Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Шукшин В.М. / И разыгрались же кони в поле...

И разыгрались же кони в поле...

  Скачать полное произведение

    И разыгрались же кони в поле,
     Поископытили всю зарю.
     Что они делают?
     Чью они долю
     Мыкают по полю?
     Уж не мою ль?
     Тихо в поле.
     Устали кони...
     Тихо в поле --
     Зови, не зови.
     В сонном озере, как в иконе, --
     Красный оклад зари.
    Минька учился в Москве на артиста. Было начало лета. Сдали экзамен по мастерству. Минька шел в общежитие, перебирал в памяти сегодняшний день. Показался он хорошо, даже отлично. На душе было легко. Мерещилась черт знает какая судьба -- красивая. Силу он в себе чуял большую.
     "Прочитаю за лето двадцать книг по искусству, -- думал он, -- измордую классиков, напишу для себя пьесу из кол жизни -- вот тогда поглядим".
     В общежитии его ждал отец, Кондрат Лютаев.
     Кондрат ездил на курорт и по пути завернул к сыну. И те сидел на его кровати -- большой, загоревший, в босто костюме, -- ждал. От нечего делать смотрел какой-то иностранный журнал с картинками. Слюнявил губой толс прокуренный палец и перелистывал гладкие тоненькие страницы. Когда попадались голые женщины, он вниматель разглядывал их, поднимал массивную голову и смотрел на одного из Минькиных товарищей, который лежал на своей кровати и читал. Подолгу смотрел, пристально. Глаза у Кондрата неожиданно голубые -- как будто не с этого лица. Он точно хотел спросить что-то, но не спрашивал. Опять слюня палец и осторожно переворачивал страницу.
     Кондрат Лютаев лет семь уж был председателем большу колхоза в степном Алтае. Дело поставил крепко, его хвалили, чем Кондрат в душе сильно гордился. В прошлом году, когда Минька, окончив десятилетку, ни с того ни с сего заявил, что едет учиться на артиста, они поругались. Кондрат не понял сына, хотя честно пытался понять. "Да ты спроси у меня-а! -- орал тогда Кондрат и стучал себя в грудь огром, как чайник, кулаком. -- Ты у меня спроси: я их видел-перевидел, этих артистов! Они к нам на фронте каждую неде приезжали. Все -- алкоголики! Даже бабы. И трепачи". Минька уперся на своем, и они разошлись. Минька удивился, увидев отца.
     Кондрат криво усмехнулся, отложил в сторону журнал.
     Поздоровались за руку. Обоим было малость неловко.
     -- Ну, как ты здесь? -- спросил Кондрат.
     -- Нормально.
     Некоторое время молчали.
     -- Тут у вас выпить-то хоть можно? -- спросил Кондрат, оглядываясь на другого студента.
     Тот понял это по-своему:
     -- Сейчас займем где-нибудь... Завтра стипуха.
     Кондрат даже покраснел.
     -- Вы что, сдурели! Я ж не в том смысле! Я, мол, не попа вам, если мы тут малость выпьем?
     -- Вообще-то не положено, -- сказал Минька и улыбнул. Странно было видеть отца растерянным и в новом ши костюме. -- В исключительных случаях только...
     -- Ну и пошли! -- Кондрат поднялся. -- Скажете потом, что был исключительный случай.
     Пошли в магазин.
     Кондрат чего-то растрогался, начал брать все подряд: колбасу дорогую, коньяк, шпроты... Рублей на сорок всего. Минька пытался остановить его, но тот только говорил сер: "Ладно, не твое дело".
     А когда шли из магазина, разговорились. Неловкость по­маленьк проходила. Кондрат обрел обычный свой -- снис -- тон.
     -- Не забывай, когда знаменитым станешь, артист... За небось?
     -- Что за глупости! Кого забуду?..
     -- Брось... Не ты первый, не ты последний. Надо, правда, сперва знаменитым стать... А?
     -- Конечно.
     Выпили вчетвером -- пришел еще один товарищ Миньки.
     Кондрат раскраснелся, снял свой бостоновый пиджак и сразу как-то раздался в ширину -- под тонкой рубашкой уга крупное, могучее еще тело.
     -- Туго приходится? -- расспрашивал он ребят.
     -- Ничего...
     -- Вижу, как ничего... Выпить даже нельзя, когда захо. Тоскливо небось так жить? Другой раз с девкой бы прошелся, а тут -- книжки читать надо. А?
     Ребята смеялись; им стало хорошо от коньяка. Минька радовался, что отец пошел открыто на мировую. Может, кто ему втолковал на курорте, что не все артисты алкоголики. И что не пустое это дело, как он думал.
     -- А я считаю -- правильно! -- басил Кондрат. -- Раз при учиться, учитесь. Девки от вас никуда не уйдут. И пить тоже еще рано -- сопли еще по колена... Я на Миньку в прошлом году обиделся... Я снимаю свой упрек, Митрий. Учи. А если, скажем, у вас после окончания не будет полу­чатьс насчет работы, приезжайте ко мне, будете работать в клубе. Минька знает, какой у меня клуб -- со столбами. Чем в Москве-то ошиваться...
     -- Тять...
     -- Не то говорю? Ну ладно, ладно... Вы же ученые, я забыл. А хозяйство у меня!.. Вон Минька знает...
     Потом Кондрат и Минька пошли на выставку -- ВДНХ. Минька вспомнил свой экзамен, и ему стало вдвойне хо.
     -- Вот ты, например, человек, -- заговорил он, слегка по. --
    И мне сказали, что тебя надо сыграть. Но ведь ты -- это же не я, верно? Понимаешь?
     -- Понимаю. -- Кондрат шел ровно, не шатался. -- Тут дурак поймет.
     -- Значит, я должен тебя изучить: характер твой, повадки, походку... Все выходки твои, как у нас говорят.
     -- А то ты не знаешь?
     -- Я к примеру говорю.
     -- Ну-ка попробуй мою походку, -- заинтересовался Кондрат.
     -- Господи! -- воскликнул Минька. -- Это ж пустяк! -- Он вышел вперед и пошел, как отец, -- засунув руки в карма брюк, чуть раскачиваясь, неторопливо, крепко чувствуя под ногой землю.
     Кондрат оглушительно захохотал.
     -- Похоже! -- заорал он.
     Прохожие оглянулись на них.
     -- Похоже ведь! -- обратился к ним Кондрат, показывая на Миньку. -- Меня показывает -- как я хожу.
     Миньке стало неудобно.
     -- Молодец, -- серьезно похвалил Кондрат. -- Учись -- дело будет.
     -- Да это что!.. Это не главное. -- Минька был счас. -- Главное: донести твой характер, душу... А это, что я сейчас делал, -- это обезьянничанье. За это нас долбают.
     -- Пошто долбают?
     -- Потому что это не искусство. Искусство в том, чтобы... Вот я тебя играю, так?
     -- Ну.
     -- И надо, чтобы в том человеке, который в конце концов получится, были и я и ты. Понял? Тогда я -- художник...
     -- Счас пойдем глянем одного жеребца, -- заговорил вдруг Кондрат серьезно. -- Жеребец на выставке стоит образ!.. -- Он зло сплюнул, покачал головой. -- Буяна помнишь?
     -- Помню.
     -- Приезжала нынче комиссия смотреть -- я его хотел на выставку. Забраковали, паразиты! А седни прихожу на ВДНХ, смотрю: стоит образцовый жеребец... Мне даже нехорошо сделалось. Какой же это образцовый жеребец, мать бы их в душеньку! Это ж кролик против моего Буяна. Я б его кулаком с одного раза на коленки уронил, такого образцового.
     Минька представил Буяна, гордого вороного жеребца, и как-то тревожно, тихонько, сладко заныло сердце. Увидел он, как далеко-далеко, в степи, растрепав по ветру косматую гриву, носится в косяке полудикий красавец конь. А заря на западе -- в полнеба, как догорающий соломенный пожар, и чертят ее -- кругами, кругами -- черные стремительные тени, и не слышно топота коней -- тихо.
     -- Буяна помню, как же, -- негромко сказал Минька. -- Хороший конь.
     Кондрат долго молчал. Сощурил синие глаза и смотрел вперед нехорошо -- зло.
     -- Я его последнее время сам выхаживал, -- заговорил он. -- Фикус ему в конюшню поставил -- у него там как у не в горнице стало. Как дите родное изучил его. Заржет черт-те где, а я уж слышу. Забраковали!.. -- Кондрат замол. Ему было горько.
     Минька тоже молчал. Расхотелось говорить об искусстве, не думалось о славной, нарядной судьбе артиста... Охота стало домой. Захотелось хлебнуть грудью степного полынного ветра... Притихнуть бы на теплом косогоре и задуматься. А в глазах опять встала картина: несется в степи вольный табун лошадей, и впереди, гордо выгнув тонкую шею, летит Буян. Но удивительно тихо в степи.
     -- Да, -- сказал он.
     -- Со всего края приезжали смотреть...
     -- Да ладно, чего уж теперь.
     Образцовый жеребец стоял в образцовой конюшне, за невысокой оградкой. Косил на людей большим нежно-фио глазом, настороженно вскидывал маленькую голо, стриг ухом.
     Остановились около него.
     -- Этот?
     -- Но. -- Кондрат смотрел на жеребца, как на недоброго человека, ехидные повадки которого хорошо изучил. -- Он самый.
     -- Орловский.
     -- По блату выставили.
     -- Красивый.
     -- "Красивый", -- передразнил сына Кондрат. -- Ты уж... лучше походки изучай, раз не понимаешь.
     -- Чего ты? -- обиделся Минька.
     -- Ты сядь на него да пробежи верст пятьдесят -- тогда посмотри, что от этой красоты останется.
     -- Но нельзя же сказать, что он некрасивый!
     -- Вот за эту красоту он и попал сюда. У нас ведь все так... Конечно, полюбоваться можно, особенно кто не понимает ни шиша. А ты глянь! -- Кондрат перешагнул оградку и пошел к жеребцу. Тот обеспокоился, засучил ногами. -- Трр, той! -- прикрикнул Кондрат. -- Гляди сюда -- это грудь? Это воробьиное колено, а не грудь. Он на двадцатой версте за...
     Тут к ним подошел служитель в синем комбинезоне.
     -- Гражданин, вы зачем зашли туда?
     -- На коняку вашего любуюсь.
     -- Смотреть отсюда можно. Выйдите.
     -- А если я хочу ближе?
     -- Я же вам русским языком сказал: выйдите. Нельзя туда.
     Кондрат выразительно посмотрел на сына, вышел из ог.
     -- Понял? Издаля только можно. Потому что знающие люди враз раскусят. Чистая работа!
     Служитель не понимал, о чем идет речь.
     Кондрат хотел уже уйти, но вдруг повернулся к служите и спросил совершенно серьезно:
     -- Вопрос можно задать?
     -- Пожалуйста. -- Служитель важно склонил голову набок.
     -- Этот конь -- он кто: жеребец или кобыла?
     Служитель взялся за живот... Он хохотал от души, как, наверно, не хохотал давно.
     Кондрат внимательно, с грустью смотрел на него, ждал.
     -- Так ты, значит... Ха-ха-ха!.. Ой, мама родная! Так ты за этим и ходил туда? Узнать? Ха-ха-ха!..
     -- Смотри не надсадись, -- сказал Кондрат.
     Служитель вытер глаза.
     -- Жеребец, жеребец это, дорогой товарищ.
     -- Но?
     -- Что "но"?
     -- Неужели жеребец?
     -- Конечно, жеребец.
     -- Значит, я Василиса Прекрасная.
     -- При чем тут Василиса?
     -- При том, что это не жеребец. Это -- ишак.
     Служитель рассердился.
     -- Заложил, наверно, вчера крепко? Иди похмелись.
     -- Иди сам похмелись! А не то -- съезди вон на своем же. На нем только в кабак и ездить.
     Служитель нашел это замечание чрезвычайно оскорби.
     -- Выйдите отсюда! Давайте, давайте... А то сейчас мили позову. -- Он тронул Кондрата за руку.
     Кондрат зашагал от конюшни. Минька -- за ним.
     -- Видел жеребца? -- Кондрат закурил, несколько раз глубоко затянулся. -- Приеду, пойду к той комиссии... Я им скажу пару ласковых. Ты тут спиши все данные про этого же и пришли мне в письме. Я на них высплюсь там, на этих членах комиссии... Черти.
     Минька тоже закурил.
     -- Куда сейчас?
     -- На вокзал. В девять пятнадцать поезд.
     У Миньки защемило сердце. Он только сейчас осознал, как легко ему с отцом, как радостно и легко.
     -- Как вы там? -- спросил он.
     -- Ничего, живы-здоровы. Мать без тебя тоскует. Соско один раз ночью -- вроде ее кто-то в окно позвал. Я вы -- никого нету. Тоскует, вот и кажется.
     Минька нахмурился.
     -- Чего она?..
     -- Так ить наше дело теперь не молодое... "Чего"!
     -- А в деревне как?
     -- Что в деревне?
     -- Ничего не изменилось?
     -- Все так же. Отсеялись нынче рано. Ту луговину за со помнишь? Гречиху вечно сеяли...
     -- Но.
     -- Всю ее под сады пустил. Не знаю, что получится. Ста говорят, зря.
     Минька не знал, что еще спрашивать. Не спросишь же: "А что, по вечерам гуляют с гармошками?" Несерьезно. Да и спрашивать нечего -- гуляют. Как все это далеко! Туда поедет отец. Там -- мать, ребята-дружки...
     -- Через трое суток дома будешь.
     -- Ты-то не приедешь летом?
     -- Не знаю. Кружок тут один веду... Не знаю, может, при.
     -- На будущий год он здесь будет, -- твердо сказал Кондрат. -- Я своего добьюсь.
     -- Кто?
     -- Буян. Я уж спланировал, как его по железной дороге везти. Не на того нарвались, я их сам забракую.
     -- А хорошо там у нас сейчас, да? Ночами хорошо?..
     -- Тоскуешь здесь?
     -- Да нет, что ты! Тут тоже хорошо. Пойдешь, например, в Парк культуры Горького -- там весело.
     -- Москва, -- раздумчиво сказал Кондрат. -- На то она и столица. Мы как сейчас поедем-то?
     -- Можно на метро, можно на троллейбусе. Лучше, ко, на метро -- одна пересадка, и все.
     Кондрат посмотрел на сына.
     -- Ты уж освоился тут.
     -- Не совсем, но...
     -- Москва, -- еще раз сказал Кондрат. -- Я в войну бывал тут. Но тогда она, конечно, не такая была.
     На вокзале Миньку охватило сильное чувство, похожее на боль. Тяжело вдруг стало.
     Отец взял чемоданы из камеры хранения. Пошли в вагон. Пока шли через зал и по перрону, молчали. Вошли в вагон. Отец долго устраивал чемоданы на верхнюю полку, потом присел к столику напротив сына. И опять молчали, глядели в окно.
     По перрону шли и шли люди. Одни торопились, другие, много ездившие, шли спокойно.
     "И все они сейчас поедут", -- думал Минька.
     В купе пахло чем-то свежим -- не то краской, не то ко.
     Потом по радио объявили, чтобы провожающие вышли из вагонов и чтобы они не забыли передать билеты отъезжа.
     Минька вышел из вагона и подошел к окну, за которым сидел отец.
     Смотрели друг на друга. Кондрат смотрел внимательно и серьезно.
     "Что он так? Как в последний раз", -- подумал Минька.
     Поезд все не трогался.
     Наконец тронулся.
     Минька долго шел рядом с окном, смотрел на отца. Он тоже смотрел на него. Он сидел, навалившись на маленький столик, не шевелился. Был он седой, хмурый и смотрел все так же -- внимательно и строго.
     Минька остановился. В последний раз увидел, как отец привстал и прислонился к стеклу... И все. Поезд прогудел густым басом и стал набирать ходу.
     Минька пошел домой.
     Шел до самого общежития пешком. Шел бездумно, на сворачивал в какие-то переулки -- чтоб устать и прий и сразу уснуть.
     В комнате никого не было. На столе осталась всевозмож закуска и стояла недопитая бутылка дорогого коньяка.
     Минька разобрал постель... Долго сидел, не раздеваясь. Потом разделся и лег.
     Взошла луна. В комнате стало светло. Минька предста, как грохочет сейчас по степи поезд, в котором отец... Отец смотрит, наверно, в окно. А по земле идет светлая ночь, расстилает по косогорам белые простыни...
     Минька перевернулся на живот, уткнулся в подушку. И опять, в который раз, увидел: степь и табун лошадей несет по степи...
     С этим и заснул Минька. И слышал, как в соседней ком играет радиола. И ему снилось, что тот самый служитель с выставки стоит над ним и хохочет -- громко и глупо.


  Сохранить


/ Полные произведения / Шукшин В.М. / И разыгрались же кони в поле...


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis