Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Воробьев К.Д. / Это мы, господи!

Это мы, господи! [1/7]

  Скачать полное произведение

    Луце жъ бы потяту быти,
     неже полонену быти
     "Слово о полку Игореве"
     {Лучше быть убиту от мечей, чем от рук поганых полонену (Поэтическое переложение Н. А. Заболотского)} ГЛАВА ПЕРВАЯ
     Немец был ростом вровень с Сергеем. Его колючие поросячьи глаза проворно обежали высокую статную фигуру советского военнопленного и задержались на звезде ремня
     - Официр? Актив официр? - удивленно уставился он в переносицу Сергея.
     - Лейтенант. .
     - Зо? Их аух лейтнант! {Вот как? Я тоже лейтенант!(нем.)}
     - Ну и черт с тобой! - обозлился Сергей.
     - Вас?
     - Што ви хофорийт? - помог переводчик.
     - Говорю, пусть есть дадут. . за три дня некогда было разу пожрать. .
     ...Клинский стекольный завод был разрушен полностью. Следы недавнего взрыва, как бы кровоточа, тихо струили чад угасшего пожара. В порванных балках этажных перекрытий четко застревало гулкое эхо шагов идущих в ногу немцев. Один из них нес автомат в руках У другого он просто болтался на животе.
     - Хальт! - простуженным голосом прохрипел немец.
     Сергей остановился у большого разбитого окна, выходящего в город. В окно он видел, как на площади, у памятника Ленину, прыгали немецкие солдаты, пытаясь согреться На протянутой руке Ильича раскачивалось большое ведро со стекаемой из него какой-то жидкостью
     Конвоирам Сергея никак не удавалось прикурить Сквозняк моментально срывал пучочек желтого пламени с зажигалки, скрюченные от ноябрьского мороза пальцы отказывались служить.
     - Комт, менш! {Идем, человек}
     Пройдя еще несколько разрушенных цехов, Сергей очутился перед мрачным спуском в котельную.
     "Вот они где хотят меня..." - подумал он и, вобрав голову в плечи, начал спускаться по лестнице, зачем-то мысленно считая ступеньки.
     Обозленными осенними мухами кружились в голове мысли. Одна другой не давали засиживаться, толкались, смешивались, исчезали и моментально роились вновь.
     "Я буду лежать мертвый, а они прикурят... А где политрук Гриша?.. Целых шесть годов не видел мать!.. Это одиннадцатая? Нет, тринадцатая... если переступлю - жив..."
     - Нах линкс! {Налево!}
     Сергей завернул за выступ огромной печи. Откуда-то из глубины кромешной тьмы слышались голоса, стоны, ругань.
     "Наши?" - удивился Сергей. И сейчас же поймал себя на мысли, что он обрадован, как мальчишка, не тем, что услышал родную речь, а потому, что уже знал: остался жив, что сегодня его не застрелят эти два немца...
     Привыкнув, глаза различили груду тел на цементном полу. Места было много, но холод жал людей в кучу, и каждый стремился залезть в середину. Только тяжелораненые поодиночке лежали в разных местах котельной, бесформенными бугорками высясь в полутьме.
     - Гра-а-ждане-е-е! Ми-и-лаи-и... не дайте-е по-мере-е-еть!.. О-о-й, о-о-ох, а-а-ай!-тягуче жаловался кто-то, голосом, полным смертельной тоски.
     - Това-а-рищи-и! О-ох, дороги-ия-а... один глоточек воды-и... хоть ка-а-пельку-у... роди-и-имаи-и!
     - Прими, говорят тебе, ноги, сволочь, ну!
     - Эй, кому сухарь за закурку?..
     - ...и до одного посек, значит... вот вдвоем мы только и того... без рук... попали к "ему"...
     - Хто взял тут палатку?
     - В кровь исуса мать!..
     - Земляк, оставь разок потянуть, а?
     Разнородные звуки рождались и безответно умирали под мрачными сводами подвала, наполняя сырой вонючий воздух нестройным, неумолчным гамом.
     Сергей, постояв еще минуту, медленно направился к груде угля и, аккуратно подстелив полу шинели, сел на большой кусок антрацита. Волнение первых минут как-то незаметно улеглось. На смену явилось широкое и тупое чувство равнодушия ко всему да голодное посасывание под ложечкой. В кармане галифе Сергей нащупал крошки махорки и, осторожно стряхнув его содержимое в руку, завернул толстую неуклюжую цигарку.
     "Ну-с, товарищ Костров, давайте приобщаться к новой жизни!" - с грустной иронией подумал он, глубоко затягиваясь терпким дымом. Но сосредоточиться не удавалось. Разрозненные, одинокие осколки мыслей скользили в памяти и, легко совершив круг, задерживались, преграждаемые одной и неотвязной мыслью: почему он, Сергей, бравировавший на фронте своей невозмутимостью под минами немцев, никогда не думавший о возможности смерти, сегодня вдруг так остро испугался за свою жизнь? Да еще в каком состоянии! Пленный... когда желанным исходом всего, казалось бы, должна явиться смерть... Не все ли равно, какая смерть, каким руслом она ворвется в душу, мозг, сердце... Смерть есть смерть!
     "Значит, просто струсил?!"
     В памяти отчетливо встал недавний фронтовой случай. Рота Сергея занимала богатую деревню недалеко от Клина. Знали, что впереди, в небольшом леске, засели немецкие автоматчики, готовя наступление. Им организовывали встречу. Подходы к деревне были густо заминированы, десять дээсовских пулеметов притаились на небольшой поляне, вероятном месте атаки. Ждали.
     Каждый день немцы обстреливали деревню. С душераздирающим воем мины тупо рыли улицу и огороды колхозников, наводя ужас на стариков и женщин.
     Однажды солнечным октябрьским утром Сергей и политрук Саша Жариков возвращались из штаба батальона.
     - Без трех минут девять, - взглянул на часы политрук, - фрицы и францы допивают кофе. В девять ноль-ноль начнется минопускание по нашей вотчине...
     Почти в ту же минуту тишина утра нарушилась диким воем мин.
     - Ии-иююю-у-юю... Гахх! Гахх! Ии-юю-уу-юю...
     - Пожалуй, укроемся, лейтенант?
     Перепрыгнув плетень, зашли в небольшой сад. Под развесистой грушей, в давно заброшенном погребе, сидел ротный писарь и составлял строевую записку. Одна за другой две мины залетели в сад.
     - Бац, телеграммы! - воскликнул писарь, наклоняясь ,к полу погреба. То же самое, как-то невольно, проделали Сергей и политрук.
     - Грешно, комиссар, кланяться каждой немецкой мине, - пошутил Сергей.
     Поднявшись, они отошли несколько шагов от ямы, договорившись: по очереди одному падать, а другому стоять при разрывах мин.
     - Потренируем нервишки, а?
     - Пи-и-июю-у-ю! - вдруг слишком близко завыло в воздухе.
     Политрук медленно присел на колени. Сергей, зажмурив глаза, остался стоять. Сухой обвальный взрыв огромными ладонями ударил в уши. Что-то с силой рвануло за полы плаща Сергея, крошки недавно замерзшей земли больно брызнули ему в лицо. Открыв глаза, Сергей увидел плавающие в воздухе белые листки тетради. Колыхаясь и описывая спирали, они медленно садились на седую от изморози траву, как садятся измученные полетом голуби. С самой верхней ветки груши бесформенной гирляндой свисали какие-то иссиня-розовые нити. Тяжелые бордовые капли, медленно стекали с них.
     - Мина залетела в яму, - проговорил Сергей, - писарь убит, - указал он политруку глазами на ветви груши...
     По улице шли медленно, не обращая уже внимания на рев и разрывы мин.
     - А у тебя полы ведь нет у плаща, лейтенант! - удивился политрук.
     - Да-да, - отвлеченно ответил Сергей, занятый своими мыслями. Он думал о смерти и тогда же понял, что, в сущности, не боится ее, только... только умереть хотелось красиво!
     Всплыли и другие боевые моменты. И ни в одном из них Сергей не отыскал и тени намека на сегодняшнее свое поведение.
     "Что ж, я молод и хочу жить. Значит, хочу еще бороться!" - решил он, сидя на куче угля...
     Нескончаемо долго текла первая ночь плена. Только к утру задремал Сергей, уткнув нос в воротник шинели. Разбудили его вдруг поднявшийся шум и движения среди пленных.
     - Немцы бомбить идут! - крикнул кто-то в дальнем углу. - Прячь, братва, что у кого есть!..
     Ничего не понимая, Сергей вглядывался в бледную полоску света, идущую от лестницы. Там стояла группа немцев, видимо, только что пришедших и оживленно разговаривающих с часовыми. Все они, как-то разом повернувшись, направились к пленным. Острые полосы света от ручных фонарей запрыгали по серым, нелепым от распущенных хлястиков шинелям, пилоткам, шапкам.
     - Комагерр! {Ко мне!} - зарычал рослый фашист, схватив за плечо Сергея.
     - Мантиль ап! Ап, шнелль! {Шинель снимай! Снимай, быстрей!}
     Сергей снял шинель. Торопливо немец облапал его карманы. Вдруг его рука, дрогнув, замерла на грудном кармане гимнастерки.
     - Вас ист дас? О, гут, прима! {Что такое? О, хорошо, красиво!} - осклабился он, рассматривая массивный серебряный портсигар. Это был подарок от друзей ко дню двадцатилетия Сергея. Затейливый вензель из инициалов хозяина распластался на крышке. На внутренней ее стороне были выгравированы в шутку слова: "Пора свои иметь". Углубление этих букв было залито черной массой, и бравший папиросу из портсигара непременно прочитывал это назидание.
     Сергей грустным взглядом проследил, как портсигар утонул в кармане зеленых измызганных брюк.
     - Это же память!
     - Вас бамат?
     - Память, знаешь, скотина?!
     В полутьме немец видел, как лицо военнопленного покрылось меловым налетом, и, рванув пистолет, со страшной силой опустил его на висок Сергея... ГЛАВА ВТОРАЯ
     Декабрь 1941 года был на редкость снежным и морозным. По широкому шоссе от Солнечногорска на Клин и дальше на Волоколамск нескончаемым потоком тек транспорт отступающих от Москвы немцев.
     Ползли танки, орудия, брички, кухни, сани.
     Ползли обмороженные немцы, напяливая на себя все, что попадалось под руку из одежды в избе колхозника.
     Шли солдаты, накинув на плечи детские одеяла и надев поверх ботинок лапти.
     Шли ефрейторы в юбках и сарафанах под шинелями, укутав онучами головы.
     Шли офицеры с муфтами в руках, покрытые кто персидским ковром, кто дорогим манто.
     Шли обозленные на бездорожье, на русскую зиму, на советские самолеты, штурмующие запруженные дороги. А злоба вымещалась на голодных, больных, измученных людях... В эти дни немцы не били пленных. Только убивали!
     Убивали за поднятый окурок на дороге.
     Убивали, чтобы тут же стащить с мертвого шапку и валенки.
     Убивали за голодное пошатывание в строю на этапе.
     Убивали за стон от нестерпимой боли в ранах.
     Убивали ради спортивного интереса, и стреляли не парами и пятерками, а большими этапными группами, целыми сотнями - из пулеметов и пистолетов-автоматов! Трудно было заблудиться немецкому солдату, возвращающемуся из окрестной деревни на тракт с украденной курицей под мышкой. Путь отступления его однокашников обозначен страшными указателями. Стриженые головы, голые ноги и руки лесом торчат из снега по сторонам дорог. Шли эти люди к месту пыток и мук - лагерям военнопленных, да не дошли, полегли на пути в мягкой постели родной страны - в снегу, и молчаливо и грозно шлют проклятия убийцам, высунув из-под снега руки, словно завещая мстить, мстить, мстить!..
     ...Сергей открыл глаза и встретился ими с волосяной рыжей глыбой, свисающей к его подбородку.
     "Где это я?" - подумал он.
     Вдруг щетина зашевелилась, и мягкий гортанный голос заставил его шире открыть опухшие веки. "Да это же борода!" - обрадовался он, встретившись с чуть насмешливым взглядом ее обладателя.
     - Эх ты, мил человек, горяч, нечего сказать! Чай, запамятовал, где ты? - урчал бородач, наклоняясь над Сергеем. - Портсигар пожалел... велика важность! Убить германец ить мог тебя, вот оно как...
     Голос бородача напомнил что-то знакомое, и, силясь припомнить, где он его слышал, Сергей закрыл глаза.
     - Полежи, я схожу погляжу - снег растаял ли. Попьешь водички...
     "Да Горький так говорил! В кинокартине "Ленин в 1918 году", - вспомнил Сергей.
     - Как зовут-то тебя, мил человек? - подавая Сергею консервную банку с полурастаявшим снегом, спрашивал бородач.
     - Серегой, стало быть...
     - Ну, добре, а меня Хведором, мил человек, Никифорычем, значит... Ярославский я, из Данилова, может, слыхал?
     Остаток дня и ночь Сергей провел в разговорах с Никифорычем. Задушевная простота и грубоватая ласковость его советов и нравоучений заставили Сергея проникнуться к старику чувством глубокой приязни, почти любви. Сергей сознавал, что Никифорыч неизмеримо практичнее, опытнее его; крепче стоит на земле чуть кривыми мускулистыми ногами, многое видел и знает и многое имеет "себе на уме". Не удивился поэтому Сергей, когда Никифорыч, подтащив вещевой мешок, долго рылся в белье, портянках, старых рукавицах, пока не нашел белую баночку с какой-то мазью.
     - Помогает, слышь, крепко при побоях, - объяснил он, зачерпнув черным мизинцем солидную дозу снадобья. Сергей не возражал. "Значит, верно, помогает при побоях", - решил он и дал Никифорычу вымазать вздувшийся разбитый висок. Когда Сергей отказался от предложенного сухаря, Никифорыч вдруг урезонил его:
     - Ты, мил человек, бери и ешь. Приказую тебе... - А помолчав, добавил - Помогать будем друг другу. Это хорошо, слышь...
     На второй день ранним утром всех пленных выгнали из котельной во двор завода. Построенные по пять, тихо двинулись по Волоколамскому тракту, окруженные сильным конвоем. Сергей и Никифорыч шли в первой пятерке. Колючий, пронизывающий ветер дул в лицо, заставлял в комок сжиматься исхудавшее тело.
     - Лос! Лос! {Давай! Давай!} -торопили конвойные, пытаясь ускорить процессию. Не успели отойти и трех километров от города, как сзади начали раздаваться торопливые хлопки выстрелов - то немцы пристреливали отстающих раненых. Убитых оттаскивали метров на пять в сторону от дороги. У Сергея тупо и непрестанно болело бедро, пораженное осколком... Контуженная левая часть лица часто подергивалась дикой гримасой. С каждым шагом боль в бедре все усиливалась.
     - Держись крепче, Серег, не то убьют! - посоветовал Никифорыч. - Есть у меня три сухаря, подкрепимся малость, - продолжал он, невозмутимо шагая вперед.
     Чем дальше шли, тем больше становилось убитых. Нельзя отстать от своей пятерки. На место выбывшего сразу становился кто-нибудь другой, место терялось, а вышедшего на один шаг из строя немедленно скашивала пуля конвоира. Люди шли молча, дико блуждая бессмысленными взорами по заснеженным полям с чернеющими на них пятнами лесов.
     - Братцы, ну как жа оправиться? - взмолился вдруг кто-то из пленных.
     - Ай вчера от грудей? Снимай штаны - и дуй! - поучали его из строя.
     - Не умею, родненькие, на ходу, я жа не жеребец...
     - Пройдешь верст пять и сумеешь, - обещали несчастному.
     - Ишь, чего захотел! Знать, не голодный...
     - Черт плюгавый!..
     Плохо быть одному сытому среди сотни голодных. Его не любят, презирают. Этот человек чужой, раз ему не знаком удел всех.
     К полудню впереди показалась небольшая деревенька, расположенная на шоссе.
     - Журавель, ребята, виден, попьем водички!
     - Эти напоят... захлебнешься...
     - Ан, слава богу, третью недельку живу в плену и ничего, пью... Самому нужно быть хорошему, тогда и камраты будут хороши...
     - Штоб твои дети всю жизнь так пили, как ты тут!
     - Ишь, сука паршивая, камрата заимел...
     Лениво переругиваясь, пленные вошли в деревню. На крыльце каждого домика толпились женщины и дети, торопливо выискивая глазами в толпе пленных знакомых или родных.
     - Тетя, вынеси хоть картошку сырую...
     - Пить...
     - Корочку...
     - Окурок...
     - Да-а... Сюда-аа... Аа-я-оо-а-яя!..
     Двести голосов просящих, умоляющих, требующих наполнили деревеньку. На крыльце одной особенно низенькой и ветхой избенки старуха, кряхтя, тащила большую корзину с капустными листьями. Видно, не под силу была ноша бедной, и тогда, схватив ревматическими пальцами охапку листьев, она бросила их в толпу пленных. Думала мать сына-фронтовика, что и ее Ванюша, может быть, шагает где-нибудь вот так, умоляя о глотке воды и единственной мерзлой картошке. И вынесла бы старуха мать ковригу хлеба и кринку молока, да живет она, горемычная, на бойком месте, давным-давно взяли немцы корову, очистили погреб от картошки, съели рожь и пшеницу... Только и осталась корзина капустных листьев пополам с навозом.
     Как морской шквал рвет и бросает из стороны в сторону пенную от ярости волну, так пригоршни капусты, бросаемые старухой, валили, поднимали и бросали в сторону обезумевших людей, не желающих умереть с голода. Но в эту минуту с противоположной стороны улицы раздалась дробная трель автомата. Старушка, нагнувшаяся было за очередной порцией капусты, как-то неловко ткнулась головой в корзину, да так и осталась лежать без движения.
     Как бы вторя очереди первого автомата, застучали выстрелы со всех сторон. Конвойные открыли огонь по пленным, сбившимся в одну кучу. Стоны, вопли ужаса огласили деревеньку.
     - Ложись, Серег, - предложил Никифорыч, но, сразу побледнев, схватился руками за грудь.
     - Что такое? Что? - бросился к нему Сергей.
     - Убили-таки, ироды! - хриплым и тихим голосом проговорил Никифорыч, ложась на спину. - Вот... тебя тоже убьют, Серег... беги, - хрипел он. - Володька похож на тебя... сын. На фронте он... Ну, возьми мешок... Иди!
     Выстрелы так же внезапно прекратились, как и начались. Сергей, распахнув шинель и фуфайку, увидел на груди Никифорыча две ямки выше левого соска. Коричневая густая кровь, пенясь, сочилась из них. Долго возился Сергей с бородой, пытаясь уложить ее горизонтально. Она упрямо торчала вверх, волнуемая холодным декабрьским ветром.
     Вновь, построенные по пять, двинулись пленные в путь. Восемьдесят убитых остались лежать на снегу. Раненых не было, их добивали на месте. Сергей оглянулся еще раз на развевающуюся бороду Никифорыча и, поправив мешок, зашагал по снежному тракту. ГЛАВА ТРЕТЬЯ
     Ржевский лагерь военнопленных разместился в обширных складах Заготзерна. Черные бараки маячат зловещим видением, одиноко высясь на окраине города. По открытому, ничем не защищенному месту гуляет-аукает холод, проносятся снежные декабрьские вихри, стоная и свистя в рядах колючей проволоки, что заключила шесть тысяч человек в страшные, смертной хватки объятия. Все дни и ночи напролет шумит-волнуется людское марево, нижется в воздухе говор сотен охрипших, стонущих голосов. Десять гектаров площади лагеря единственным черным пятном выделяются на снежном просторе. Кем и когда проклято это место? Почему в этом строгом квадрате, обрамленном рядами колючки, в декабре еще нет снега?
     Съеден с крошками земли холодный пух декабрьского снега. Высосана влага из ям и канавок на всем просторе этого проклятого квадрата! Терпеливо и молча ждут медленной, жестоко-неумолимой смерти от голода советские военнопленные...
     ...Лишь на седьмые сутки жизни в этом лагере Сергей получил шестьдесят граммов хлеба. У него хватило сил ровно столько, чтобы простоять пять часов в ожидании одной буханки в восемьсот граммов на двенадцать человек. Диким и жадным огнем загорались дотоле равнодушно-покорные глаза человека при виде серенького кирпичика.
     - Ххле-леб! - со стоном вырывается у него, и не было и нет во вселенной сокровища, которое заменило бы ему в этот миг корку месяц тому назад испеченного гнилого хлеба!
     Сергей видел, как курносый парень из его шеренги бережно и осторожно, как что-то воздушно-хрупкое и святое, принял из рук полицейского буханку хлеба. Смешно расширенными глазами глядел он на нее, покачивая в заскорузлых, давным-давно не мытых руках.
     - Аида, ребята, к третьему бараку, - почему-то шепотом проговорил он. - Разделим хлебушко...
     Опасался орловец, что вот тот же полицейский вдруг одумается да и крикнет:
     - Эй, ты, ... в рот, отдай буханку!
     Раздевшись, парень разостлал шинель, положил на нее хлеб. Одиннадцать человек сверлили глазами этот жалкий бугорок серой массы, терпеливо ожидая конца священнодействия орловского хлебороба.
     Не так-то просто разрезать буханку хлеба! Из восьмисот граммов должно выйти двенадцать кусочков, но ровных, абсолютно ровных по величине. Крошки, размером в конопляное зерно, должны быть тщательно подобраны и опять-таки поровну разложены на двенадцать частей.
     Сергей наблюдал за ножом и худым грязным лицом разрезающего хлеб и не мог понять: то ли желтоватые скулы орловца двигаются в такт ножу, то ли он нагнетает слюну, предвкушая горьковато-кислый хлеб...
     - Ну как, братва, ровна? - спросил парень, закончив раскладку крошек.
     - Вон там от горбушки надоть...
     - Добавить суды...
     - Ну, будя, будя! - проговорил парень. - Теперя становитесь по одному, чтоб номера помнить.
     Сергей присутствовал первый раз при дележке паек и потому охотно и покорно исполнял правила этой процедуры. Нужно было запомнить свой порядковый номер. Один из участников дележки оборачивался спиной к пайкам хлеба и на вопрос: "Кому?" - называл тот или другой номер.
     Таким образом устранялись всякие нарекания на делящего, что он поступил в данном случае нечестно. Номер Сергея был пятый, называющий сказал его последним, и в минуты ожидания, видя, как за два укуса исчезал ломтик хлеба во рту его обладателя, Сергей, почувствовал, как водянистая слюна заполнила весь его рот, не успевая проталкиваться в глотку...
     С каждым часом все тяжелей становились ноги. Они отказывались слушаться, вечно замерзшие и сырые. Все эти дни Сергей ночевал в третьем бараке на третьем этаже нар. Бараки не могли вместить и пятой части людей, находящихся в лагере. Спали там вповалку друг на друге. На четырехъярусных нарах ложились в три слоя. Счастливцем был тот, кто оказывался между верхним и нижним. Было теплей.
     Каждый день по утрам пленные выносили умерших за ночь. Каждый день около шестидесяти человек освобождали места для других В середине лагеря, внутри одного барака, во всю его ширь и глубь вырыли пленные огромную яму. Не зарывая, сносили туда умерших, и катился в нее воин с высоты четырех метров, стукаясь голым обледеневшим черепом по костяшкам торчащих рук и колен братьев, умерших раньше его...
     Тяжелым ленивым шаром катились дни. Подминал этот шар под тысячепудовую тяжесть тоски и отчаяния людей, опустошая душу, терзая тело. Не было дням счета и названия, не было счета и определения думам, раскаленной массой залившим мозг...
     Соседом Сергея слева был обладатель синего прозрачного личика с заострившимся носиком. Личико тихо и размеренно дышало, выглядывая из-под полы шинели черными, похожими на зерна смородины глазами. Было в них что-то торжественно-печальное. То ли успокоение сознанием, что, слава богу, все это скоро кончится для него, то ли мольба... Личико не шевелилось. - Давно здесь? - стараясь придать своему голосу тон сострадания, спросил Сергей.
     - Месяц... нет, меньше, - тоненьким голоском пропищало личико. - Болен я... Пальцы отваливаются, - продолжал сосед, по-прежнему не шевеля ни единым членом тела.
     - Как отваливаются?
     - Гнали нас... на дороге танкист-немец... снял с меня валенки... пять верст босой... ноги отмерзли. Вот семь пальцев отвалились... Теперь только три... завтра, наверное, тоже отвалятся... И ноги гниют тоже... Тут нас много таких...
     В гаме голосов терялся тихо шелестящий, часто прерывающийся звук речи. Личико не могло, а может быть, не желало усилить этот шелест. Зачем? Все равно бесполезно. Все равно!.. Но вдруг шелест повторился. Сергей, облокотившись, приблизил лицо к говорящему.
     - Шесть верст до дому... Знала б мама... принесла бы картошки вареной, хлеба тоже... На шоссе мы живем... деревню Аксеновку знаете? Колей меня зовут... И как сообщить маме, вы не знаете?
     Сергей глядел на влажный агат глаз тоскующего по маме сына и думал: "Да, принесла бы мать своему единственному Коле картошки вареной... и хлеба тоже... Долго бы ходила вокруг лагеря, утопая в снегу веревочными лаптями, до боли щуря слезоточащие глаза, ища ими Колю. Билось бы частыми толчками ее изнывшее сердце, и не поняла бы, не услышала она лающего окрика немца со сторожевой вышки. Прицелился бы тот по склоненной голове в дырявом черном платке, и тихо опустилась бы мать в снег, схватясь руками за грудь, словно пытаясь задержать еще на минуту свою материнскую любовь к сыну, вырванную вдруг кем-то злым и ей непонятным..."
     - Нет, не знаю, Коля, как сообщить твоей маме, - ответил Сергей и, пытаясь успокоить его, весело проговорил: - Ничего, Коля, все будет хорошо! Ты еще вернешься в свою Аксеновку!
     - Э, нет! Поглядите-ка вот...
     Ухватясь одной рукой за брезентовый ремень, прибитый к доске верхних нар, Коля пытался встать. Это ему никак не удавалось, и Сергей, поддержав его худую, ребристую спину, помог ему сесть. Обеими руками Коля бережно взял одну ногу и, пододвинув ее ближе к Сергею, начал разматывать полотенце.
     - Как же я дойду? - повторил он, печально глядя на свою ногу.
     Фиолетовый налет гангрены покрыл всю ступню. Ни одного пальца на ноге не было. В их основаниях торчали белые острые косточки или зияло углубление с сочившейся оттуда сукровицей.
     - Вот я какой теперь! - проговорил Коля, ложась и накрываясь шинелью...
     В этот день было объявлено, что в два часа будет выдаваться "баланда". Сергей уже знал, что в лагере так называют суп. Но именно это бессмысленное слово в точности определяло по достоинству ту несказанную по цвету и вкусу жидкость, которой питались пленные. Варилась баланда в полевых кухнях. Состояла она из чуть подогретой воды, забеленной отходами овсяной муки.
     Сергей не имел ни котелка, ни ложки. Опечаленный сознанием своей немощи, он положил голову на вещевой мешок, служивший ему подушкой.
     "Но что же в нем все-таки есть?"
     Привстав, Сергей начал развязывать мешок Никифорыча. На самом верху там лежали серые суконные портянки. Потом аккуратно сложенное белье, рукавицы, старая пилотка и противоипритная накидка. Вынимая, Сергей раскладывал все это по порядку. На дне мешка лежала совершенно новая плащ-палатка - предмет, особо интересовавший полицейских. Она была свернута заботливо и толково. Развернув ее наполовину, Сергей увидел две небольшие пачки концентрированного гороха.
     - Мы с тобой пообедаем сегодня, Коля! - обрадовался искренне Сергей. - Только вот котелка у меня нет...
     Не меняя позы, Коля пошарил рукой в тряпье изголовья и протянул Сергею ржавую жестяную банку из-под консервов.
     - На черпак баланды хватает, - пояснил он. ...Третий барак выстроился за получением баланды.
     - Сказывают, гушша имеется в баланде...
     - Потому наш барак последний, так она на дне...
     - Не напирай, не напирай!
     - Люди добрые, исделайте божескую милость, получить ба на двоих... посудинки нету...
     Медленно переступая с ноги на ногу, подвигаются пленные к бочке с баландой. Белые лохмотья пара крутятся над ней, отрываются, смятые ветром, разнося щекочущий нос запах варева.
     - Ну, добавь... ради христа, добавь!..
     И полицейский "добавлял". Вылетал из слабых пальцев смятый задрипанный котелок, выливалась из него сизая дрянь-жидкость, бухался горемыка на ток земли, утоптанный тысячью ног, и, не обращая внимания на побои, слизывал-грыз место, оттаявшее от пролитой баланды...
     Вдруг по толпе прокатился гул удивленных и испуганных голосов:
     - Больше нету баланды?!
     - Будьте вы прокляты, ироды! Три часа простоять зря...
     - Р-расходись в б-барак! - кричали полицейские, крутя дубинками.
     Помахивая пустой баночкой, Сергей вернулся в барак. С трудом поднявшись на вторые нары, он вдруг не увидел Коли. Лишь в его изголовье валялась одна рукавица да сиротливо свисал, напоминая ужа, зеленый брезентовый ремень, что служил поручнем его хозяину. Не было также и мешка Никифорыча.
     - Какой-то мешок не давал малец полицаям... ну, и того - сбросили с нар. В четвертый понесли... помер, стало быть, - пояснил сосед. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
     Низко плывут над Ржевом снежные тучи-уроды. Обалдело пялятся в небо трубы сожженных домов. Ветер выводит-вытягивает в эти трубы песню смерти. Куролесит поземка по щебню развалин города, вылизывает пятна крови на потрескавшихся от пламени тротуарах. Черные стаи ожиревшего воронья со свистом в крыльях и зловещим карканьем плавают над лагерем. Глотают мутные сумерки зимнего дня залагерную даль. Не видно просвета ни днем ни ночью. Тихо. Темно. Жутко.
     Взбесились, взъярились чудовищные призраки смерти. Бродят они по лагерю, десятками выхватывая свои жертвы. Не прячутся, не крадутся призраки. Видят их все - костистых, синих, страшных. Манят они желтой коркой поджаристого хлеба, дымящимся горшком сваренной в мундирах картошки. И нет сил оторвать горящие голодные глаза от этого воображаемого сокровища. И нет мочи затихнуть, забыть... Зацепился за пересохший язык тифозника мягкий гортанный звук. В каскаде мыслей расплавленного мозга не потеряется он ни на секунду, ни на миг:
     - Ххле-епп, ххле-еп... хле-е...
     На тринадцатые сутки умышленного мора голодом людей немцы загнали в лагерь раненую лошадь. И бросилась огромная толпа пленных к несчастному животному, на ходу открывая ножи, бритвы, торопливо шаря в карманах хоть что-нибудь острое, способное резать или рвать движущееся мясо. По образовавшейся гигантской куче людей две вышки открыли пулеметный огонь. Может быть, первый раз за все время войны так красиво и экономно расходовали патроны фашисты. Ни одна удивительно светящаяся пуля не вывела посвист, уходя поверх голов пленных! А когда народ разбежался к баракам, на месте, где пять минут тому назад еще ковыляла на трех ногах кляча, лежала груда кровавых, еще теплых костей и вокруг них около ста человек убитых, задавленных, раненых...


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ]

/ Полные произведения / Воробьев К.Д. / Это мы, господи!


Смотрите также по произведению "Это мы, господи!":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis