Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Войнович В. / Шапка

Шапка [6/7]

  Скачать полное произведение

    — Не подходите. Не надо. Там сядьте.— И указал на стул за маленьким, отдельно поставленным столиком.
    Ефим сел. Все молчали. Лукин что-то быстро писал. Каретников левой рукой вынул из кармана пачку «Мальборо», потряс ее, зубами вытащил одну сигарету. Потом достал спички и с ловкостью опытного инвалида, зажав коробку локтем правой руки, добыл огонь. Закурили и Соленый с Бромбергом, а блондин достал расческу и причесался.
    Вошла секретарша, положила перед Лукиным какую-то бумагу и что-то шепотом спросила, на что Лукин громко ответил: «Скажите, что сегодня никак не могу, у меня персональное дело». Ефим посмотрел на него с удивлением. О каком персональном деле идет речь? Если назначен разбор персонального дела его, Ефима, то почему Лукин ничего не сказал об этом по телефону? Ефим стал нервно озираться и заметил, что присутствующие предпочитают избегать его взгляда, Бромберг потупился, Наталья Кныш торопливо отвернулась и покраснела, Шубин был занят чисткой ногтей, и только один Черпаков смотрел на Ефима прямо, нагло и весело. Начиналось одно из милых его сердцу действ, когда много людей собираются, чтобы вместе давить одного.
    Другие коллеги Черпакова, собравшиеся сейчас в кабинете Лукина, не были столь кровожадны и в иных условиях не стали бы делать того, к чему сейчас приступали, но Наталья Кныш собиралась съездить за границу, ей нужна была характеристика, которую, отказываясь от участия в общественной жизни, получить невозможно. Соленый, пойманный на многолетнем утаивании партийных взносов и спекуляции иконами, надеялся заслужить реабилитацию, Бромберг прибежал просто из страху. Много лет назад его обвинили в космополитизме, сионизме и мелкобуржуазном национализме, смысл всех его писаний был разобран и извращен до неузнаваемости. Его зловредную деятельность разбирала комиссия под председательством того же Черпакова. Все его попытки оправдаться воспринимались как проявления особой хитрости, лицемерия, двоедушия, попытки уйти от ответственности, он натерпелся такого страху, что теперь сам готов был кого угодно травить, грызть, рвать на части, только чтобы его самого никогда больше не тронули.

    Секретарша вышла. Лукин еще долго смотрел в оставленную ему бумагу, потом поднял голову и, глядя на Ефима, спросил:
    — Как дела, товарищ Рахлин?
    Вчера был Ефим, а сегодня товарищ Рахлин.
    — Никак,— пожал плечами Ефим, начиная сознавать, что генерал заманил его в ловушку.
    — Что значит никак? На здоровье не жалуетесь?
    — Не-ет,— Ефим решил держаться благоразумно.
    — У психиатра давно не были? — неожиданно спросил блондин и снова достал расческу.
    — А вы кто такой? — спросил Ефим.
    — Неважно,— уклонился блондин.
    Без скрипа отворилась дверь, и неслышной походкой вошел некто в сером. Он каким-то ловким и неприметным движением кивнул всем сразу и никому в отдельности, проскользнул вдоль стены и сел позади Бромберга. Никто не вскочил, не всполошился, все даже вроде сделали вид, что ничего не произошло, но в то же время возникло едва заметное замешательство, перешедшее в напряженность, все словно почувствовали присутствие потусторонней силы.
    Как только этот серый вошел, Каретников загасил сигарету, ткнув ее в горшок с фикусом, Соленый потушил свою о ножку стула, а Бромберг на цыпочках приблизился к столу Лукина и раздавил свой окурок в мраморной пепельнице перед самым носом генерала. Тот посмотрел на Бромберга удивленно, поморщился, отодвинул пепельницу и, обращась ко всем, негромко сказал:
    — Товарищи, мы собрались, чтобы разобрать заявление присутствующего здесь Василия Степановича Каретникова, которое я сейчас зачитаю.
    Каретников отошел от окна и скромно занял место позади человека в сером, а Лукин снял очки и, заглядывая в бумагу сбоку, стал читать. Ефим немедленно извлек из портфеля блокнот, ручку и, устроив блокнот на колене, стал торопливо конспектировать читаемое. Заявление Каретникова было написано в странном возвышенно-казенном стиле с претензией на художественность. Обращаясь к писательской общественности, заявитель сообщал, как, пользуясь его исключительной доверчивостью и постоянно оказываемым вниманием писателям младшего поколения, литератор Рахлин проник в его квартиру под предлогом ознакомления со своей новой рукописью. Рукописи он, однако, не предъявил, но просил потерпевшего употребить свое влияние для предоставления ему, Рахлину, незаслуженных льгот. Получив решительный отказ, вымогатель перешел от просьб к угрозам, а от угроз к действиям и совершил ничем не спровоцированное бандитское нападение самым безобразным и унизительным способом, в результате чего Каретников вынужден был обратиться к врачам, утратил трудоспособность и не может заниматься исполнением своих повседневных литературных, государственных и общественных обязанностей.
    «Адресуясь к своим товарищам и коллегам,— заканчивал свое заявление Каретников,— я прошу разобрать поведение Рахлина, вынести ему соответствующую оценку и тем самым защитить честь и достоинство одного из активных членов нашей, в целом сплоченной и дружной, писательской организации».
    Заявление было выслушано в скорбном молчании.
    — Василий Степанович,— почтительно спросил Лукин,— вы имеете что-нибудь добавить к вашему заявлению?
    — Я не знаю, что добавлять,— пожал плечами Каретников.— Палец нарывает, и меня уже кололи антибиотиками.
    — Я бы, в таком случае, прошел курс уколов от бешенства,— бодро пошутил Бромберг, но его не поддержали, потому что шутка, ударяя по Рахлину, одновременно задевала Каретникова и в целом получилась сомнительной.
    — Да вот так,— уточнил Каретников, смущенно улыбаясь.— Теперь я не могу писать, а завтра у меня районная партконференция, встреча с делегацией афро-азиатских писателей, потом секретариат, заседание в Комитете по Ленинским премиям, сессия Верховного Совета. Как я туда пойду? Не могу же я там заседать в таком виде. Я, конечно, не хотел писать это заявление. Жена настаивала, чтобы я прямо звонил генеральному прокурору. Вероятно, так и следовало бы сделать, но мне, откровенно говоря, не хотелось выносить сор из избы и выставлять в дурном свете перед общественностью наш прекрасный и дорогой моему сердцу союз. Я надеюсь, что секретариат может защитить своего товарища и без вмешательства правоохранительных органов,— Василий Степанович бросил вопросительный взгляд на макушку сидевшего перед ним человека в сером и тихо сел.
    — Конечно, можем,— решительно отозвался Лукин и тоже посмотрел на человека в сером.— Но, прежде чем разбираться, я должен дополнить заявление Василия Степановича тем, что эта скандальная история стала достоянием враждебной западной пропаганды. Я думаю, что некоторые из присутствующих слышали, что вчера одна зарубежная антисоветская радиостанция передавала...
    — Я лично эти передачи никогда не слушаю,— сочла нужным заметить Наталья Кныш.
    — Такую дрянь ни один порядочный человек не слушает,— от себя мрачно добавил Соленый. Лукин посмотрел на Ефима:
    — Товарищ Рахлин, вы тоже ничего такого не слышали?
    — Простите? — Ефим оторвал от бумаги ручку и посмотрел на Лукина.
    — Я вас спрашиваю,— повторил Лукин скрипучим голосом,— вы тоже ничего такого не слышали?
    — Это ваш вопрос? Правильно? Сейчас, минуточку, я его запишу.— Записал: «Вы тоже ничего такого не слышали?» — Поднял глаза на Лукина: — Какого такого?
    Лукин, слегка теряясь, посмотрел на человека в сером, перевел взгляд на Ефима.
    — Вас спрашивают...— начал Лукин.
    — Минуточку.— «Вас спрашивают...» — старательно занес он в блокнот и поднял голову.
    — ...вас спрашивают, что вы можете сказать по поводу заявления... Да спрячьте вы свой блокнот! — вышел Лукин из себя.— Мы вас не диктанты писать пригласили.
    — «...не диктанты писать пригласили...» — записывая, повторил вслух Ефим.
    — Товарищи, да это же хулиганство! — закричал истерически Бромберг.— Отнимите у него этот блокнот, или пусть он его спрячет.
    — Ну зачем же, зачем же отнимать? — сказал Черпаков иронически.— Надо оставить, пусть пишет. Пентагону, ЦРУ, «Голосу Америки» нужен же точный отчет.
    Ефим слышал, что разговор принимает зловещее направление. Рука его начала дрожать, но он продолжал лихорадочно водить пером по бумаге. Хотя не успевал, потому что выступавшие заговорили одновременно. Кныш упрекала его в неуважении к коллективу. Шубин сказал, что был в Польше и видел следы преступных действий так называемой «Солидарности». Ефим записал это, хотя связи между собой и «Солидарностью» не уловил. Но точнее других был Соленый.
    — Товарищи,— встал Соленый.— В повестке дня нашего заседания объявлено, что мы должны осудить хулиганский поступок Рахлина. Но это не хулиганский поступок. Это нечто большее. Ведь вы посмотрите. Василий Степанович Каретников является выдающимся нашим писателем. На его книгах, всегда страстных и пламенных, воспитываются миллионы советских людей в духе патриотизма и любви к своему отечеству. Своим поступком Рахлин вывел из строя руку, которая создает эти произведения. Почему он это сделал? Потому что ему не дали какую-то шапку?
    — Чепуха! — отозвался Бромберг.
    — Тем более что я никакими шапками не заведую,— с кроткой улыбкой заметил Каретников.
    — Совершенно ясно,— закончил свою мысль Соленый,— что Рахлин действовал не сам по себе, а по прямому заданию врагов нашей литературы, врагов нашего строя.
    — Правильно! — согласился Черпаков.— Это не хулиганство, а террор. Причем террор политический. За такие вещи у нас раньше расстреливали, и правильно делали.
    На этом Ефим записывать прекратил. Он положил блокнот на свободный стул рядом с собой, посмотрел сначала на Черпакова, потом на Лукина, потом на Каретникова, заодно обнаружив, что человек в сером уже исчез, а на его месте сидит блондин и причесывается.
    Ведя себя последние дни вызывающе, Ефим готовился к разным неприятностям, но все же не к таким обвинениям. Он вдруг испугался, задрожал и помимо своей воли стал лепетать, что товарищи его не так поняли, что он не действовал по чьему-то заданию, а совершил свой поступок, который признает безобразным, исключительно в состоянии аффекта. Потому что, будучи восемнадцать лет членом Союза писателей и написав одиннадцать книг, причем все одиннадцать о хороших советских людях, о людях мужественных профессий...
    — Зачем вы нам все это рассказываете? — проскрипел голос Лукина.
    — Виляет! — радостно отметил Черпаков и стал надвигаться на Ефима.— Крутит хвостом, заметает следы. Вот она, сионистская тактика!
    — Молчать! — вдруг закричал Ефим и топнул ногой.
    — А с чего мне молчать? — Черпаков, надвигаясь, расплывался в наглой улыбке.— Я не для того сюда пришел, чтоб молчать.
    — Молчать! — повторил Ефим. Он вдруг весь сжался, задрожал, выпустил вперед руки.— Молчать! — закричал еще раз и кинулся на Черпакова.
    И тут произошло невероятное.
    Черпаков вдруг испугался, побледнел и с криком: «Он меня укусит!» — полез под стол Лукина. Лукин растерялся и, выкрикивая: «Виктор Петрович, Виктор, ты что, с ума сошел?» — стал отталкивать Черпакова ногами. В это же время Ефим тоже нырнул под стол. В нем проснулся охотничий инстинкт, и он действительно хотел укусить Черпакова, но, когда нагнулся, с ним что-то случилось. Во рту появился сладкий привкус. Затем перед глазами возникла вспышка, какие бывают в процессе электросварки. Одна, другая, третья... Вспышки эти, следуя одна за другой, слились, наконец, в общее великолепное сияние, а тело стало утрачивать вес.
    Обратившись в белого лебедя, Ефим выплыл из-под стола и начал набирать высоту, а члены бюро все удалялись и удалялись, задирая головы и глядя на Ефима с широко раскрытыми ртами.

    Ефима доставили в реанимационное отделение Боткинской больницы. В диагнозе сомневаться не приходилось — инсульт с потерей речи и частичным параличом правой руки.
    — Положение серьезное,— сказал Кукуше молодой врач с рыжими прокуренными усами и сам весь пропахший табачным дымом. Видимо, ему показалось, что она не оценила сказанного, и он, подумав, добавил: — Очень серьезное.
    — А что я могу для него сделать? — спросила Кукуша растерянно.
    — Вы? — Врач усмехнулся.— Вы можете только стараться его не беспокоить.
    — Да-да,— закивала Кукуша,— я понимаю. Ему сейчас нужен полный покой и положительные эмоции.
    — Покой — да,— сказал доктор, закуривая дешевую сигарету.— А эмоции... пожалуй, ему сейчас лучше обойтись без всяких эмоций. Без плохих и без хороших.

    Кукуша с врачом, однако, не согласилась, в лечебную силу положительных эмоций она верила безгранично.
    Когда ее вместе с Тишкой допустили к больному, она его узнала с трудом. Он весь был опутан какими-то трубками и проводами, а голова от макушки до подбородка замотана бинтами, отчего он казался похожим на пришельца из других миров.
    Жена и сын — оба в застиранных казенных халатах — сидели у постели больного, безразлично смотревшего в потолок.
    — Врач сказал, что ничего страшного,— говорила Ефиму Кукуша.— Все будет хорошо. Тебе, главное, не волноваться. А у нас все в порядке. Между прочим, вчера звонили из «Молодой гвардии» и сказали, что рукопись твою заслали в набор. А еще пришло письмо от директора «Ленфильма», сценарий отдан в режиссерскую разработку Ну, что еще? Да, белье из прачечной я получила. У Тишки тоже все хорошо. Правда, Тишка?
    — Все хорошо,— подтвердил Тишка.
    — А что тебе сказали про твой реферат?
    — Ничего особенного,— сказал Тишка.— Сказали, что опубликуют в ученых записках.
    — Скромничает,— сказала Кукуша.— Академик Трунов сказал, что реферат стоит иных пухлых докторских диссертаций. Так же он сказал, а, Тишка?
    — Да, сказал,— кивнул Тишка.
    — Так что у нас все хорошо, ты не волнуйся, ты лежи, выздоравливай. Как только тебе можно будет есть, я тебе принесу чего-нибудь вкусного. Хочешь бульон! А может, тебе чего-нибудь сладкого? Или, наоборот, кисленького? Хочешь, я тебе сделаю клюквенный морс? Нет? Ну а чего ты хочешь? Если не можешь говорить, ты мне как-нибудь дай понять, чего ты хочешь.
    Ефим поморщился и промычал что-то нечленораздельное.
    — Что? — переспросила Кукуша, наклоняясь к нему.
    — Саску!
    — Что? Что? — Кукуша оглянулась на Тишку, тот молча пожал плечами.
    — Что ты сказал? Ну, постарайся, ну, попробуй сказать более внятно.
    — Фафку,— сказал Ефим.
    — Ах, шапку! — догадалась Кукуша. И обрадовалась: — Ты еще хочешь шапку! Значит, у тебя есть желания! Значит, ты еще ничего. Ты выздоровеешь! Ты поправишься. А шапка будет. Обязательно будет. Нет, ты не думай, я не пойду ее покупать. Я их заставлю. Они тебе принесут. Лунин лично принесет, я тебе обещаю.
    В палату вошла пожилая медсестра с набором шприцев.
    — Ну все,— сказала она тихо.— Прием окончен. У нас с Ефимом Семенычем процедуры.
    Я слышал, что Кукуша прямо из больницы поехала к Лукину, который принял ее с большой неохотой. Страстно попрекая генерала, она требовала от секретариата в порядке хотя бы частичного искупления вины все-таки выдать шапку ее больному мужу.
    — Он находится в критическом состоянии и нуждается в положительных эмоциях, — сказала Кукуша.
    Генерал сидел с каменным лицом, давая понять, что проявлений ложного гуманизма от него ждать не следует.
    — Очень сожалею, но сделать ничего не могу. Мы хотели ему помочь, но он вел себя вызывающе и не хотел признать своей вины.
    — Да какая вина! Причем тут вина! — закричала Кукуша.— Вы же знаете, что он умирает! Ну да, ну хотел он получить хорошую шапку, ну укусил Каретникова, но он же умирает, умирает, это же получается смертная казнь! Неужели вы считаете, что мой муж заслужил смертной казни? На это Лукин ничего не ответил. Он смотрел мимо Кукуши, и по лицу его было видно, что ему все равно, заслуживает Ефим смертной казни или не заслуживает, умрет или не умрет.
    — Слушайте! — Кукуша покинула стул и приблизилась вплотную к столу Лукина.— Петр Николаевич, скажите мне, ну что же вы за человек? Почему вы такой жестокий? Ведь вы же тоже в свое время пострадали.
    Кукуше показалось, что эти слова его как-то прошибли.
    — Да,— сказал он и приосанился.— Я пострадал. Но я пострадал за принципы, а не за шапку. А когда пострадал, то ни разу...— он весь затрясся,—...запомните, ни разу не усомнился в наших идеалах. Вот! Вот! — закричал он, извлекая бумажник.
    — «Вот! Вот!» — передразнила, разъярившись, Кукуша.— Девочки, бантики... А человека убить — раз плюнуть. Ты, старый козел! — она перегнулась через стол и схватила его за грудки.— Если ты сам лично не принесешь моему мужу шапку, я тебе... Ты даже не знаешь, что я тебе сделаю!
    Генерал растерялся, схватил ее за руки, стал отдирать от себя.
    — Зинаида Ивановна! Да что это вы делаете! Да как вы смеете! Я вам не позволю!..
    Кукуша опомнилась, разжала пальцы и, обозвав Лукина сволочью, в слезах выскочила из кабинета.

    На площади Восстания она схватила такси, плюхнулась на заднее сиденье и плакала всю дорогу. Она не знала, что делать. Доставать шапку за свои деньги и сделать вид, что ей выдали в Союзе писателей, было бессмысленно — Ефим этого трюка не примет.

    Такси въехало во двор и остановилось за черной «Волгой». Кукуша расплатилась и пошла к подъезду. Дверца «Волги» открылась, высокий человек в темном пальто и в шляпе с короткими полями загородил ей дорогу:
    — Зинаида Ивановна, я полковник Колесниченко.
    Кукуша вздрогнула:
    — Полковник КГБ?
    Человек улыбнулся:
    — Нет, что вы, я пехотинец. Адъютант маршала Побратимова. Он приехал и ждет вас в гостинице «Москва».
    Это было не лучшее время для свиданий, но Кукуша заторопилась.
    — Извините, я сейчас. Вы можете меня подождать?
    — Так точно.
    Она ринулась наверх, расшвыряла белье и через четверть часа вернулась обратно, полыхая смешанным запахом душа и парфюмерии.

    Маршал занимал трехкомнатный «люкс», в прихожей которого на четырехрогой полированной вешалке висели две шинели и две папахи. Владельцы папах сидели в роскошной гостиной за овальным столом, уставленным закусками человек на двенадцать, и пили французский коньяк Курвуазье из тонких чайных стаканов. Одна бутылка 0,75 была уже опустошена, а другая почата. Было порядком накурено, сизый дым волнистыми слоями плавал в свете многоярусной хрустальной люстры.
    — Зинуля!
    Навстречу Кукуше поднялся один из пирующих, крупный бритоголовый человек, похожий на артиста Юла Бриннера.
    Побратимов был в зеленой форменной рубашке с маршальскими погонами, но без галстука. Его парадный мундир, отягощенный орденами, висел на спинке стула возле беккеровского рояля.
    Не стесняясь присутствия Колесниченко и своего собутыльника, маршал обнял Кукушу и крепко поцеловал в губы.
    — Ух! — она невольно отпрянула.
    — Видать, от вас, товарищ маршал, довольно сильно разит,— приблизился к Кукуше обладатель второй папахи. Это был бывший адъютант Побратимова Иван Федосеевич, теперь генерал-майор.— Здравия желаю, Зиночка,— он поднес Кукушину руку ко рту и щедро ее обслюнявил.
    — Должно быть, и правда разит, я и не подумал,— смутился маршал. Он был пьян, но рассудка не терял.— Сейчас тебе тоже коньячку плеснем, будем вместе благоухать.
    Налил по полстакана Кукуше, Ивану Федосеевичу, себе и посмотрел на все еще стоящего у входа Колесниченко.
    — Товарищ маршал, мне еще надо сестру посетить,— сказал тот.— Разрешите удалиться?
    — Удаляйся,— разрешил маршал.
    Колесниченко исчез. Маршал поднял стакан:
    — Ну, Зинуля, со встречей! А ты что такая смурная?
    — Потом.— Кукуша все полстакана выдула залпом.— У меня беда, маршал. Мужика моего кондрашка хва-а-атила,— сказала она и разревелась.
    Ей было налито еще полстакана, потом она была спрошена, в чем дело, и выслушана со всем возможным вниманием.
    — И это он, значит, в борьбе за шапку себя до такого довел? — удивился маршал.
    — Это бывает,— заметил Иван Федосеевич.— У нас, я помню, один подполковник тоже ожидал полковничьей папахи, а когда не дали, пустил себе пулю в лоб.
    — Ну и дурак,— сказал Побратимов.
    — Ясное дело, дурак,— согласился Иван Федосеевич.— Тем более что вышла ошибка. Полковника-то ему присвоили, а в список включить забыли. Так что папаху он получил как бы посмертно, ее потом на крышке гроба несли.
    — Тем более дурак,— заключил маршал.— Лучше быть живым подполковником, чем мертвым полковником.
    После открытия третьей бутылки был выслушан сбивчивый Кукушин рассказ о злодейском поведении и черствости Лукина.
    — А кто этот Лукин? — спросил маршал сурово.
    — Это этот, что ли, генерал КГБ? — поинтересовался Иван Федосеевич.
    — Ты его знаешь? — удивился маршал.
    — Так точно, товарищ маршал. Если это он, то очень даже знаю. Он тут ко мне как-то приходил, просил внука освободить от призыва. Внук у него талантливый кинооператор, спортсмен, альпинист и комсомольский вожак.
    — Понятно,— сказал маршал.— И ты его освободил?
    — Так точно, товарищ маршал. Освободил. Но ошибку можно исправить.
    — Дошлый мужик! — сказал маршал Кукуше, кивая на Ивана Федосеевича.— Надо же, какого адъютанта лишился. Вот что, Иван, ты этому сучонку пошли-ка повестку, а когда дедушка прибежит, скажи ему, что внука загоним в Афганистан, а из тебя, скажи, если ты сам лично шапку в больницу не принесешь, маршал Побратимов совьет веревку.
    — Слушаюсь, товарищ маршал! Слушаюсь! — охотно отозвался Иван Федосеевич.— Прямо не скажу, а намекнуть как-нибудь постараюсь Вы какую шапочку хотите? — повернулся ,он к Кукуше.— Из чижика или из пыжика?
    Результатом этого разговора стала повестка в военкомат, доставленная с нарочным и под расписку одному молодому кинооператору и аспиранту по имени Петя. Явившись по повестке, Петя, к его удивлению, был принят лично военным комиссаром города Москвы генерал-майором Даниловым.
    Генерал был исключительно приветлив. Он вышел из-за стола, поздоровался с Петей за руку, усадил его на диван и сам сел рядышком.
    — Значит, вы кинооператор? — спросил генерал, озаряя Петю золотою улыбкой.— Прекрасная профессия. И не такая уж безопасная, как некоторым кажется. Я помню, у нас на фронте был кинооператор. Человек исключительного мужества. Он иногда, чтобы сделать хороший кадр, чуть ли не ложился под вражеские танки, выходил на пулеметы. Замечательный человек был.— Генерал вздохнул.— Погиб, к сожалению.
    Продолжая свои расспросы, генерал выяснил, что молодой кинооператор помимо профессиональных обладает многими другими достоинствами: альпинист, каратист, активный общественник и член бюро горкома комсомола.
    — Ну, вы как будто специально рождены для нас! — генерал всплеснул руками совершенно по-штатски.— Мы хотим запечатлеть нелегкий труд наших воинов-интернационалистов, и поэтому нам нужен талантливый оператор. Мы хотим показать жизнь наших воинов в горных условиях, и поэтому ваш альпинистский опыт будет как раз кстати. И наконец, нам нужны люди идейно закаленные, преданные нашим идеалам и готовые отдать за них жизнь.
    — Вы собираетесь послать меня в Афганистан? — спросил Петя упавшим голосом.
    Улыбка первый раз сползла с лица генерала.
    — Молодой человек,— сказал он тихо,— вы знаете, что в армии лишних вопросов не задают.
    Все в жизни взаимосвязанно. Если бы Кукуша не встретилась с Иваном Федосеевичем, внук Лукина не был бы вызван в военкомат. Если бы он не был вызван, то и его дедушке незачем было б ходить туда же. Если бы он туда не ходил, зачем бы Лукин звонил Андрею Андреевичу Щупову? Результатом всех этих встреч и звонков было срочное изготовление в промкомбинате Литфонда СССР по спецзаказу шапки пыжиковой пятьдесят восьмого размера.

    Когда пришла моя очередь посетить Ефима, я уже знал, что шапку он получил. Что Петр Николаевич Лукин лично доставил ему эту шапку в палату, сидел у него, рассказывал ему о своем боевом прошлом. Этим благородным поступком Петр Николаевич утвердил свой авторитет среди писателей. Все-таки хотя и кагебешник, а человек неплохой, не то что некоторые. Нет, конечно, если ему прикажут расстрелять, он расстреляет. Но сам, по собственной инициативе вреда не сделает, а если сможет, так сделает что-то хорошее.

    Ефим лежал в небольшой двухкоечной палате с выздоравливающим стариком, который при моем появлении вышел. Голова Ефима была забинтована так, что открытыми оставались только глаза, рот и нос с вставленной в него и прикрепленной пластырем пластмассовой трубкой, другая трубка от подвешенного к потолку сосуда была примотана бинтом к запястью правой руки. Я думал, что Ефим полностью парализован, но выяснилось, что левая рука у него все-таки действует, он ей гладил пыжиковую шапку, лежавшую у него на груди.
    Не зная, чем его развлечь, я ему для начала рассказал о шахматном турнире, выигранном его любимым гроссмейстером Спасским. Не видя никакого интереса к турниру, переключился на рассказ о нашем управдоме, который за проценты сдавал проституткам свою контору.
    Ефим слушал вежливо, но в глазах его я увидел немой укор и смутился. Мне показалось, что взглядом он спрашивал, зачем я рассказываю ему такую мелкую чепуху, не имеющую никакого отношения к тому высокому переходу, к которому он, возможно, готовился.
    Устыдившись, я все же никак не мог сойти с колеи и рассказал что-то уж совсем глупое, опять какую-то историю про Маргарет Тэтчер и Нила Кинокка, причем историю, мною самим тут же и выдуманную. Наконец, почувствовав, что все мои потуги не могут вызвать в больном ничего, кроме желания от них отдохнуть, я решил, что пора и откланяться.
    — Ну,— сказал я нестерпимо фальшивым тоном,— хватит, старик, придуриваться. Следующий раз встретимся дома, покурим и перекинемся в шахматишки.
    Дотронувшись до его плеча, я пошел к выходу и уже взялся за ручку двери, когда услышал сзади резкое и мучительное мычание. Я встревоженно оглянулся и увидел, что Ефим манит меня пальцем здоровой левой руки.
    — Умм! — промычал он и пальцем потыкал в шапку.
    — Ты хочешь, чтобы я ее положил на тумбочку? — спросил я.
    — Умм! — издал он все тот же звук и качнул рукой отрицательно.
    И на мой недоуменный взгляд еще раз потыкал в шапку и показал мне два вяло растопыренных пальца.
    — Ты хочешь сказать, что у тебя теперь две шапки?
    В ответ он уже не замычал, а завыл, затряс раздраженно рукой. Видно было, что его удручает моя непонятливость, а ему очень нужно донести какую-то важную мысль.
    — Умм! Умм! Умм! — исторгался из него беспомощный крик души, и два полусогнутых пальца, как две запятые, качались перед моими глазами.
    — А! — сказал я, сам не веря своей догадке.— Ты имеешь в виду, что ты победил!
    — Умм! — промычал он удовлетворенно и уронил руку на шапку.
    Уходя, я еще раз оглянулся. Закрыв глаза и прижав к груди шапку, Ефим лежал тихий, спокойный и сам себе усмехался довольно.
    В ту же ночь он умер.

    Хоронили Ефима по самому последнему разряду, без заезда в ЦДЛ и без музыки. Был уже конец марта, светило тусклое солнце, и из-под прибитого к стенам морга темного снега выползали медленные ручейки. Ворота морга были распахнуты настежь, похоронный автобус запаздывал, среди толкущихся вокруг гроба я встретил Баранова, Фишкина, Мыльникова и еще не помню кого. В головах стояли Кукуша в черной шляпе и ниспадающей на глаза черной вуали и Тишка, который в заложенной за спину руке держал (я обратил внимание) не пыжиковую, а подаренную ему отцом волчью шапку. Голова Ефима была аккуратно перебинтована, но все лицо оставалось открытым и выглядело умиротворенным. Я положил к ногам покойника свой скромный букетик, обнял Кукушу и пожал руку Тишке. Здороваясь с другими, я заметил и Трешкина. Он пришел, кажется, позже меня и вел себя страннее обычного. Кособочился, дергался и озирался так, как будто собирался что-то украсть или уже украл. Приблизившись к гробу, он наклонился к покойнику, поцеловал его в забинтованный лоб, а потом долго и пытливо вглядывался в застывшие черты, словно пытался прочесть в них что-то понятное только ему.
    Меня кто-то тронул за локоть, я оглянулся — Кукуша.
    — Тебе не кажется, что он себя странно ведет? — прошептала она, указав глазами на Трешкина.
    — Он вообще странный,— сказал я и увидел, что Трешкин быстро перекрестил Ефима, но не тремя пальцами, как обычно, а кулаком, а потом сунул кулак в гроб, куда-то под шею покойного, и тут же выдернул.
    — Ты видел? — шепнула Кукуша.— Он что-то туда положил.
    — Сейчас выясним.
    Я подошел к гробу и оглянулся на Трешкина. Тот внимательно следил за моими движениями. На его глазах я сунул руку под шею Ефима и сразу же нашел сложенный в несколько раз лист бумаги. Я вынул бумагу и стал разворачивать.
    — Стой! Стой! — подлетел Трешкин.— Это не трогай, это не твое.— И протянул руку.
    — А что это? — Я убрал руку с бумажкой за спину.
    — Неважно,— глядя на меня исподлобья, буркнул Трешкин.— Отдай, это мое.
    — Но вы,— приблизилась Кукуша,— не имеете права лезть в чужой гроб без разрешения и класть посторонние предметы.
    Она взяла у меня бумажку и развернула. Я заглянул через ее плечо и увидел слово, написанное крупными косыми буквами и с восклицательным знаком в конце: «Операция!»
    Трешкин смутился, задергался, не зная, как себя вести.
    — Что это значит? — нахмурила брови Кукуша.
    — Ну, это значит, он мне загадку загадал. А я разгадал, а он помер. Ну, я думаю, надо все-таки положить, может, там прочтет. Может, знак какой-то подаст. Отдайте! — попросил он страстно.— Я положу обратно. Не мешайте же!
    За воротами заурчал только что прибывший автобус.
    — Все равно сгорит,— вздохнула Кукуша и, вернув Трошкину записку, пошла к выходу.
    Пока автобус разворачивался и сдавал задним ходом, во двор въехала и остановилась в стороне черная «Волга». Из «Волги» вылез Петр Николаевич Лукин, стягивая по дороге синий мятый берет с хвостиком посередине. Приблизившись, он посмотрел на покойника, пошептался о чем-то с Кукушей, затем стал у изголовья гроба и произнес речь, в которой перечислил все заслуги Ефима, не забыв про его фронтовое прошлое, восемнадцать лет в Союзе писателей и одиннадцать напечатанных книг. А еще сказал, что покойник был человеком мужественным и хорошим, сам был хороший и в жизни видел только хорошее. Я думал, что Лукин скажет что-нибудь про людей, которые видят только плохое, потому что сами плохие, и при этом посмотрит на меня, но он этого не сделал и закончил свою речь обещанием, что память о Ефиме Семеновиче Рахлине навсегда останется в наших сердцах. Потом мы ехали к крематорию на двух автобусах, мне досталось место в том, где стоял гроб.
    На Садовом кольце мы попали в «зеленую волну» и двигались почти что без остановок. Ефим лежал передо мной с высоко приподнятой забинтованной головой, с заостренным носом, закрытыми глазами и таким выражением, словно был сосредоточен на какой-то серьезной и важной мысли. Автобус то останавливался, то снова стремился вперед, солнечные пятна врывались внутрь и скользили по успокоенному лицу словно отблески того, о чем он думал. И в эти отблески напряженно вглядывался сидевший напротив меня Васька Трешкин. Рядом с ним о чем-то неслышно переговаривались Баранов и Тишка, Фишкин безучастно смотрел в окно, а в мое ухо вливался шепот Мыльникова, который, не упуская подробностей, пересказывал мне статью о нем, напечатанную в газете «Нью-Йорк ревью оф букс».


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ]

/ Полные произведения / Войнович В. / Шапка


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis