Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Войнович В. / Шапка

Шапка [4/7]

  Скачать полное произведение

    Отстраненный от оперативной работы, он нашел свое призвание здесь. Оно состояло в составлении казенных бумаг и оформлении их наиболее желательным образом. По существу, в этих бумагах он никогда не писал неправду, но правду искажал до неузнаваемости. Он мог легко истолковать любое высказывание, или действие, или движение души как попытку подорвать основы нашего строя и изобразить это так, что уже можно зачитывать приговор. А в другом случае мог те же самые факты использовать для представления к ордену или записи в жилищный кооператив. Писатели его ценили за то, что он, умея составлять бумаги, сам не лез в писатели, а мог бы, потому что в своем жанре равных себе не знал и вообще был почти что гений.
    Сидя перед глухой дверью, Ефим и подумать не мог, что там, внутри, уже идет некая работа, связанная с его появлением. Из железного сейфа вынута толстая папка на букву Р. А из нее извлечена тоненькая папочка с шифром 14/6. А в этой папочке всего несколько листков и, что ни листок, то — золото. Конечно, Петр Николаевич мог затребовать досье любого писателя в отделе творческих кадров, но ему это было не нужно. У него были свои записи, короткие, деловитые, основанные на доступных данных, донесениях собственных осведомителей и на личных наблюдениях тоже.
    Всегда, прежде чем принять человека, Петр Николаевич заглядывал в свои записи и сейчас сделал то же. И вот что прочел:
    Рахлин Ефим Семенович (Шмулевич) 23.7.27, ж. Кукушкина Зин. Иван. (д. пр. Кукуша), с. Тимофей — аспрнт. д. Наталья — Изр. др. № 2/14. е. у. в, 5 мед. 11 кн. 2 с. 1 п. мел. пуб. ЛТЦНП. пум. женеув. порнанеул. скрмн. скртн. безврд. Инт. шхмт. пол (пас) СВР (бдв). мстенук. бнвпрст.
    Если расшифровать указанные сокращения, то они означали:
    ж.— жена,
    д. пр.— домашнее прозвище,
    с.— сын,
    аспрнт.— аспирант,
    д.— дочь,
    Изр.— Израиль,
    др.— друг,
    № 2/14 — под этим номером числился у него в картотеке Баранов,
    е.— еврей,
    у. в.— участник войны,
    5 мед. 11 кн. 2 с. 1 п.— 5 медалей, 11 книг, 2 сценария, 1 пьеса.
    мел. пуб.— мелкие публикации,
    ЛТЦНП — литературное творчество ценности не представляет,
    пум.— пьет умеренно,
    женеув.— женщинами не увлекается,
    порнанеул. — в порочных наклонностях не уличен,
    скрм.— скромен,
    скртн.— скрытен,
    бзврд.— безвреден,
    Инт. шхмт. пол (пас) — интересуется шахматами, политикой (пассивно),
    СВР (бдв) — слушает враждебное радио (без дальнейших выводов),
    мстенук — может сотрудничать с тенденцией к уклонению,
    бнвпрст.— благонадежен в пределах страны (то есть за пределы страны выпускать не следует).
    Если же оценить эти данные в соответствии со специфической шкалой человеческих достоинств, принятой у Лукина, то получится примерно вот что:
    ж.— фактор положительный, в кризисной ситуации можно действовать через ж.,
    д. пр — говорит о склонности к добропорядочности и стабильной семейной жизни,
    с. и д.— хорошо, предохраняет от необдуманных поступков,
    аспрнт.— то же,
    Изр.— почва для потенциальной неблагонадежности,
    др.— возможный (в данном случае ненадежный) осведомитель,
    е.— смотри Изр.
    у. в.— неплохо,
    11 кн. 2 с. 1 п. мел. пуб.— говорят о благополучии и отсутствии причин для неожиданных действий,
    ЛТЦНП — в сочетании с предыдущим пунктом факт положительный, не дает повода для излишних амбиций,
    пум., женеув., порнанеул.— сочетание негативное, в случае чего не за что ухватиться,
    скрмн.— хорошо, скртн.— тоже неплохо, если при этом бзврд.,
    Инт. шхмт. пол. (пас) — пускай.
    СВР (бдв.) — хорошо, при необходимости можно использовать вместо порочных наклонностей,
    мстенук — без крайней нужды вербовать не стоит,
    бнвпрст.— говорит само за себя.
    Для того чтобы встретить посетителя должным образом, Лукину необходимо было знать, для чего тот пришел, и он почти всегда это знал. Сейчас тоже знал. У него было сообщение директора производственного комбината, и сосед Рахлина, сказочник Фишкин, тоже сообщим Лукину кое-что.
    К достоинствам Петра Николаевича надо прибавить то, что он был большим знатоком человеческих слабостей и талантливым лицедеем. Прежде чем пригласить Ефима, он снял с вешалки свое дорогое пальто с пыжиковым воротником и пыжиковую шапку и унес в примыкавшую к его кабинету кладовку. А оттуда вынес и повесил на вешалку плащ с ватинной подкладкой и синий берет с хвостиком.
    После этого он выглянул в коридор и, увидев Ефима, изобразил неподдельное удивление и даже радость.
    — А, Ефим Семенович! — закричал он как бы возбужденно.— Вы ко мне? Да что же вы тут сидите? Вы бы сразу постучались. Ну, заходите, заходите. Стоп, стоп, только не через порог.
    Затащив Ефима в кабинет, он его сердечно обнял и даже похлопал по спине и огорошил вопросами, из которых можно было понять, что он ни о чем, кроме как о Ефиме, не думает:
    — Ну как здоровье? Как дела? Как Кукуша? Надеюсь, у Тишки в аспирантуре все в порядке? У меня, между прочим, внук тоже аспирант. В институте кинематографии. Замечательный парень. Спортсмен, альпинист, комсомольский вожак. Вот говорят, нет в наше время молодежи, преданной идеалам. А я смотрю на Петьку — его, кстати, так в честь меня назвали — и вижу, хорошая у нас молодежь, стоящая. Ну, бывают, конечно, и отклонения.— Генерал снял и протер платочком очки.— А как, к слову сказать, Наташка? Я понимаю, вопрос деликатный, но я не официально, не с агентурной — ха-ха — точки зрения, а как тоже отец и даже как дед... Надеюсь, она как-то устроилась, не бедствует там с семьей, все в порядке?
    Он, конечно, знал, что Ефим каждый вторник приходит на Главный почтамт и, натянув шапку на глаза и отворачиваясь (непонятно, на что при этом рассчитывая), протягивает в окошечко свой паспорт с фотографией, на которой его лицо с выпученными еврейскими глазами ничем не прикрыто. Но Ефим, не зная, что Петр Николаевич знает, неуверенно сообщил, что ему, собственно говоря, о дочери мало чего известно, он связи с ней не поддерживает.
    — Ну и напрасно,— сказал Петр Николаевич.— Сейчас не прежние времена, когда, понимаешь, наличие родственников за границей могло привести к неприятностям. У меня, кстати, когда случилась вся история, оказалась тетка в Аргентине... Да я о существовании ее даже не помнил. А мне записали: скрыл. Но теперь к подобным вещам отношение принципиально переменилось. Теперь каждый понимает, что наши дети, как бы они себя ни вели, есть наши дети, мы все равно о них беспокоимся, устраиваем их в институты, в аспирантуры, достаем им ботинки, джинсы, перчатки, шапки... Да, извини,— перешел он незаметно на «ты»,— ты ведь не просто так ко мне пришел. Наверное, какое-то дело.
    Ефим замялся, заволновался. Ему показалось вдруг странным, что Петр Николаевич сам упомянул слово «шапки». Помявшись, он все же сказал, что именно о шапке и пойдет речь.
    — О шапке? — удивленно поднял свои выцветшие брови Петр Николаевич.
    — О шапке,— смущаясь, подтвердил Рахлин и тут же стал сбивчиво и путанно объяснять, что он ходил в производственный комбинат, а человек, который там сидит... конечно, Ефим очень его уважает, возможно, он был ценный сотрудник органов, но все-таки работа с людьми творческого труда, как известно, требует некоторой особой деликатности и чуткого отношения, а он...
    — Он отказал? — сурово нахмурился Петр Николаевич и схватился за телефонную трубку.
    — Подождите,— остановил его Ефим и, еще больше волнуясь, стал объяснять, что тот не то чтобы совсем отказал, но проявил бездушие и непонимание и ему, автору одиннадцати книг, предложил кошку, когда даже Баранов, написавший за всю жизнь одну книгу, и тот получил кролика.
    Пока он это говорил, Петр Николаевич стал поглядывать на часы и нажал тайную кнопку, в результате чего явилась секретарша и напомнила, что ему пора ехать на заседание в Моссовет.
    Разговор принимал дурацкое направление. Петр Николаевич сказал, что сам он ни в каких шапках не разбирается и устремил долгий взгляд куда-то мимо Ефима в сторону двери. Невольно скосив глаза в том же направлении, Ефим увидел висевший на вешалке плащ и синий потертый берет с коротким хвостиком посередине. Ему стало немного неловко, что он хлопочет о шапке, в то время когда такой хороший человек и генерал ходит в берете. А тот, не давая опомниться, тут же рассказал эпизод из своего боевого прошлого. Как, выбившись однажды из окружения, Лукин со своим отрядом блуждал по заснеженным Сальским степям, и все с ним были в рваном летнем обмундировании, в сбитой обуви и в хлопчатобумажных пилотках. И хотя Ефиму и самому в жизни приходилось попадать в разные переплеты, он, конечно, не мог не вспомнить, что в настоящее время он по заснеженным степям не блуждает и ночует не под промерзшим стогом, а в теплой кооперативной квартире, и, хотя он сюда явился без шапки, она у него все-таки есть.
    И он уже готов был сдаться, но в это время в кабинет с лисьей шапкой в руке заглянул поэт-песенник Самарин, исполняющий обязанности партийного секретаря
    Холодно кивнул Рахлину, он спросил Лукина, пойдет ли тот обедать.
    — Нет,— сказал генерал, взглянув на часы.— Меня ждут в Моссовете.
    — Ну пока,— сказал Самарин и, выходя, взмахнул шапкой, отчего бумаги на столе Петра Николаевича шевельнулись.
    И вид этой шапки поднял боевой дух Ефима, потому что Самарин хотя и парторг, но поэт никудышный, и если уж судить по талантам или значению в литературе, то на лисью шапку никак не тянет.
    Осмелев, Ефим напомнил Лукину, что на войне он тоже побывал, а кроме того, ему приходилось участвовать в различных героических экспедициях, а сейчас время мирное, люди должны свои возросшие запросы полностью и по справедливости удовлетворять. А какая может быть справедливость, если тому, кто отирается около начальства, дают превосходную шапку, а тому, кто ведет себя скромно и самоотверженно трудится над созданием книг о людях героических профессий, не дают ничего, кроме кошки?
    — А где же,— сказал Ефим,— где же наше хваленое равенство? У нас же все газеты пишут о равенстве.
    — Ну знаете! — Лукин возмущенно вскочил и всплеснул руками.— Ну, Ефим, ну это вы уж слишком. Из-за какой-то понимаете, шапки, из-за какой-то паршивой кошки вон на какие обобщения замахнулись! При чем тут равенство, при чем тут высшие идеалы? Неужели мы должны бросаться нашими идеалами ради какой-то шапки? Я не знаю, Ефим... Вы моложе меня, вы другое поколение. Но люди моего поколения... И я лично... Вы знаете, на мою долю многое выпало. Но я никогда, никогда не усомнился в главном. Понимаете, никогда, ни на минуту не усомнился.
    Лукин весь побледнел, задрожал, трясущимися руками полез в боковой карман, вынул бумажник, достал из него маленькую пожелтевшую фотографию.
    — Вот! — сказал он и бросил на стол перед Ефимом свой последний козырь.
    — Что это? — Ефим взял карточку и увидел на ней изображение девочки лет восьми с большим белым бантом на голове.
    — Это моя дочь! — взволнованно прошептал генерал.— Она была такая, когда меня взяли. Причем, между прочим,— он пожал плечами и улыбнулся смущенно,— я ушел совершенно без шапки. А когда через шесть лет я вернулся, она... я имею в виду, конечно, не шапку, а дочку... она была уже большая. И даже замужем...
    Он стер со щеки слезу, махнул рукой и со словами: «Извините, мне пора» — бережно положил карточку в бумажник, бумажник в карман и стал одеваться. Натянул на себя плащ, напялил на голову берет с хвостиком.
    Ефим снова смутился. Сам себе он казался мерзким рвачом и сутягой. У него было даже такое чувство, что это из-за ею меркантильных устремлений Петра Николаевича в свое время оторвали от маленькой дочки и увели без шапки в промозглую тьму.
    Сгорбившись и пробормотав какие-то неопределенные извинения, Ефим прошаркал к выходу
    Только внизу он сообразил, что провел здесь довольно много времени — в Центральном Доме литераторов начиналась вечерняя жизнь. Открылись бильярдная и ресторан, в большом зале наверху телевизионная бригада расставляла аппаратуру для репортажа о встрече писателей с космонавтами, в нижнем малом зале собирались члены клуба рассказчиков, в знаменитой «восьмой» комнате разбиралось персональное дело прозаика Никитина, напечатавшего в заграничном издательстве повесть «Из жизни червей», в виде червей клеветнически изображавшую советский народ. Сам Никитин утверждал, что под червями он имел в виду именно червей, и действительно имел в виду червей, но ему никто, конечно, не верил.
    Непрерывно хлопали стеклянные двери, Розалия Моисеевна и Екатерина Ивановна расплывались в льстивых улыбках перед входящими начальниками, вежливо приветствовали знакомых, а у незнакомых требовали предъявления членских и пригласительных билетов.
    Возле гардероба, натягивая дубленку, Ефим встретил вошедшего с мороза Баранова, тот был в темном пальто и в коричневой кроличьей шапке.
    — Старик,— обрадовался другу Баранов,— смотри, я шапочку уже получил. А кроме того, сотнягу отхватил за внутренние рецензии, пошли в ресторан, угощаю.
    — Нет настроения,— сказал Ефим, поднимая с полу портфель.— И повода тоже. Гонорара сегодня я не получал, а шапку мне дают из кота средней пушистости.
    — Из чего? — не понял Баранов.
    — Из обыкновенной домашней кошки,— объяснил Ефим.— Ты написал одну книгу — тебе дают кролика, а я написал одиннадцать — и мне кошку.
    Этот разговор слушал одевавшийся перед зеркалом Василий Трешкин, но ничего нового не узнал.
    — Фимка,— сказал Баранов,— а что ты дуешься на меня? Я распределением шапок не занимаюсь. По мне пусть тебе дадут хоть из соболя, мне не жалко.
    Ефим не ответил. Открыв рот, он смотрел на пробегавшего к выходу Лукина, на его пыжиковый воротник, на богатую шапку.
    Ефим сперва растерялся, потом выскочил за Лукиным, желая его остановить, но не успел, персональная «Волга» с сидящим в ней генералом, плюнув вонючим дымом, отчалила от тротуара. Ефим проводил ее отчаянным взглядом, переложил портфель из левой руки в правую и поплелся в сторону площади Восстания. Он шаркал по-стариковски подошвами своих гэдээровских сапог, оскорбленно всхлипывал и бормотал себе под нос: «Врешь! Все врешь! Сальские степи, дочь — все вранье! Ушел — ей было восемь, пришел через шесть лет — она замужем. Дурь! — прокричал он в пространство — Сплошная дурь!»
    Занятый своими переживаниями, Ефим не видел, что следом за ним идет, не упуская его из виду, поэт Василий Трешкин, решивший изучить и понять загадочное поведение сионистов.
    На Садовом кольце все светофоры были переключены на мигающий режим, движением руководили два милиционера в темных полушубках и шапках с опущенными ушами. Они почему-то нервничали, держали на тротуаре скопившихся пешеходов, свистели в свистки и размахивали палками. Не понимая, в чем дело, Ефим пробился вперед, но дальше не пускали, и он остановился прямо под светофором. Светофор равномерно мигал, и лысина Ефима равномерно озарялась желтым ядовитым сиянием.
    Толпа у светофора сбилась совсем небольшая, но и в ней Трешкин упустил Ефима. Ему даже показалось (и он бы не удивился), что сионист просто растворился в воздухе. Трешкин занервничал, врубился в толпу, тут же увидел Ефима и обомлел. Он увидел, что сионист Рахлин, стоя у края тротуара, бормочет какие-то заклинания, а его лысина озаряется изнутри и испускает в мировое пространство желтые пульсирующие световые сигналы.
    — ...аждане житесь ехода! — закричали вдруг потусторонние голоса.— Граждане, воздержитесь от перехода! — прозвучали они яснее.
    Милиционер, стоявший недалеко от Ефима, отскочил в сторону, вытянулся неуклюже, поднес руку к виску. Налетели и понеслись мимо черные силуэты, воющие сирены, фыркающие моторы, шуршащие шины и летящий тревожный свет милицейских мигалок.
    Ничего вокруг себя не видел Василий Трешкин. Он смотрел только на голову сиониста Рахлина и видел, как она светилась сначала желтым светом, потом вспыхнула синим и красным, и одновременно раздались страшные голоса.
    Тут бы, конечно, самое время сиониста зацапать и передать в руки закона, но кому передашь, если проезжавшие правительственные лимузины передавали те же сигналы? Трешкин вдруг испугался, схватился за голову и закрыл глаза. А когда открыл их, обнаружил, что стоит на обледенелом тротуаре, прислонившись спиною к шершавой стене, вокруг негусто толпится народ, а склонившийся милиционер вежливо спрашивает:
    — Папаша, а папаша! Вы, папаша, извиняюсь, пьяный или больной?

    Стоя под светофором, Ефим слышал, что кому-то в толпе стало нехорошо, достигли его уха голоса, обсуждающие, вызвать ли «скорую помощь» или перевозку из вытрезвителя. В другое время Ефим посмотрел бы, что там случилось, очень он был любопытен до уличных происшествий. Но на этот раз не посмотрел, погруженный в собственные страдания, и побрел дальше, как только освободилась дорога. У метро «Краснопресненская» людской поток подхватил Ефима, втянул в подземелье и, сильно помятого, вынес наружу на станции «Аэропорт».

    Тем временем Трешкин двигался к тому же конечному пункту совершенно иным путем. Оставленный милиционерами, он не пошел в сторону Пресни, а направился к Маяковской.
    Вечер был холодный, небо чистое, но от городских огней оно казалось блеклым и желтым. Все же какие-то звезды пробивались сквозь желтизну, перемещались в пространстве, перемигивались, намекали на что-то непонятное Трешкину. Катили машины, торопились прохожие, а сколько среди них евреев и сколько жидов-масонов, никому не известно. Так он шел, сосредоточенно думая, и вдруг на углу Малой Бронной и Садовой-Кудринской его осенила гениальная мысль. «А что,— подумал Трешкин,— если они так и так уже все захватили, то, может, лучше сразу, пока не поздно, самому к ним податься?»

    Дома Ефим поставил в угол портфель, сменил сапоги на тапочки и прошел в гостиную. Кукуша и Тишка ужинали перед телевизором и смотрели фигурное катание.
    Ефим сел на диван и тоже стал смотреть, но ничего не видел, не слышал.
    — Лысик,— спросила Кукуша,— ты ужинать будешь?
    Он ничего не ответил.
    — Лысик! — повысила голос Кукуша.
    Он не слышал.
    Лысик! — закричала она уже нервно.— Я тебя спрашиваю: тебе пельмени с маслом или со сметаной?
    — Одиннадцать,— ответил Ефим.
    — Что одиннадцать? — не поняла Кукуша.
    — Я восемнадцать лет в Союзе писателей и написал одиннадцать книг,— сообщил Ефим. И, подумав, добавил: — А Баранов написал только одну.
    Мать с сыном переглянулись.
    — Лысик,— встревожилась Кукуша.— Ты часом не трекнулся?
    — Нет,— сказал Ефим,— я этого дела так не оставлю. Сдохну, а шапку свою получу.
    Он вдруг вскочил, выскочил в коридор, вернулся со своей волчьей шапкой.
    — Тишка, тебе, кажется, нравится моя шапка?
    — Нравится.— Тишка проглотил последний пельмень и стал вытирать губы бумажной салфеткой.
    — Ну так вот,— щедро сказал Ефим.— Я тебе ее дарю.— Он напялил шапку Тишке на голову. — Смотри, тебе идет.
    — А ты будешь носить мою? — спросил Тишка. Он снял шапку, посмотрел на нее и положил на стул рядом с собой.
    — Твою? — переспросил Ефим.— Свою ты можешь выбросить, она уже выносилась.
    — А ты в чем будешь?
    — А я себе получу,— сказал Ефим.— Сдохну, а своего добьюсь.
    — Лысик, поешь.— Кукуша поставила на стол тарелку пельменей.— Садись сюда, кушай. И забудь ты про эту шапку. Это я во всем виновата. Я тебя подбила. Но ты забудь это. Бог с ней, с этой шапкой. Я тебе сама куплю такую, каких у ваших говённых писателей вообще нет ни у кого. Я тебе куплю... ну, хочешь, я тебе из серебристой лисицы куплю?
    — Нет! — закричал Ефим.— Не вздумай! Я их заставлю! Вот Каретников приедет, я к нему пойду и...
    Он махнул рукой и заплакал.

    Ефим помешался. Я узнал это сначала по телефону от Баранова, потом от встреченного в Доме литераторов Фишкина. Пока я собирался позвонить Ефиму, ко мне утром, еще не было девяти, явилась Кукуша в блестящей от растаявших снежинок норковой шубе.
    — Извини, что я без звонка,— сказала Кукуша.— Но я не хотела, чтобы кто-нибудь знал о нашей встрече.
    — Ничего,— сказал я,— это неважно. Извини, что я в пижаме.
    — Это как раз неважно. Кстати, очень хорошая пижама. Где достал?
    — Сестра привезла из Франции.
    — У тебя есть сестра во Франции? — удивилась Кукуша.
    — Нет, сестра у меня в Ижевске. А во Францию ездила договариваться о чем-то с заводом Рено. Кофе будешь?
    — Нет, нет, я на минутку.— И совсем другим тоном: — Мне нужна твоя помощь, ты должен спасти Ефима.
    Я растерялся и спросил, в чем дело, от чего я должен его спасать.
    — Трекнулся,— сказала Кукуша.— Не ест, не пьет, не спит, не бреется, зубы не чистит. Он всегда Тишке готовил яичницу, теперь мальчик уходит в институт без завтрака.
    — Ну, мальчику, кажется, уже двадцать четыре года, и яичницу он мог бы...
    — Дело не в яичнице,— перебила Кукуша,— а в Фимке. Он совсем на этой шапке заклинился. Он уже обошел все начальство в Литфонде, в Союзе писателей, и ему везде отказали. Теперь ходит, все время бормочет: «Я восемнадцать лет в Союзе писателей, у меня одиннадцать книг, имею боевые награды». Я ему говорю: «Лысик, да что с тобой случилось, да забудь ты про эту шапку, да задерись она в доску». А он мне отвечает, что сдохнет, а шапку получит, и все ждет своего Каретникова. Вот Каретников приедет, вот он вам покажет, вот он вас заставит, перед Каретниковым вы все еще попляшете. А этот хренов Каретников, то он в Монголии, то в Португалии, я даже не знаю, когда он бывает здесь. О, господи! — она зашмыгала носом и полезла в карманчик за платком.— Это я, я во всем виновата. Я его толкнула бороться за эту вшивую шапку, а теперь не могу остановить. Я ему говорю: ну, Лысик, ну, дорогой, ну, пожалуйста, я тебе десять таких шапок куплю. Он говорит: «Нет, я восемнадцать лет в союзе, написал одиннадцать книг, имею боевые награды».
    — Может быть, показать его психиатру?
    — Может быть,— согласилась Кукуша.— Но, может, лучше и правда дождаться Каретникова. Если тот поможет... Но пока... Я к тебе для чего пришла... Сходи к Фимке, развлеки его как-нибудь, поговори по-дружески, спроси, что он пишет, когда закончит. Такой интерес на него всегда действует хорошо.

    Я посетил Ефима и нашел его точно таким, каким его описала Кукуша. Он меня встретил в мятом спортивном костюме с дырой на колене, худой, всклокоченный, лицо до самых глаз заросло полуседой щетиной.
    — Здравствуй, Ефим! — сказал я.
    — Здравствуй.
    Загородив собою дверь, он смотрел на меня, не выражая ни радости, ни огорчения.
    — Ну, может быть, ты меня пустишь внутрь? — сказал я.
    Он вошел следом.
    — Можно сесть? — спросил я.
    — Садись,— пожал он плечами.
    Я сел в кресло в углу под оленьими рогами, он остановился передо мной.
    — Я приехал к глазнику,— сказал я,— и вот решил заодно тебя навестить.
    Он слушал вежливо, грыз черный ноготь на мизинце, но интереса к общению со мной не проявил. Я рассказал ему массу интересных вещей. Рассказал о хулиганстве детского писателя Филенкина, который в Доме творчества выплеснул свой суп в лицо директора. Ефим вежливо улыбнулся и, покончив с мизинцем, принялся за безымянный палец. Ни расовые волнения в Южной Африке, ни перестановки в кабинете Маргарет Тэтчер его тоже не заинтересовали.
    Я предложил ему перекинуться в шахматы, он согласился, но, уже расставляя фигуры, перепутал местами короля и ферзя, а партию продул в самом дебюте, хотя вообще играл гораздо сильнее меня.
    Мы начали новую партию, и я спросил его, как развивается «Операция».
    — Я восемнадцать лет член Союза писателей и написал одиннадцать книг,— сообщил Ефим и подставил ферзя.
    Возможно, он доложил бы и о своих боевых наградах, но тут зазвонил телефон. Я переставил Ефимова ферзя на другую клетку, а своего, наоборот, подставил под удар.
    — Что? — закричал вдруг Ефим.— Приехал? Когда? Хорошо, спасибо, будь здоров, вечером перезвонимся.
    Он бросил трубку, повернулся ко мне, и я увидел прежнего Ефима, хотя и небритого.
    — Ты слыхал,— сказал он мне весьма возбужденно,— Баранов звонил, говорит, приехал Каретников.
    Не могу даже описать, что дальше было с Ефимом. Он вскакивал, бегал по комнате, размахивал руками, бормотал что-то вроде того, что кто-то у него теперь попляшет, потом вернулся к шахматам, объявил мне мат в четыре хода и, посмотрев на часы, намекнул, что мне пора к доктору.
    Я ушел, радуясь, что Ефим так быстро вышел из своего состояния, хотя моей заслуги в том не было.
    Дальнейшее мне приходится описывать отчасти со слов самого Ефима, отчасти, полагаясь на противоречивые свидетельства других участников этой истории.
    После моего ухода Ефим умылся, побрился, почистил и поставил на место зубные протезы. В перерывах между этими процедурами звонил и в конце концов дозвонился. Жена Каретникова Лариса Евгеньевна начала было говорить, что Василий Степанович нездоров и никого не принимает, но тут в трубку влез голос мнимого больного.
    — Фимка! — загудел он.— Не слушай ее, хватай такси и чтоб через пять минут был здесь. Да рукопись захвати.
    Каретников жил в высотном доме на площади Восстания.
    Дверь Ефиму открыла Лариса Евгеньевна с жирно намазанным кремом лицом, в халате и в папильотках.
    — Ну, заходи, раз пришел,— сказала она не очень приветливо.— Василий Степанович ждет. Во фраке.
    Ефим прошел по длинному коридору мимо домработницы Нади, которая, стоя на шаткой стремянке, шваброй сметала обнаруженную под потолком паутину. Надя была в коротком перепоясанном ситцевом халатике.
    — Здравствуйте, Наденька,— дружески поздоровался Ефим, но лицо опустил и отворотил в сторону.
    Дверь в кабинет Василия Степановича распахнулась, и сам хозяин явился Ефиму в длинных футбольных трусах и в майке, прожженной на большом животе. Он втащил Ефима внутрь, закрыл и прижал плечом дверь.
    — Принес? — спросил он громким шепотом.
    — Принес,— сказал Ефим и вытащил из портфеля не рукопись, а чекушку.
    — И это все?
    — Есть и второй том,— улыбнулся Ефим и, приоткрыв портфель, показал — вторая чекушка лежала на дне.
    — Вот молодец! — одобрил Василий Степанович, срывая пробку зубами. Жонглерским движением покрутил бутылку, водка запенилась и завинченной струей потекла в раскрытую жадно пасть.
    Отпив таким образом примерно треть, хозяин ухнул, крякнул и спрятал бутылку на книжной полке за «Капиталом» Маркса.
    — Молодец! — повторил он, отдуваясь.— Вот что значит еврейская голова! Я почему против антисемитизма? Потому что еврей в умеренном количестве полезный элемент общества. Вот, скажем, в моем журнале я — русский, мой заместитель — русский, это правильно. Но ответственного секретаря я всегда беру еврея. У меня прошлый секретарь был еврей, и теперешний тоже. И когда мне в ЦК пытались подсунуть вместо Рубинштейна Новикова, я им сказал: дудки. Если вы хотите, чтобы я продолжал делать настоящий партийный литературный журнал, вы мне моих евреев не трогайте. Я вот уже тридцать шесть лет редактор, все пережил, но даже во времена космополитизма у меня, где надо, всегда были евреи. И они всегда знали, что я их в обиду не дам. Но и от них я требую верности. Я Лейкина к себе вызвал, стакан водки ему поставил: «Ну, Немка, говорю, если ты на историческую родину поглядываешь, то от меня мотай по-хорошему не меньше чем за полгода до подачи. Надуешь, ноги вырву, спички вставлю и ходить заставлю».
    Большой, грузный, Василий Степанович ходил по комнате, заложив руки за спину, выпятив живот, и говорил заплетающимся языком. Иногда в местах своей речи, казавшихся ему особенно удачными, хлопал себя по ляжкам и взвизгивал. Перескочив с одной темы на другую, спросил Ефима, не видел ли тот его статью.
    — Где? — быстро спросил Ефим.
    — Ты что же, милый друг, «Правду» не читаешь? — спросил Василий Степанович не без ехидства.— Видишь, как я тебя подловил. Ну-ну-ну, не бойся, не продам. Вот,— схватил он со стола газету и сунул Ефиму.— «Всегда с партией, всегда с народом». Хорош заголовок?
    — Мм-м,— замялся Ефим.
    — Мму! — передразнил Каретников, замычал по-коровьи.— Не мучайся и не мычи, я и так вижу, что морду воротишь. Название не фонтан, но зато просто и без прикрас. Всегда с партией, всегда с народом. Всегда с тем и с другим. А не то что там...— Не закончив своей мысли, он застонал, подбежал к двери и, схватив самого себя за уши, трижды головой, как посторонним предметом, стукнул в притолоку.— Ненавижу! — прорычал он и заскрипел зубами.— Ненавижу, ненавижу и ненавижу! — Набычился злобно на Ефима: — Ты думаешь, кого ненавижу? Знаешь, но боишься подсказать. Власть, нашу, любимую, Советскую... нне-на-вижу.— И опять стукнул лбом об стену.
    Размахивая руками, стал ходить вокруг Ефима и бормотать, словно бы про себя:
    — Вот она, человеческая неблагодарность. Власть мне все дала, а я ее ненавижу. Без нее я бы кто был? Никто. А с ней я кто? Писатель! Писатель-депутат, писатель-лауреат, писатель-герой, выдающийся писатель Каретников! А из меня,— остановился он напротив Ефима,— такой же писатель, как из говна пуля. Писатель Васька Каретников. А Ваське быть бы по торговой части, как дедушка Тихон. Тихон Каретников, кожевенные и скобяные товары. Два собственных парохода на Волге имел. А папашку моего Степана Тихоновича за эти-то пароходы и шлепнули. А я в детдоме себе происхождение подправил на крестьянское да в газете «Молотобоец» стал подписывать под псевдонимом Бывалый. Послал Горькому свой рассказ «На переломе», а тот сдуру его в альманах. Ах, суки, загубили вы Ваську Каретникова, сделали из него писателя. Ненавижу! — и хотел стукнуть в притолоку, но, потрогав лоб, воздержался.
    — Василий Степанович! — озабоченно прошептал Ефим и пальцем показал на потолок.
    — Думаешь, там микрофоны? — понял Каретников.— Ну, конечно, там они есть. А я на них положил. Потому что то, что я здесь говорю,— неважно. Все знают: Каретников алкаш, чего с него возьмешь. Важно то, что я говорю не здесь, а публично. А здесь что хочу, то говорю. Тем более что обидели, суки. Обещали протолкнуть в академики меня, а протолкнули Шушугина. Академик Шушугин. А академик вместо слова «пиджак» «спенжак» пишет, вот чтоб я с этого места не встал. А его в академики. А я обижен. И все понимают, что я обижен и поэтому могу ляпнуть лишнего. Но только дома, потому что партия от нас требует преданности, а не принципов. Когда можно, я ее ненавижу, а когда нужно, я ее солдат. Ты писатель и должен понимать разницу между словами «можно» и «нужно». Я делаю то, что нужно, и поэтому мне кое-что можно, а ты того, что нужно, не делаешь, значит, тебе можно намного меньше, чем мне. Понял, в чем диалектика? Дай-ка еще глотну!
    Василий Степанович сел в кожаное кресло и закрыл глаза. Пока Ефим доставал из-за Маркса бутылку, пока приблизился к Каретникову, тот заснул.
    Ефим сел напротив, держа бутылку в руках. Время текло. Часы в деревянном футляре отбили половину двенадцатого. Ефим озирался по сторонам, разглядывая комнату. Стол и кресло старинной работы, современные книжные полки, заставленные собраниями сочинений Маркса, Энгельса, Ленина и генсека. Впрочем, генсек стоял на первом месте. Когда-то здесь стояли тома Сталина, потом Хрущева. Потом Хрущев исчез, а Сталин опять появился. А сейчас его опять не было, должно быть, задвинут туда, во второй ряд. А на его месте стоит четырехтомник Густава Гусака. Значит, так подумал Ефим, в отношении партии к Сталину ожидаются какие-то перемены.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ]

/ Полные произведения / Войнович В. / Шапка


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis