Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Замятин Е.И. / Мы

Мы [2/11]

  Скачать полное произведение

    Хотел зачеркнуть все это -- потому что это выходит из пределов конспекта. Но потом решил: не зачеркну. Пусть мои записи, как тончайший сейсмограф, дадут кривую даже самых незначительных мозговых колебаний: ведь иногда именно такие колебания служат предвестником -- --
     А вот уже абсурд, это уж действительно следовало бы зачеркнуть: нами введены в русло все стихии -- никаких катастроф не может быть.
     И мне теперь совершенно ясно: странное чувство внутри -- все от того же самого моего квадратного положения, о каком я говорил вначале. И не во мне икс (этого не может быть) -- просто я боюсь, что какой-нибудь икс останется в вас, неведомые мои читатели. Но я верю -- вы не будете слишком строго судить меня. Я верю -- вы поймете, что мне так трудно писать, как никогда ни одному автору на протяжении всей человеческой истории: одни писали для современников, другие -- для потомков, но никто никогда не писал для предков или существ, подобных их диким, отдаленным предкам... Запись 6-я.
     Конспект:
     СЛУЧАЙ. ПРОКЛЯТОЕ "ЯСНО". 24 ЧАСА.
     Повторяю: я вменил себе в обязанность писать, ничего не утаивая. Поэтому, как ни грустно, должен отметить здесь, что, очевидно, даже у нас процесс отвердения, кристаллизации жизни еще не закончился, до идеала еще несколько ступеней. Идеал (это ясно) там, где уже ничего не случается, а у нас... Вот не угодно ли: в Государственной Газете сегодня читаю, что на площади Куба через два дня состоится праздник Правосудия. Стало быть, опять какой-то из нумеров нарушил ход великой Государственной Машины, опять случилось что-то непредвиденное, непредвычислимое.
     И, кроме того, нечто случилось со мной. Правда, это было в течение Личного Часа, т. е. в течение времени, специально отведенного для непредвиденных обстоятельств, но все же...
     Около 16 (точнее, без десяти 16) я был дома. Вдруг -- телефон.
     -- Д-503? -- женский голос.
     -- Да.
     -- Свободны?
     -- Да.
     -- Это я, I-330. Я сейчас залечу за вами, и мы отправимся в Древний Дом. Согласны?
     I-330... Эта I меня раздражает, отталкивает -- почти пугает. Но именно потому-то я и сказал: да.
     Через 5 минут мы были уже на аэро. Синяя майская майолика неба и легкое солнце на своем золотом аэро жужжит следом за нами, не обгоняя и не отставая. Но там, впереди, белеет бельмом облако, нелепое, пухлое, как щеки старинного "купидона", и это как-то мешает. Переднее окошко поднято, ветер, сохнут губы, поневоле их все время облизываешь и все время думаешь о губах.
     Вот уже видны издали мутно-зеленые пятна -- там, за Стеною. Затем легкое, невольное замирание сердца -- вниз, вниз, вниз, как с крутой горы, -- и мы у Древнего Дома.
     Все это странное, хрупкое, слепое сооружение одето кругом в стеклянную скорлупу: иначе оно, конечно, давно бы уже рухнуло. У стеклянной двери -- старуха, вся сморщенная и особенно рот: одни складки, сборки, губы уже ушли внутрь, рот как-то зарос -- и было совсем невероятно, чтобы она заговорила. И все же заговорила.
     -- Ну что, милые, домик мой пришли поглядеть? -- И морщины засияли (т. е., вероятно, сложились лучеобразно, что и создало впечатление "засияли") .
     -- Да, бабушка, опять захотелось, -- сказала ей I.
     Морщинки сияли:
     -- Солнце-то, а? Ну что, что? Ах, проказница, ах, проказница! Зна-ю, знаю! Ну, ладно: одни идите, я уж лучше тут, на солнце...
     Гм... Вероятно, моя спутница -- тут частый гость. Мне хочется что-то с себя стряхнуть -- мешает: вероятно, все тот же неотвязный зрительный образ: облако на гладкой синей майолике.
     Когда поднимались по широкой, темной лестнице, I сказала:
     -- Люблю я ее -- старуху эту.
     -- За что?
     -- А не знаю. Может быть -- за ее рот. А может быть -- ни за что. Просто так.
     Я пожал плечами. Она продолжала, улыбаясь чуть-чуть, а может быть, даже совсем не улыбаясь:
     -- Я чувствую себя очень виноватой. Ясно, что должна быть не "просто-так-любовь", а "потому-что-любовь". Все стихии должны быть...
     -- Ясно... -- начал я, тотчас же поймал себя на этом слове и украдкой заглянул на I: заметила или нет?
     Она смотрела куда-то вниз; глаза были опущены -- как шторы.
     Вспомнилось: вечером, около 22, проходишь по проспекту, и среди ярко освещенных, прозрачных клеток -- темные, с опущенными шторами, и там, за шторами -- == Что у ней там, за шторами? Зачем она сегодня позвонила, и зачем все это?
     Я открыл тяжелую, скрипучую, непрозрачную дверь -- и мы в мрачном, беспорядочном помещении (это называлось у них "квартира"). Тот самый, странный, "королевский" музыкальный инструмент -- и дикая, неорганизованная, сумасшедшая, как тогдашняя музыка, пестрота красок и форм. Белая плоскость вверху; темно-синие стены; красные, зеленые, оранжевые переплеты древних книг; желтая бронза -- канделябры, статуя Будды; исковерканные эпилепсией, не укладывающиеся ни в какие уравнения линии мебели.
     Я с трудом выносил этот хаос. Но у моей спутницы был, по-видимому, более крепкий организм.
     -- Это -- самая моя любимая... -- и вдруг будто спохватилась -- укус-улыбка, белые острые зубы. -- Точнее: самая нелепая из всех их "квартир".
     -- Или еще точнее: государств, -- поправил я. -- Тысячи микроскопических, вечно воюющих государств, беспощадных, как...
     -- Ну да, ясно... -- по-видимому, очень серьезно сказала I.
     Мы прошли через комнату, где стояли маленькие, детские кровати (дети в ту эпоху были тоже частной собственностью). И снова комнаты, мерцание зеркал, угрюмые шкафы, нестерпимо пестрые диваны, громадный "камин", большая, красного дерева кровать. Наше теперешнее -- прекрасное, прозрачное, вечное -- стекло было только в виде жалких, хрупких квадратиков-окон.
     -- И подумать: здесь "просто-так-любили", горели, мучились... (опять опущенная штора глаз). -- Какая нелепая, нерасчетливая трата человеческой энергии. не правда ли?
     Она говорила как-то из меня, говорила мои мысли. Но в улыбке у ней был все время этот раздражающий икс. Там, за шторами, в ней происходило что-то такое -- не знаю что, что выводило меня из терпения, мне хотелось спорить с ней, кричать на нее (именно так), но приходилось соглашаться -- не согласиться было нельзя.
     Вот остановились перед зеркалом. В этот момент я видел только ее глаза. Мне пришла идея: ведь человек устроен так же дико, как эти вот нелепые "квартиры", -- человеческие головы непрозрачны, и только крошечные окна внутри: глаза. Она как будто угадала -- обернулась. "Ну, вот мои глаза. Ну?" (Это, конечно, молча.)
     Передо мною два жутко-темных окна, и внутри такая неведомая, чужая жизнь. Я видел только огонь -- пылает там какой-то свой "камин" -- и какие-то фигуры, похожие...
     Это, конечно, было естественно: я увидел там отраженным себя. Но было неестественно и непохоже на меня (очевидно, это было удручающее действие обстановки) -- я определенно почувствовал себя пойманным, посаженным в эту дикую клетку, почувствовал себя захваченным в дикий вихрь древней жизни.
     -- Знаете что, -- сказала I, -- выйдите на минуту в соседнюю комнату. -- Голос ее был слышен оттуда, изнутри, из-за темных окон-глаз, где пылал камин.
     Я вышел, сел. С полочки на стене прямо в лицо мне чуть приметно улыбалась курносая асимметрическая физиономия какого-то из древних поэтов (кажется, Пушкина). Отчего я сижу вот -- и покорно выношу эту улыбку, и зачем все это: зачем я здесь, отчего это нелепое состояние? Эта раздражающая, отталкивающая женщина, странная игра...
     Там стукнула дверь шкафа, шуршал шелк, я с трудом удерживался, чтобы не пойти туда, и -- == точно не помню: вероятно, хотелось наговорить ей очень резких вещей.
     Но она уже вышла. Была в коротком, старинном ярко-желтом платье, черной шляпе, черных чулках. Платье легкого шелка -- мне было ясно видно: чулки очень длинные, гораздо выше колен, и открытая шея, тень между...
     -- Послушайте, вы, ясно, хотите оригинальничать, но неужели вы...
     -- Ясно, -- перебила I, -- быть оригинальным -- это значит как-то выделиться среди других. Следовательно, быть оригинальным -- это нарушить равенство... И то, что на идиотском языке древних называлось "быть банальным", у нас значит: только исполнять свой долг. Потому что...
     -- Да, да, да! Именно. -- Я не выдержал. -- И вам нечего, нечего...
     Она подошла к статуе курносого поэта и, завесив шторой дикий огонь глаз, там, внутри, за своими окнами, сказала на этот раз, кажется, совершенно серьезно (может быть, чтобы смягчить меня), сказала очень разумную вещь:
     -- Не находите ли вы удивительным, что когда-то люди терпели вот таких вот? И не только терпели -- поклонялись им. Какой рабский дух! Не правда ли?
     -- Ясно... То есть я хотел... (это проклятое "ясно"!).
     -- Ну да, я понимаю. Но ведь, в сущности, это были владыки посильнее их коронованных. Отчего они не изолировали, не истребили их? У нас...
     -- Да, у нас... -- начал я. И вдруг она рассмеялась. Я просто вот видел глазами этот смех: звонкую, крутую, гибко-упругую, как хлыст, кривую этого смеха.
     Помню -- я весь дрожал. Вот -- ее схватить -- и уж не помню что... Надо было что-нибудь -- все равно что -- сделать. Я машинально раскрыл свою золотую бляху, взглянул на часы. Без десяти 17.
     -- Вы не находите, что уже пора? -- сколько мог вежливо сказал я.
     -- А если бы я вас попросила остаться здесь со мной?
     -- Послушайте: вы... вы сознаете, что говорите? Через десять минут я обязан быть в аудиториуме...
     -- ...И все нумера обязаны пройти установленный курс искусства и наук... -- моим голосом сказала I. Потом отдернула штору -- подняла глаза: сквозь темные окна пылал камин. -- В Медицинском Бюро у меня есть один врач -- он записан на меня. И если я попрошу -- он выдаст вам удостоверение, что вы были больны. Ну?
     Я понял. Я наконец понял, куда вела вся эта игра.
     -- Вот даже как! А вы знаете, что как всякий честный нумер я, в сущности, должен немедленно отправиться в Бюро Хранителей и...
     -- А не в сущности (острая улыбка-укус). Мне страшно любопытно: пойдете вы в Бюро или нет?
     -- Вы остаетесь? -- Я взялся за ручку двери. Ручка была медная, и я слышал: такой же медный у меня голос.
     -- Одну минутку... Можно?
     Она подошла к телефону. Назвала какой-то нумер -- я был настолько взволнован, что не запомнил его, и крикнула:
     -- Я буду вас ждать в Древнем Доме. Да, да, одна...
     Я повернул медную холодную ручку:
     -- Вы позволите мне взять аэро?
     -- О да, конечно! Пожалуйста...
     Там, на солнце, у выхода, как растение, дремала старуха. Опять было удивительно, что раскрылся ее заросший наглухо рот и что она заговорила:
     -- А эта ваша -- что же, там одна осталась?
     -- Одна.
     Старухин рот снова зарос. Она покачала головой. По-видимому, даже ее слабеющие мозги понимали всю нелепость и рискованность поведения этой женщины.
     Ровно в 17 я был на лекции. И тут почему-то вдруг понял, что сказал старухе неправду: I была там теперь не одна. Может быть, именно это -- что я невольно обманул старуху -- так мучило меня и мешало слушать. Да, не одна: вот в чем дело.
     После 21.30 у меня был свободный час. Можно было бы уже сегодня пойти в Бюро Хранителей и сделать заявление. Но я после этой глупой истории так устал. И потом законный срок для заявления двое суток. Успею завтра: еще целых 24 часа. Запись 7-я.
     Конспект:
     РЕСНИЧНЫЙ ВОЛОСОК. ТЭЙЛОР. БЕЛЕНА И ЛАНДЫШ.
     Ночь. Зеленое, оранжевое, синее; красный королевский инструмент; желтое, как апельсин, платье. Потом -- медный Будда; вдруг поднял медные веки -- и полился сок: из Будды. И из желтого платья -- сок, и по зеркалу капли сока, и сочится большая кровать, и детские кроватки, и сейчас я сам -- и какой-то смертельно-сладостный ужас...
     Проснулся: умеренный, синеватый свет; блестит стекло стен, стеклянные кресла, стол. Это успокоило, сердце перестало колотиться. Сок, Будда... что за абсурд? Ясно: болен. Раньше я никогда не видел снов. Говорят, у древних это было самое обыкновенное и нормальное -- видеть сны. Ну да: ведь и вся жизнь у них была вот такая ужасная карусель: зеленое -- оранжевое -- Будда -- сок. Но мы-то знаем, что сны -- это серьезная психическая болезнь. И я знаю: до сих пор мой мозг был хронометрически выверенным, сверкающим, без единой соринки механизмом, а теперь... Да, теперь именно так: я чувствую там, в мозгу, какое-то инородное тело -- как тончайший ресничный волосок в глазу: всего себя чувствуешь, а вот этот глаз с волоском -- нельзя о нем забыть ни на секунду...
     Бодрый, хрустальный колокольчик в изголовье: 7, вставать. Справа и слева сквозь стеклянные стены я вижу как бы самого себя, свою комнату, свое платье, свои движения -- повторенными тысячу раз. Это бодрит: видишь себя частью огромного, мощного, единого. И такая точная красота: ни одного лишнего жеста, изгиба, поворота.
     Да, этот Тэйлор был, несомненно, гениальнейшим из древних. Правда, он не додумался до того, чтобы распространить свой метод на всю жизнь, на каждый шаг, на круглые сутки -- он не сумел проинтегрировать своей системы от часу до 24. Но все же как они могли писать целые библиотеки о каком-нибудь там Канте -- и едва замечать Тэйлора -- этого пророка, сумевшего заглянуть на десять веков вперед.
     Кончен завтрак. Стройно пропет Гимн Единого Государства. Стройно, по четыре -- к лифтам. Чуть слышное жужжание моторов -- и быстро вниз, вниз, вниз -- легкое замирание сердца...
     И тут вдруг почему-то опять этот нелепый сон -- или какая-то неявная функция от этого сна. Ах да, вчера так же на аэро -- спуск вниз. Впрочем, все это кончено: точка. И очень хорошо, что я был с нею так решителен и резок.
     В вагоне подземной дороги я несся туда, где на стапеле сверкало под солнцем еще недвижное, еще не одухотворенное огнем, изящное тело "[Интеграла]". Закрывши глаза, я мечтал формулами: я еще раз мысленно высчитывал, какая нужна начальная скорость, чтобы оторвать "[Интеграл]" от земли. Каждый атом секунды -- масса "[Интеграла]" меняется (расходуется взрывное топливо). Уравнение получалось очень сложное, с трансцендентными величинами.
     Как сквозь сон: здесь, в твердом числовом мире, кто-то сел рядом со мной, кто-то слегка толкнул, сказал "простите".
     Я приоткрыл глаза -- и сперва (ассоциация от "[Интеграла]") что-то стремительно несущееся в пространство: голова -- и она несется, потому что по бокам -- оттопыренные розовые крылья-уши. И затем кривая нависшего затылка -- сутулая спина -- двояко-изогнутое -- буква S...
     И сквозь стеклянные стены моего алгебраического мира -- снова ресничный волосок -- что-то неприятное, что я должен сегодня -- --
     -- Ничего, ничего, пожалуйста, -- я улыбнулся соседу, раскланялся с ним. На бляхе у него сверкнуло: S-4711 (понятно, почему от самого первого момента был связан для меня с буквой S: это было не зарегистрированное сознанием зрительное впечатление). И сверкнули глаза -- два острых буравчика, быстро вращаясь, ввинчивались все глубже, и вот сейчас довинтятся до самого дна, увидят то, что я даже себе самому...
     Вдруг ресничный волосок стал мне совершенно ясен: один из них, из Хранителей, и проще всего, не откладывая, сейчас же сказать ему все.
     -- Я, видите ли, вчера был в Древнем Доме... -- Голос у меня странный, приплюснутый, плоский, я пробовал откашляться.
     -- Что же, отлично. Это дает материал для очень поучительных выводов.
     -- Но, понимаете, был не один, я сопровождал нумер I-330, и вот...
     -- I-330? Рад за вас. Очень интересная, талантливая женщина. У нее много почитателей.
     ...Но ведь и он -- тогда на прогулке -- и, может быть, он даже записан на нее? Нет, ему об этом -- нельзя, немыслимо: это ясно.
     -- Да, да! Как же, как же! Очень, -- я улыбался все шире, нелепей и чувствовал: от этой улыбки я голый, глупый...
     Буравчики достали во мне до дна, потом, быстро вращаясь, взвинтились обратно в глаза; S -- двояко улыбнулся, кивнул мне, проскользнул к выходу.
     Я закрылся газетой (мне казалось, все на меня смотрят) и скоро забыл о ресничном волоске, о буравчиках, обо всем: так взволновало меня прочитанное. Одна короткая строчка: "По достоверным сведениям, вновь обнаружены следы до сих пор неуловимой организации, ставящей себе целью освобождение от благодетельного ига Государства".
     "Освобождение"? Изумительно: до чего в человеческой породе живучи преступные инстинкты. Я сознательно говорю: "преступные". Свобода и преступление так же неразрывно связаны между собой, как... ну, как движение аэро и его скорость: скорость аэро=0, и он не движется; свобода человека=0, и он не совершает преступлений. Это ясно. Единственное средство избавить человека от преступлений -- это избавить его от свободы. И вот едва мы от этого избавились (в космическом масштабе века это, конечно, "едва"), как вдруг какие-то жалкие недоумки...
     Нет, не понимаю: почему я немедленно, вчера же, не отправился в Бюро Хранителей. Сегодня после 16 иду туда непременно...
     В 16.10 вышел -- и тотчас же на углу увидал О, всю в розовом восторге от этой встречи. "Вот у нее простой круглый ум. Это кстати: она поймет и поддержит меня..." Впрочем, нет, в поддержке я не нуждался: я решил твердо.
     Стройно гремели Марш трубы Музыкального Завода -- все тот же ежедневный Марш. Какое неизъяснимое очарование в этой ежедневности, повторяемости, зеркальности! О схватила меня за руку.
     -- Гулять, -- круглые синие глаза мне широко раскрыты -- синие окна внутрь, -- и я проникаю внутрь, ни за что не зацепляясь: ничего -- внутри, т. е. ничего постороннего, ненужного.
     -- Нет, не гулять. Мне надо... -- я сказал ей куда. И, к изумлению своему, увидел: розовый круг рта сложился в розовый полумесяц, рожками книзу -- как от кислого. Меня взорвало.
     -- Вы, женские нумера, кажется, неизлечимо изъедены предрассудками. Вы совершенно неспособны мыслить абстрактно. Извините меня, но это просто тупость.
     -- Вы идете к шпионам... фу! А я было достала для вас в Ботаническом Музее веточку ландышей...
     -- Почему "А я" -- почему это "А"? Совершенно по-женски. -- Я сердито (сознаюсь) схватил ее ландыши. -- Ну вот он, ваш ландыш, ну? Нюхайте: хорошо, да? Так имейте же логики хоть настолько вот. Ландыш пахнет хорошо: так. Но ведь не можете же вы сказать о запахе, о самом понятии "запах", что это хорошо или плохо? Не мо-же-те, ну? Есть запах ландыша -- и есть мерзкий запах белены: и то и другое запах. Были шпионы в древнем государстве -- и есть шпионы у нас... да, шпионы. Я не боюсь слов. Но ведь ясно же: там шпион -- это белена, тут шпион -- ландыш. Да, ландыш, да!
     Розовый полумесяц дрожал. Сейчас я понимаю: это мне только показалось, но тогда я был уверен, что она засмеется. И я закричал еще громче:
     -- Да, ландыш. И ничего смешного, ничего смешного.
     Круглые, гладкие шары голов плыли мимо и оборачивались. О ласково взяла меня за руку:
     -- Вы какой-то сегодня... Вы не больны?
     Сон -- желтое -- Будда... Мне тотчас стало ясно: я должен пойти в Медицинское Бюро.
     -- Да ведь и правда я болен, -- сказал я очень радостно (тут совершенно необъяснимое противоречие: радоваться было нечему).
     -- Так вам надо сейчас же идти к врачу. Ведь вы же понимаете: вы обязаны быть здоровым -- смешно доказывать вам это.
     -- Ну, О, милая, -- ну, конечно же, вы правы. Абсолютно правы!
     Я не пошел в Бюро Хранителей: делать нечего, пришлось идти в Медицинское Бюро; там меня задержали до 17.
     А вечером (впрочем, все равно вечером там уже было закрыто) -- вечером пришла ко мне О. Шторы не были спущены. Мы решали задачи из старинного задачника: это очень успокаивает и очищает мысли. О-90 сидела над тетрадкой, нагнув голову к левому плечу и от старания подпирая изнутри языком левую щеку. Это было так по-детски, так очаровательно. И так во мне все хорошо, точно, просто...
     Ушла. Я один. Два раза глубоко вздохнул (это очень полезно перед сном). И вдруг какой-то непредусмотренный запах -- и о чем-то таком очень неприятном... Скоро я нашел: у меня в постели была спрятана веточка ландышей. Сразу все взвихрилось, поднялось со дна. Нет, это было просто бестактно с ее стороны -- подкинуть мне эти ландыши. Ну да: я не пошел, да. Но ведь не виноват же я, что болен. Запись 8-я.
     Конспект:
     ИРРАЦИОНАЛЬНЫЙ КОРЕНЬ. R-13. ТРЕУГОЛЬНИК.
     Это -- так давно, в школьные годы, когда со мной случился \sqrt{-1}. Так ясно, вырезанно помню: светлый шаро-зал, сотни мальчишеских круглых голов -- и Пляпа, наш математик. Мы прозвали его Пляпой: он был уже изрядно подержанный, разболтанный, и когда дежурный вставлял в него сзади штепсель, то из громкоговорителя всегда сначала: "Пля-пля-пля-тшшш", а потом уже урок. Однажды Пляпа рассказал об иррациональных числах -- и, помню, я плакал, бил кулаками об стол и вопил: "Не хочу \sqrt{-1}! Выньте меня из \sqrt{-1}!" Этот иррациональный корень врос в меня как что-то чужое, инородное, страшное, он пожирал меня -- его нельзя было осмыслить, обезвредить, потому что он был вне ratio.
     И вот теперь снова \sqrt{-1}. Я пересмотрел свои записи -- и мне ясно: я хитрил сам с собой, я лгал себе -- только чтобы не увидеть \sqrt{-1}. Это все пустяки -- что болен и прочее: я мог пойти туда; неделю назад -- я знаю, пошел бы не задумываясь. Почему же теперь... Почему?
     Вот и сегодня. Ровно в 16.10 -- я стоял перед сверкающей стеклянной стеной. Надо мной -- золотое, солнечное, чистое сияние букв на вывеске Бюро. В глубине сквозь стекла длинная очередь голубоватых юниф. Как лампады в древней церкви, теплятся лица: они пришли, чтобы совершить подвиг, они пришли, чтобы предать на алтарь Единого Государства своих любимых, друзей -- себя. А я -- я рвался к ним, с ними. И не могу: ноги глубоко впаяны в стеклянные плиты -- я стоял, смотрел тупо, не в силах двинуться с места...
     -- Эй, математик, замечтался!
     Я вздрогнул. На меня -- черные, лакированные смехом глаза, толстые, негрские губы. Поэт R-13, старый приятель, и с ним розовая О.
     Я обернулся сердито (думаю, если бы они не помешали, я бы в конце концов с мясом вырвал из себя \sqrt{-1}, я бы вошел в Бюро).
     -- Не замечтался, а уж если угодно -- залюбовался, -- довольно резко сказал я.
     -- Ну да, ну да! Вам бы, милейший, не математиком быть, а поэтом, поэтом, да! Ей-ей, переходите к нам -- в поэты, а? Ну, хотите -- мигом устрою, а?
     R-13 говорит захлебываясь, слова из него так и хлещут, из толстых губ -- брызги; каждое "п" -- фонтан, "поэты" -- фонтан.
     -- Я служил и буду служить знанию, -- нахмурился я: шуток я не люблю и не понимаю, а у R-13 есть дурная привычка шутить.
     -- Ну что там: знание! Знание ваше это самое -- трусость. Да уж чего там: верно. Просто вы хотите стенкой обгородить бесконечное, а за стенку-то и боитесь заглянуть. Да! Выгляните -- и глаза зажмурите. Да!
     -- Стены -- это основа всякого человеческого... -- начал я.
     К -- брызнул фонтаном, О -- розово, кругло смеялась. Я махнул рукой: смейтесь, все равно. Мне было не до этого. Мне надо было чем-нибудь заесть, заглушить этот проклятый \sqrt{-1}.
     -- Знаете что, -- предложил я, -- пойдемте, посидим у меня, порешаем задачки (вспомнился вчерашний тихий час -- может быть, такой будет и сегодня).
     О взглянула на R; ясно, кругло взглянула на меня, щеки чуть-чуть окрасились нежным, волнующим цветом наших талонов.
     -- Но сегодня я... У меня сегодня -- талон к нему, -- кивнула на R, -- а вечером он занят... Так что...
     Мокрые, лакированные губы добродушно шлепнули:
     -- Ну чего там: нам с нею и полчаса хватит. Так ведь, О? До задачек ваших -- я не охотник, а просто -- пойдем ко мне, посидим.
     Мне было жутко остаться с самим собой -- или, вернее, с этим новым, чужим мне, у кого только будто по странной случайности был мой нумер -- Д-503. И я пошел к нему, к R. Правда, он не точен, не ритмичен, у него какая-то вывороченная, смешливая логика, но все же мы -- приятели. Недаром же три года назад мы с ним вместе выбрали эту милую, розовую О. Это связало нас как-то еще крепче, чем школьные годы.
     Дальше -- в комнате R. Как будто -- все точно такое, что и у меня: Скрижаль, стекло кресел, стола, шкафа, кровати. Но чуть только вошел -- двинул одно кресло, другое -- плоскости сместились, все вышло из установленного габарита, стало неэвклидным. R -- все тот же, все тот же. По Тэйлору и математике -- он всегда шел в хвосте.
     Вспомнили старую Пляпу: как мы, мальчишки, бывало, все его стеклянные ноги обклеим благодарственными записочками (мы очень любили Пляпу). Вспомнили Законоучителя *(3). Законоучитель у нас был громогласен необычайно -- так и дуло ветром из громкоговорителя -- а мы, дети, во весь голос орали за ним тексты. И как отчаянный R-13 напихал ему однажды в рупор жеваной бумаги: что ни текст -- то выстрел жеваной бумагой. R, конечно, был наказан, то, что он сделал, было, конечно, скверно, но сейчас мы хохотали -- весь наш треугольник -- и, сознаюсь, я тоже.
     * 3. Разумеется, речь идет не о "Законе Божьем" древних, а о законе Единого Государства.
     -- А что, если бы он был живой -- как у древних, а? Вот бы -- "б" -- фонтан из толстых, шлепающих губ...
     Солнце -- сквозь потолок, стены; солнце сверху, с боков, отраженное -- снизу. О -- на коленях у R-13, и крошечные капельки солнца у ней в синих глазах. Я как-то угрелся, отошел; \sqrt{-1} заглох, не шевелился...
     -- Ну, а как же ваш "[Интеграл]"? Планетных-то жителей просвещать скоро полетим, а? Ну, гоните, гоните! А то мы, поэты, столько вам настрочим, что и вашему "[Интегралу]" не поднять. Каждый день от восьми до одиннадцати... -- R мотнул головой, почесал в затылке: затылок у него -- это какой-то четырехугольный, привязанный сзади чемоданчик (вспомнилась старинная картина -- "в карете").
     Я оживился:
     -- А, вы тоже пишете для "[Интеграла]"? Ну, а скажите, о чем? Ну вот хоть, например, сегодня.
     -- Сегодня -- ни о чем. Другим занят был... -- "б" брызнуло прямо в меня.
     -- Чем другим?
     R сморщился:
     -- Чем-чем! Ну, если угодно -- приговором. Приговор поэтизировал. Один идиот, из наших же поэтов... Два года сидел рядом, как будто ничего. И вдруг -- на тебе: "Я, говорит, -- гений, гений -- выше закона". И такое наляпал... Ну да что... Эх!
     Толстые губы висели, лак в глазах съело. R-13 вскочил, повернулся, уставился куда-то сквозь стену. Я смотрел на его крепко запертый чемоданчик и думал: что он сейчас там перебирает -- у себя в чемоданчике?
     Минута неловкого асимметричного молчания. Мне было неясно, в чем дело, но тут было что-то.
     -- К счастью, допотопные времена всевозможных шекспиров и достоевских -- или как их там -- прошли, -- нарочно громко сказал я.
     R повернулся лицом. Слова по-прежнему брызгали, хлестали из него, но мне показалось -- веселого лака в глазах уже не было.
     -- Да, милейший математик, к счастью, к счастью, к счастью! Мы -- счастливейшее среднее арифметическое... Как это у вас говорится: проинтегрировать от нуля до бесконечности -- от кретина до Шекспира... Так!
     Не знаю, почему -- как будто это было совершенно некстати -- мне вспомнилась та, ее тон, протягивалась какая-то тончайшая нить между нею и R. (Какая?) Опять заворочался \sqrt{-1}. Я раскрыл бляху: 25 минут 17-го. У них на розовый талон оставалось 45 минут.
     -- Ну, мне пора... -- и я поцеловал О, пожал руку R, пошел к лифту.
     На проспекте, уже перейдя на другую сторону, оглянулся: в светлой, насквозь просолнеченной стеклянной глыбе дома -- тут, там были серо-голубые, непрозрачные клетки спущенных штор -- клетки ритмичного тэйлоризованного счастья. В седьмом этаже я нашел глазами клетку R-13: он уже опустил шторы.
     Милая О... Милый R... В нем есть тоже (не знаю, почему "тоже" -- но пусть пишется, как пишется) -- в нем есть тоже что-то, не совсем мне ясное. И все-таки я, он и О -- мы треугольник, пусть даже и неравнобедренный, а все-таки треугольник. Мы, если говорить языком наших предков (быть может, вам, планетные мои читатели, этот язык -- понятней), мы -- семья. И так хорошо иногда хоть ненадолго отдохнуть, в простой, крепкий треугольник замкнуть себя от всего, что... Запись 9-я.
     Конспект:
     ЛИТУРГИЯ. ЯМБЫ И ХОРЕЙ. ЧУГУННАЯ РУКА
     Торжественный, светлый день. В такой день забываешь о своих слабостях, неточностях, болезнях -- и все хрустально-неколебимое, вечное -- как наше, новое стекло...
     Площадь Куба. Шестьдесят шесть мощных концентрических кругов: трибуны. И шестьдесят шесть рядов: тихие светильники лиц, глаза, отражающие сияние небес -- или, может быть, сияние Единого Государства. Алые, как кровь, цветы -- губы женщин. Нежные гирлянды детских лиц -- в первых рядах, близко к месту действия. Углубленная, строгая, готическая тишина.
     Судя по дошедшим до нас описаниям, нечто подобное испытывали древние во время своих "богослужений". Но они служили своему нелепому, неведомому Богу -- мы служим лепому и точнейшим образом ведомому; их Бог не дал им ничего, кроме вечных, мучительных исканий: их Бог не выдумал ничего умнее, как неизвестно почему принести себя в жертву -- мы же приносим жертву нашему Богу, Единому Государству, -- спокойную, обдуманную, разумную жертву. Да, это была торжественная литургия Единому Государству, воспоминание о крестных днях -- годах Двухсотлетней Войны, величественный праздник победы всех над одним, суммы над единицей...


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]

/ Полные произведения / Замятин Е.И. / Мы


Смотрите также по произведению "Мы":


2003-2024 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis