Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Маяковский В.В. / Облако в штанах

Облако в штанах [1/2]

  Скачать полное произведение

    Тетраптих
     Вашу мысль,
     мечтающую на размягченном мозгу,
     как выжиревший лакей на засаленной кушетке,
     буду дразнить об окровавленный сердца лоскут;
     досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий,
     У меня в душе ни одного седого волоса,
     и старческой нежности нет в ней!
     Мир огр_о_мив мощью голоса,
     иду - красивый,
     10 двадцатидвухлетний.
     Нежные!
     Вы любовь на скрипки ложите.
     Любовь на литавры ложит грубый.
     А себя, как я, вывернуть не можете,
     чтобы были одни сплошные губы!
     Приход_и_те учиться -
     из гостиной батистовая,
     чинная чиновница ангельской лиги.
     И которая губы спокойно перелистывает,
     20 как кухарка страницы поваренной книги.
     Хотите -
     буду от мяса бешеный
     - и, как небо, меняя тона -
     хотите -
     буду безукоризненно нежный,
     не мужчина, а - облако в штанах!
     Не верю, что есть цветочная Ницца!
     Мною опять славословятся
     мужчины, залежанные, как больница,
     30 и женщины, истрепанные, как пословица.
     1
     Вы думаете, это бредит малярия?
     Это было,
     было в Одессе.
     "Приду в четыре", - сказала Мария.
     Восемь.
     Девять.
     Десять.
     Вот и вечер
     в ночную жуть
     40 ушел от окон,
     хмурый,
     декабрый.
     В дряхлую спину хохочут и ржут
     канделябры.
     Меня сейчас узнать не могли бы:
     жилистая громадина
     стонет,
     корчится.
     Что может хотеться этакой глыбе?
     50 А глыбе многое хочется!
     Ведь для себя не важно
     и то, что бронзовый,
     и то, что сердце - холодной железкою.
     Ночью хочется звон свой
     спрятать в мягкое,
     в женское.
     И вот,
     громадный,
     горблюсь в окне,
     60 плавлю лбом стекло окошечное.
     Будет любовь или нет?
     Какая -
     большая или крошечная?
     Откуда большая у тела такого:
     должно быть, маленький,
     смирный любёночек.
     Она шарахается автомобильных гудков.
     Любит звоночки коночек.
     Еще и еще,
     70 уткнувшись дождю
     лицом, в его лицо рябое,
     жду,
     обрызганный громом городского прибоя.
     Полночь, с ножом мечась,
     догн_а_ла,
     зарезала, -
     вон его!
     Упал двенадцатый час,
     как с плахи голова казненного.
     80 В стеклах дождинки серые
     свылись,
     гримасу громадили,
     как будто воют химеры
     Собора Парижской Богоматери.
     Проклятая!
     Что же, и этого не хватит?
     Скоро криком издерется рот.
     Слышу:
     тихо,
     90 как больной с кровати,
     спрыгнул нерв.
     И вот, -
     сначала прошелся
     едва-едва,
     потом забегал,
     взволнованный,
     четкий.
     Теперь и он и новые два
     мечутся отчаянной чечеткой.
     100 Рухнула штукатурка в нижнем этаже.
     Нервы -
     большие,
     маленькие,
     многие! -
     скачут бешеные,
     и уже
     у нервов подкашиваются ноги!
     А ночь по комнате тинится и тинится, -
     из тины не вытянуться отяжелевшему глазу.
     110 Двери вдруг заляскали,
     будто у гостиницы
     не попадает зуб н_а_ зуб.
     Вошла ты,
     резкая, как "нате!",
     муча перчатки замш,
     сказала;
     "Знаете -
     я выхожу замуж".
     Что ж, выходите,
     120 Ничего.
     Покреплюсь.
     Видите - спокоен как!
     Как пульс
     покойника.
     Помните?
     Вы говорили:
     "Джек Лондон,
     деньги,
     любовь,
     130 страсть", -
     а я одно видел:
     вы - Джиоконда,
     которую надо украсть!
     И украли.
     Опять влюбленный выйду в игры,
     огнем озаряя бровей з_а_гиб.
     Что же!
     И в доме, который выгорел,
     иногда живут бездомные бродяги!
     140 Др_а_зните?
     "Меньше, чем у нищего копеек,
     у вас изумрудов безумий".
     Помните!
     Погибла Помпея,
     когда раздразнили Везувий!
     Эй!
     Господа!
     Любители
     святотатств,
     150 преступлений,
     боен, -
     а самое страшное
     видели -
     лицо мое,
     когда
     я
     абсолютно спокоен?
     И чувствую -
     "я"
     160 для меня мал_о_.
     Кто-то из меня вырывается упряма
     Allo!
     Кто говорит?
     Мама?
     Мама!
     Ваш сын прекрасно болен!
     Мама!
     У него пожар сердца.
     Скажите сестрам, Люде и Оле, -
     170 ему уже некуда деться.
     Каждое слово,
     даже шутка,
     которые изрыгает обгорающим ртом он,
     выбрасывается, как голая проститутка
     из горящего публичного дома.
     Люди нюхают -
     запахло жареным!
     Нагнали каких-то.
     Блестящие!
     180 в касках!
     Нельзя сапожища!
     Скажите пожарным:
     на сердце горящее лезут в ласках.
     Я сам.
     Глаза наслезнённые бочками выкачу.
     Дайте о ребра опереться.
     Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!
     Рухнули.
     Не выскочишь из сердца!
     190 На лице обгорающем
     из трещины губ
     обугленный поцелуишко броситься вырос.
     Мама!
     Петь не могу.
     У церковки сердца занимается клирос!
     Обгорелые фигурки слов и чисел
     из черепа,
     как дети из горящего здания.
     Так страх
     200 схватиться за небо
     высил
     горящие руки "Лузитании".
     Трясущимся людям
     в квартирное тихо
     стоглазое зарево рвется с пристани.
     Крик последний, -
     ты хоть
     о том, что горю, в столетия выстони!
     2
     Славьте меня!
     210 Я великим не чета.
     Я над всем, что сделано,
     ставлю "nihil" {*}.
     {* "Ничто" (лат.).}
     Никогда
     ничего не хочу читать.
     Книги?
     Что книги!
     Я раньше думал -
     книги делаются так:
     пришел поэт,
     220 легко разжал уста,
     и сразу запел вдохновенный простак -
     пожалуйста!
     А оказывается -
     прежде чем начнет петься,
     долго ходят, размозолев от брожения,
     и тихо барахтается в тине сердца
     глупая вобла воображения.
     Пока выкипячивают, рифмами пиликая,
     из любвей и соловьев какое-то варево,
     230 улица корчится безъязыкая -
     ей нечем кричать и разговаривать.
     Городов вавилонские башни,
     возгордясь, возносим снова,
     а бог
     города на пашни
     рушит,
     мешая слово.
     Улица м_у_ку молча пёрла.
     Крик торчком стоял из глотки.
     240 Топорщились, застрявшие поперек горла,
     пухлые taxi {*} и костлявые пролетки.
     {* такси (франц.).}
     Грудь испешеходили.
     Чахотки площе.
     Город дорогу мраком запер.
     И когда -
     все-таки! -
     выхаркнула давку на площадь,
     спихнув наступившую на горло паперть,
     думалось:
     250 в х_о_рах архангелова хорала
     бог, ограбленный, идет карать!
     А улица присела и заорала:
     "Идемте жрать!"
     Гримируют городу Круппы и Круппики
     грозящих бровей морщь,
     а во рту
     умерших слов разлагаются трупики,
     только два живут, жирея -
     "сволочь"
     260 и еще какое-то,
     кажется - "борщ".
     Поэты,
     размокшие в плаче и всхлипе,
     бросились от улицы, ероша космы:
     "Как двумя такими выпеть
     и барышню,
     и любовь,
     и цветочек под росами?"
     А за поэтами -
     270 уличные тыщи:
     студенты,
     проститутки,
     подрядчики.
     Господа!
     Остановитесь!
     Вы не нищие,
     вы не смеете просить подачки!
     Нам, здоровенным,
     с шагом саженьим,
     280 надо не слушать, а рвать их -
     их,
     присосавшихся бесплатным приложением
     к каждой двуспальной кровати
     Их ли смиренно просить:
     "Помоги мне!"
     Молить о гимне,
     об оратории!
     Мы сами творцы в горящем гимне -
     шуме фабрики и лаборатории.
     290 Что мне до Фауста,
     феерией ракет
     скользящего с Мефистофелем в небесном паркете!
     Я знаю -
     гвоздь у меня в сапоге
     кошмарней, чем фантазия у Гете!
     Я,
     златоустейший,
     чье каждое слово
     душу новородит,
     300 именинит тело,
     говорю вам:
     мельчайшая пылинка живого
     ценнее всего, что я сделаю и сделал!
     Слушайте!
     Проповедует,
     мечась и стеня,
     сегодняшнего дня крикогубый Заратустра!
     Мы
     с лицом, как заспанная простыня,
     310 с губами, обвисшими, как люстра,
     мы,
     каторжане города-лепрозория,
     где золото и грязь изъ_я_звили проказу, -
     мы чище венецианского лазорья,
     морями и солнцами омытого сразу!
     Плевать, что нет
     у Гомеров и Овидиев
     людей, как мы,
     от копоти в оспе.
     320 Я знаю -
     солнце померкло б, увидев
     наших душ золотые россыпи!
     Жилы и мускулы - молитв верней.
     Нам ли вымаливать милостей времени!
     Мы -
     каждый -
     держим в своей пятерне
     миров приводные ремни!
     Это взвело на Голгофы аудиторий
     330 Петрограда, Москвы, Одессы, Киева,
     и не было ни одного,
     который
     не кричал бы:
     "Распни,
     распни его!"
     Но мне -
     люди,
     и те, что обидели -
     вы мне всего дороже и ближе.
     340 Видели,
     как собака бьющую руку лижет?!
     Я,
     обсмеянный у сегодняшнего племени,
     как длинный
     скабрезный анекдот,
     вижу идущего через горы времени,
     которого не видит никто.
     Где глаз людей обрывается куцый,
     главой голодных орд,
     350 в терновом венце революций
     грядет шестнадцатый год.
     А я у вас - его предтеча;
     я - где боль, везде;
     на каждой капле слёзовой течи
     р_а_спял себя на кресте.
     Уже ничего простить нельзя.
     Я выжег души, где нежность растили.
     Это труднее, чем взять
     тысячу тысяч Бастилии!
     360 И когда,
     приход его
     мятежом оглашая,
     выйдете к спасителю -
     вам я
     душу вытащу,
     растопчу,
     чтоб большая! -
     и окровавленную дам, как знамя.
     3
     Ах, зачем это,
     370 откуда это
     в светлое весело
     грязных кулачищ замах!
     Пришла
     и голову отчаянием занавесила
     мысль о сумасшедших домах.
     И -
     как в гибель дредноута
     от душащих спазм
     бросаются в разинутый люк -
     380 сквозь свой
     до крика разодранный глаз
     лез, обезумев, Бурлюк.
     Почти окровавив исслезенные веки,
     вылез,
     встал,
     пошел
     и с нежностью, неожиданной в жирном
     человеке,
     взял и сказал:
     "Хорошо!"
     390 Хорошо, когда в желтую кофту
     душа от осмотров укутана!
     Хорошо,
     когда брошенный в зубы эшафоту,
     крикнуть:
     "Пейте какао Ван-Гутена!"
     И эту секунду,
     бенгальскую
     громкую,
     я ни на что б не выменял,
     400 я ни на...
     А из сигарного дыма
     ликерного рюмкой
     вытягивалось пропитое лицо Северянина.
     Как вы смеете называться поэтом
     и, серенький, чирикать, как перепел!
     Сегодня
     надо
     кастетом
     кроиться миру в черепе!
     410 Вы,
     обеспокоенные мыслью одной -
     "изящно пляшу ли", -
     смотрите, как развлекаюсь
     я -
     площадной
     сутенер и карточный шулер!
     От вас,
     которые влюбленностью мокли,
     от которых
     420 в столетия слеза лилась,
     уйду я,
     солнце моноклем
     вставлю в широко растопыренный глаз.
     Невероятно себя нарядив,
     пойду по земле,
     чтоб нравился и жегся,
     а впереди
     на цепочке Наполеона поведу, как мопса.
     Вся земля поляжет женщиной,
     430 заерзает мясами, хотя отдаться;
     вещи оживут -
     губы вещины
     засюсюкают:
     "цаца, цаца, цаца!"
     Вдруг
     и тучи
     и облачное прочее
     подняло на небе невероятную качку,
     как будто расходятся белые рабочие,
     440 небу объявив озлобленную стачку.
     Гром из-за тучи, зверея, вылез,
     громадные ноздри задорно высморкал,
     и небье лицо секунду кривилось
     суровой гримасой железного Бисмарка.
     И кто-то,
     запутавшись в облачных путах,
     вытянул руки к кафе -
     и будто по-женски,
     и нежный как будто,
     450 и будто бы пушки лафет.
     Вы думаете -
     это солнце нежненько
     треплет по щечке кафе?
     Это опять расстрелять мятежников
     грядет генерал Галифе!
     Выньте, гулящие, руки из брюк -
     берите камень, нож или бомбу,
     а если у которого нету рук -
     пришел чтоб и бился лбом бы!
     460 Идите, голодненькие,
     потненькие,
     покорненькие,
     закисшие в блохастом гр_я_зненьке!
     Идите!
     Понедельники и вторники
     окрасим кровью в праздники!
     Пускай земле под ножами припомнится,
     кого хотела опошлить!
     Земле,
     470 обжиревшей, как любовница,
     которую вылюбил Ротшильд!
     Чтоб флаги трепались в горячке пальбы,
     как у каждого порядочного праздника -
     выше вздымайте, фонарные столбы,
     окровавленные туши лабазников.
     Изругивался,
     вымаливался,
     резал,
     лез за кем-то
     480 вгрызаться в бока.
     На небе, красный, как марсельеза,
     вздрагивал, околевая, закат.
     Уже сумасшествие.
     Ничего не будет.
     Ночь придет,
     перекусит
     и съест.
     Видите -
     небо опять иудит
     490 пригоршнью обрызганных предательством
     звезд?
     Пришла.
     Пирует Мамаем,
     задом на город насев.
     Эту ночь глазами не проломаем,
     черную, как Азеф!
     Ежусь, зашвырнувшись в трактирные углы,
     вином обливаю душу и скатерть
     и вижу:
     в углу - глаза круглы, -
     500 глазами в сердце въелась богоматерь.
     Чего одаривать по шаблону намалеванному
     сиянием трактирную ораву!
     Видишь - опять
     голгофнику оплеванному
     предпочитают Варавву?
     Может быть, нарочно я
     в человечьем месиве
     лицом никого не новей.
     Я,
     510 может быть,
     самый красивый
     из всех твоих сыновей.
     Дай им,
     заплесневшим в радости,
     скорой смерти времени,
     чтоб стали дети, должные подрасти,
     мальчики - отцы,
     девочки - забеременели.
     И новым рожденным дай обрасти
     520 пытливой сединой волхвов,
     и придут они -
     и будут детей крестить
     именами моих стихов.
     Я, воспевающий машину и Англию,
     может быть, просто,
     в самом обыкновенном евангелии
     тринадцатый апостол.
     И когда мой голос,
     похабно ухает -
     530 от часа к часу,
     целые сутки,
     может быть, Иисус Христос нюхает
     моей души незабудки.
     4
     Мария! Мария! Мария!
     Пусти, Мария!
     Я не могу на улицах!
     Не хочешь?
     Ждешь,
     как щеки провалятся ямкою,
     540 попробованный всеми,
     пресный,
     я приду
     и беззубо прошамкаю,
     что сегодня я
     "удивительно честный".
     Мария,
     видишь -
     я уже начал сутулиться.
     В улицах
     550 люди жир продырявят в четыреэтажных зобах,
     высунут глазки,
     потертые в сорокгодовой таске, -
     перехихикиваться,
     что у меня в зубах
     - опять! -
     черствая булка вчерашней ласки.
     Дождь обрыдал тротуары,
     лужами сжатый жулик,
     мокрый, лижет улиц забитый булыжником труп
     560 а на седых ресницах -
     да! -
     на ресницах морозных сосулек
     слезы из глаз -
     Да! -
     из опущенных глаз водосточных труб.
     Всех пешеходов морда дождя обсосала,
     а в экипажах лощился за жирным атлетом атлет:
     лопались люди,
     проевшись насквозь,
     570 и сочилось сквозь трещины сало,
     мутной рекой с экипажей стекала
     вместе с иссосанной булкой
     жевотина старых котлет.
     Мария!
     Как в зажиревшее ухо втиснуть им тихое слово?
     Птица
     побирается песней,
     поет,
     голодна и звонка,
     580 а я человек, Мария,
     простой,
     выхарканный чахоточной ночью в грязную руку
     Пресни.
     Мария, хочешь такого?
     Пусти, Мария!
     Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка!
     Мария!
     Звереют улиц выгоны.
     На шее ссадиной пальцы давки.
     Открой!
     590 Больно!
     Видишь - натыканы
     в глаза из дамских шляп булавки!
     Пустила.
     Детка!
     Не бойся,
     что у меня на шее воловьей
     потноживотые женщины мокрой горою сидят, -
     это сквозь жизнь я тащу
     миллионы огромных чистых любовей
     600 и миллион миллионов маленьких грязных любят.
     Не бойся,
     что снова,
     в измены ненастье,
     прильну я к тысячам хорошеньких лиц, -
     "любящие Маяковского!" -
     да ведь это ж династия
     на сердце сумасшедшего восшедших цариц.
     Мария, ближе!
     В раздетом бесстыдстве,
     610 в боящейся дрожи ли,
     но дай твоих губ неисцветшую прелесть:
     я с сердцем ни разу до мая не дожили,
     а в прожитой жизни
     лишь сотый апрель есть.
     Мария!
     Поэт сонеты поет Тиане,
     а я -
     весь из мяса,
     человек весь -
     620 тело твое просто прошу,
     как просят христиане -
     "хлеб наш насущный
     даждь нам днесь".
     Мария - дай!
     Мария!
     Имя твое я боюсь забыть,
     как поэт боится забыть
     какое-то
     в муках ночей рожденное слово,
     630 величием равное богу.
     Тело твое
     я буду беречь и любить,
     как солдат,
     обрубленный войною,
     ненужный,
     ничей,
     бережет свою единственную ногу.
     Мария -
     не хочешь?
     640 Не хочешь!
     Ха!
     Значит - опять
     темно и понуро
     сердце возьму,
     слезами окапав,
     нести,
     как собака,
     которая в конуру
     несет
     650 перееханную поездом лапу.
     Кровью сердца дорогу радую,
     липнет цветами у пыли кителя.
     Тысячу раз опляшет Иродиадой
     солнце землю -
     голову Крестителя.
     И когда мое количество лет
     выпляшет до конца -
     миллионом кровинок устелется след
     к дому моего отца.
     660 Вылезу
     грязный (от ночевок в канавах),
     стану бок о б_о_к,
     наклонюсь
     и скажу ему на ухо:
     - Послушайте, господин бог!
     Как вам не скушно
     в облачный кисель
     ежедневно обмакивать раздобревшие глаза?
     Давайте - знаете -
     670 устроимте карусель
     на дереве изучения добра и зла!
     Вездесущий, ты будешь в каждом шкапу,
     и вина такие расставим по столу,
     чтоб захотелось пройтись в ки-ка-пу
     хмурому Петру Апостолу.
     А в рае опять поселим Евочек:
     прикажи, -
     сегодня ночью ж
     со всех бульваров красивейших девочек
     680 я натащу тебе.
     Хочешь?
     Не хочешь?
     Мотаешь головою, кудластый?
     Супишь седую бровь?
     Ты думаешь -
     этот,
     за тобою, крыластый,
     знает, что такое любовь?
     Я тоже ангел, я был им -
     690 сахарным барашком выглядывал в глаз,
     но больше не хочу дарить кобылам
     из севрской м_у_ки изваянных ваз.
     Всемогущий, ты выдумал пару рук,
     сделал,
     что у каждого есть голова, -
     отчего ты не выдумал,
     чтоб было без мук
     целовать, целовать, целовать?!
     Я думал - ты всесильный божище,
     700 а ты недоучка, крохотный божик.
     Видишь, я нагибаюсь,
     из-за голенища
     достаю сапожный ножик.
     Крыластые прохвосты!
     Жмитесь в раю!
     Ерошьте перышки в испуганной тряске!
     Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою
     отсюда до Аляски!
     Пустите!
     710 Меня не остановите.
     Вру я,
     в праве ли,
     но я не могу быть спокойней.
     Смотрите -
     звезды опять обезглавили
     и небо окровавили бойней!
     Эй, вы!
     Небо!
     Снимите шляпу!
     720 Я иду!
     Глухо.
     Вселенная спит,
     положив на лапу
     с клещами звезд огромное ухо.
     [1914-1915]
     ВАРИАНТЫ и РАЗНОЧТЕНИЯ
     Черновой автограф:
     Черновой автограф
     Небо какао


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ]

/ Полные произведения / Маяковский В.В. / Облако в штанах


Смотрите также по произведению "Облако в штанах":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis