра Аня".
     Прушевский подолгу носил эту открытку в кармане и, перечитывая ее, иногда плакал.
     В свои прогулки он уходил далеко, в одиночестве. Однажды он остановился на холме, в стороне от города и дороги. День был мутный, неопределенный, будто время не продолжалось дальше -- в такие дни дремлют растения и животные, а люди поминают родителей. Прушевский тихо глядел на всю туманную старость природы и видел на конце ее белые спокойные здания, светящиеся больше, чем было света в воздухе. Он не знал имени тому законченному строительству и назначению его, хотя можно было понять, что те дальние здания устроены не только для пользы, но и для радости. Прушевский с удивлением привыкшего к печали человека наблюдал точную нежность и охлажденную, сомкнутую силу отдаленных монументов. Он еще не видел такой веры и свободы в сложенных камнях и не знал самосветящегося закона для серого цвета своей родины. Как остров, стоял среди остального новостроящегося мира этот белый сюжет сооружений и успокоенно светился. Но не все было бело в тех зданиях -- в иных местах они имели синий, желтый и зеленый цвета, что придавало им нарочную красоту детского изображения. "Когда же это выстроено?"-- с огорчением сказал Прушевский. Ему уютней было чувствовать скорбь на земной потухшей звезде; чужое и дальнее счастье возбуждало в нем стыд и тревогу -- он бы хотел, не сознавая, чтобы вечно строящийся и недостроенный мир был похож на его разрушенную жизнь.
     Он еще раз пристально посмотрел на тот новый город, не желая ни забыть его, ни ошибиться, но здания стояли по-прежнему ясными, точно вокруг них была не муть родного воздуха, а прохладная прозрачность.
     Возвращаясь назад, Прушевский заметил много женщин на городских улицах. Женщины ходили медленно, несмотря на свою молодость, они, наверно, гуляли и ожидали звездного вечера.
     На рассвете в контору пришел Чиклин с неизвестным человеком, одетым в одни штаны.
     -- Вот к тебе, Прушевский,-- сказал Чиклин.-- Он просит отдать гробы ихней деревне.
     -- Какие гробы?
     Громадный, опухший от ветра и горя голый человек сказал не сразу свое слово, он сначала опустил голову и напряженно сообразил. Должно быть, он постоянно забывал помнить про самого себя и про свои заботы: то ли он утомился или же умирал по мелким частям на ходу жизни.
     -- Гробы!-- сообщил он горячим, шерстяным голосом.-- Гробы тесовые мы в пещеру сложили впрок, а вы копаете всю балку. Отдайте гробы!
     Чиклин сказал, что вчера вечером близ северного пикета на самом деле было отрыто сто пустых гробов; два из них он забрал для девочки -- в одном гробу сделал ей постель на будущее время, когда она станет спать без его живота, а другой подарил ей для игрушек и всякого детского хозяйства: пусть она тоже имеет свой красный уголок.
     -- Отдайте мужику остальные гробы,-- ответил Прушевский.
     -- Все отдавай,-- сказал человек.-- Нам не хватает мертвого инвентаря, народ свое имущество ждет. Мы те гробы по самообложению заготовили, не отымай нажитого!
     -- Нет,-- произнес Чиклин.-- Два гроба ты оставь нашему ребенку, они для вас все равно маломерные.
     Неизвестный человек постоял, что-то подумал и не согласился:
     -- Нельзя! Куда ж мы своих ребят класть будем! Мы по росту готовили гробы: на них метины есть -- кому куда влезать. У нас каждый и живет оттого, что гроб свой имеет: он нам теперь цельное хозяйство! Мы те гробы облеживали, как в пещеру зарыть.
     Давно живущий на котловане мужик с желтыми глазами вошел, поспешая в контору.
     -- Елисей,-- сказал он полуголому.-- Я их тесемками в один обоз связал, пойдем волоком тащить, пока сушь стоит!
     -- Не устерег двух гробов,-- высказался Елисей.-- Во что теперь сам ляжешь?
     -- А я, Елисей Саввич, под кленом дубравным у себя на дворе, под могучее дерево лягу. Я уж там и ямку под корнем себе уготовил, умру -- пойдет моя кровь соком по стволу, высоко взойдет! Иль, скажешь, моя кровь жидка стала, дереву не вкусна?
     Полуголый стоял без всякого впечатления и ничего не ответил. Не замечая подорожных камней и остужающего ветра зари, он пошел с мужиком брать гробы. За ними отправился Чиклин, наблюдая спину Елисея, покрытую целой почвой нечистот и уже обрастающую защитной шерстью. Елисей изредка останавливался на месте и оглядывал пространство сонными, опустевшими глазами, будто вспоминая забытое или ища укромной доли для угрюмого покоя. Но родина ему была безвестной, и он опускал вниз затихшие глаза.
     Гробы стояли длинной чередой на сухой высоте над краем котлована. Мужик, прибежавший прежде в барак, был рад, что гробы нашлись и что Елисей явился; он уже управился пробурить в гробовых изголовьях и подножьях отверстия и связать гробы в общую супрягу. Взявши конец веревки с переднего гроба на плечо, Елисей уперся и поволок, как бурлак, эти тесовые предметы по сухому морю житейскому. Чиклин и вся артель стояли без препятствий Елисею и смотрели на след, который межевали пустые гробы по земле.
     -- Дядя, это буржуи были?-- заинтересовалась девочка, державшаяся за Чиклина.
     -- Нет, дочка,-- ответил Чиклин.-- Они живут в соломенных избушках, сеют хлеб и едят с нами пополам.
     Девочка поглядела наверх, на все старые лица людей.
     -- А зачем им тогда гробы? Умирать должны одни буржуи, а бедные нет!
     Землекопы промолчали, еще не сознавая данных, чтобы говорить.
     -- И один был голый!-- произнесла девочка.-- Одежду всегда отбирают, когда людей не жалко, чтоб она осталась. Моя мама тоже голая лежит.
     -- Ты права, дочка, на все сто процентов,-- решил Сафронов.-- Два кулака от нас сейчас удалились.
     -- Убей их пойди!-- сказала девочка.
     -- Не разрешается, дочка: две личности -- это не класс...
     -- Это один да еще один,-- сочла девочка.
     -- А в целости их было мало,-- пожалел Сафронов.-- Мы же, согласно пленума, обязаны их ликвидировать не меньше как класс, чтобы весь пролетариат и батрачье сословие осиротели от врагов!
     -- А с кем останетесь?
     -- С задачами, с твердой линией дальнейших мероприятий, понимаешь что?
     -- Да,-- ответила девочка.-- Это значит плохих людей всех убивать, а то хороших очень мало.
     -- Ты вполне классовое поколение,-- обрадовался Сафронов,-- ты с четкостью сознаешь все отношения, хотя сама еще малолеток. Это монархизму люди без разбору требовались для войны, а нам только один класс дорог, да мы и класс свой будем скоро чистить от несознательного элемента.
     -- От сволочи,-- с легкостью догадалась девочка.-- Тогда будут только самые-самые главные люди! Моя мама себя тоже сволочью называла, что жила, а теперь умерла и хорошая стала, правда ведь?
     -- Правда,-- сказал Чиклин.
     Девочка, вспомнив, что мать ее находится одна в темноте, молча отошла, ни с кем не считаясь, и села играть в песок. Но она не играла, а только трогала кое-что равнодушной рукой и думала.
     Землекопы приблизились к ней и, пригнувшись, спросили:
     -- Ты что?
     -- Так,-- сказала девочка, не обращая внимания.-- Мне у вас стало скучно, вы меня не любите, как ночью заснете, так я вас изобью.
     Мастеровые с гордостью поглядели друг на друга, и каждому из них захотелось взять ребенка на руки и помять его в своих объятиях, чтобы почувствовать то теплое место, откуда исходит этот разум и прелесть малой жизни.
     Один Вощев стоял слабым и безрадостным, механически наблюдая даль; он по-прежнему не знал, есть ли что особенное в общем существовании, ему никто не мог прочесть на память всемирного устава, события же на поверхности земли его не прельщали. Отдалившись несколько, Вощев тихим шагом скрылся в поле и там прилег полежать, не видимый никем, довольный, что он больше не участник безумных обстоятельств.
     Позже он нашел след гробов, увлеченных двумя мужиками за горизонт в свой край согбенных плетней, заросших лопухами. Быть может, там была тишина дворовых теплых мест или стояло на ветру дорог бедняцкое колхозное сиротство с кучей мертвого инвентаря посреди. Вощев пошел туда походкой механически выбывшего человека, не сознавая, что лишь слабость культработы на котловане заставляет его не жалеть о строительстве будущего дома. Несмотря на достаточно яркое солнце, было как-то нерадостно на душе, тем более что в поле простирался мутный чад дыханья и запаха трав. Он осмотрелся вокруг -- всюду над пространством стоял пар живого дыханья, создавая сонную, душную незримость; устало длилось терпенье на свете, точно все живущее находилось где-то посредине времени и своего движения: начало его всеми забыто и конец неизвестен, осталось лишь направление. И Вощев ушел в одну открытую дорогу.
     x x x
     Козлов прибыл на котлован пассажиром в автомобиле, которым управлял сам Пашкин. Козлов был одет в светло-серую тройку, имел пополневшее от какой-то постоянной радости лицо и стал сильно любить пролетарскую массу. Всякий свой ответ трудящемуся человеку он начинал некими самодовлеющими словами: "Ну хорошо, ну прекрасно"-- и продолжал. Про себя же любил произносить: "Где вы теперь, ничтожная фашистка!". И многие другие краткие лозунги-песни.
     Сегодня утром Козлов ликвидировал как чувство свою любовь к одной средней даме. Она тщетно писала ему письма о своем обожании, он же, превозмогая общественную нагрузку, молчал, заранее отказываясь от конфискации ее ласк, потому что искал женщину более благородного, активного типа. Прочитав же в газете о загруженности почты и нечеткости ее работы, он решил укрепить этот сектор социалистического строительства путем прекращения дамских писем к себе. И он написал даме последнюю итоговую открытку, складывая с себя ответственность любви:
     "Где раньше стол был яств,
     Теперь там гроб стоит!
     Козлов".
     Этот стих он только что прочитал и спешил его не забыть. Каждый день, просыпаясь, он вообще читал в постели книги, и, запомнив формулировки, лозунги, стихи, заветы, всякие слова мудрости, тезисы различных актов, резолюций, строфы песен и прочее, он шел в обход органов и организаций, где его знали и уважали как активную общественную силу,-- и там Козлов пугал и так уже напуганных служащих своей научностью, кругозором и подкованностью. Дополнительно к пенсии по первой категории он обеспечил себе и натурное продовольствие.
     Зайдя однажды в кооператив, он подозвал к себе, не трогаясь с места, заведующего и сказал ему:
     -- Ну хорошо, ну прекрасно, но у вас кооператив, как говорится, рочдэлльского вида, а не советского! Значит, вы не столб со столбовой дороги в социализм?!
     -- Я вас не сознаю, гражданин,-- скромно ответил заведующий.
     -- Так, значит, опять: просил он, пассивный, не счастья у неба, а хлеба насущного, черного хлеба! Ну хорошо, ну прекрасно!-- сказал Козлов и вышел в полном оскорблении, а через одну декаду стал председателем главкома этого кооператива. Он так и не узнал, что эту должность получил по ходатайству самого заведующего, который учитывал не только ярость масс, но и качества яростных.
     Спустившись с автомобиля, Козлов с видом ума прошел на поприще строительства и стал на краю его, чтобы иметь общий взгляд на весь темп труда. Что касается ближних землекопов, то он сказал им:
     -- Не будьте оппортунистами на практике!
     Во время обеденного перерыва товарищ Пашкин сообщил мастеровым, что бедняцкий слой деревни печально заскучал по колхозу и нужно туда бросить что-нибудь особенное из рабочего класса, дабы начать классовую борьбу против деревенских пней капитализма.
     -- Давно пора кончать зажиточных паразитов!-- высказался Сафронов.-- Мы уже не чувствуем жара от костра классовой борьбы, а огонь должен быть: где ж тогда греться активному персоналу!
     И после того артель назначила Сафронова и Козлова идти в ближнюю деревню, чтобы бедняк не остался при социализме круглой сиротой или частным мошенником в своем убежище.
     Жачев подъехал к Пашкину с девочкой на тележке и сказал ему:
     -- Заметь этот социализм в босом теле. Наклонись, стервец, к ее костям, откуда ты сало съел!
     -- Факт!-- произнесла девочка.
     Здесь и Сафронов определил свое мнение.
     -- Зафиксируй, товарищ Пашкин, Настю -- это ж наш будущий радостный предмет!
     Пашкин вынул записную книжку и поставил в ней точку; уже много точек было изображено в книжке Пашкина, и каждая точка знаменовала какое-либо внимание к массам.
     В тот вечер Настя постелила Сафронову отдельную постель и села с ним посидеть. Сафронов сам попросил девочку поскучать о нем, потому что она одна здесь сердечная женщина. И Настя тихо находилась при нем весь вечер, стараясь думать, как уйдет Сафронов туда, где бедные люди тоскуют в избушках, и как он станет вшивым среди чужих.
     Позже Настя легла в постель Сафронова, согрела ее и ушла спать на живот Чиклина. Она давным-давно привыкла согревать постель своей матери, перед тем как туда ложился спать неродной отец.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ]

/ Полные произведения / Платонов А.П. / Котлован


Смотрите также по произведению "Котлован":


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis