Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Шолохов М.А. / Батраки

Батраки [1/3]

  Скачать полное произведение

    У подножья крутолобой коричневой горы, в вербах, густо поднявшихся по
    обеим сторонам речки, между садами, обнесенными старыми замшелыми плетнями, жмутся, словно прячутся от докучливых взоров проезжих и прохожих, домики поселка Даниловки.
     В поселке сотня с лишним дворов. По главной улице вдоль речки размашисто и редко поосели дворы зажиточных мужиков. Едешь по улице, и сразу видно, что основательные хозяева живут: дома крыты жестью и черепицей, карнизы с зубчатой затейливой резьбой, крашенные в голубое ставни самодовольно поскрипывают под ветром, будто рассказывают о сытой и беспечальной жизни хозяев. Ворота на этой улице - дощатые, надежные, плетни новые, во дворах сутулятся амбары, и на проезжего, гремя цепями, давясь злобным хрипеньем, брешут здоровенные собаки.
     Другая улица, кривая и тесная, лежит на взгорье, обросла вербами, словно течет под зеленой крышей деревьев, и ветер гоняет по ней волны пыли, крутит кружевным облаком золу, просыпанную у плетней. На второй улице не дома, а домишки. Неприкрытая нужда высматривает из каждого окна, из каждого подворья, обнесенного реденьким, ветхим частоколом.
     Лет пять назад пожар догола вылизал постройки на второй улице. Вместо сгоревших деревянных домов слепили мужики саманные хатенки, кое-как нообстроились, но с той поры нужда навовсе прижилась у погорельцев, глубже глубокого пустила корни...
     В пожаре пропал весь сельскохозяйственный инвентарь. В первую весну как-то обработали землю, но неурожай раздавил надежды, сгорбатил мужичьи спины, по ветру пустил думки о том, что как-нибудь удастся поправиться, выкарабкаться из беды. С того времени пошли погорельцы по миру горе мыкать: ходили "христарадничали", уходили на Кубань, на легкие хлеба; но родная земля властно тянула к себе: возвращались в Даниловку и, ломая шапки, вновь шли к зажиточным мужикам:
     - Возьми в работники, хозяин... За кусок буду стараться...
    II
     Утром, чуть свет, к Науму Бойцову пришел попа Александра работник. Наум запрягал в повозку выпрошенную у соседа лошадь и не слыхал шагов подходившего работника. Думая о чем-то своем, дрогнул от неожиданно громкого приветствия:
     - Здорово, дядя Наум!
     Наум оглянулся и, затянув супонь, дотронулся свободной левой рукой до шапки.
     - Здорово. Зачем пожаловал?
     Работник, обрадованный тем, что вырвался от хозяйства, присел на опрокинутую убогую борону и, натягивая на ладонь рукав рубахи, вытер со лба пот.
     - Дело к тебе имеем,- не спеша начал он, как видно собираясь долго и обстоятельно поговорить.
     - Какое там дело? - хлопоча над лопнувшей вожжой, спросил Наум.
     - Оно видишь, какое дело, я попу свому давно говорю: "Вы, батюшка, коли хотите жеребчика подрезать, так вы..."
     - Ты не мусоль! - отрезал Наум.- Жеребца надо подрезать, что ль? Так и говори, а то мне некогда - зараз на поле еду.
     - Ну да, жеребца,- недовольно закончил работник.
     - Скажи: сейчас приду.
     Работник нехотя встал, отряхнул со штанов прилипшую свеженькую стружечку и, глядя себе под ноги, равнодушно сказал:
     - Хвалят тебя в округе: коновал, мол, хороший... Оно и точно, а сам собою человек ты неласковый... Никакого с тобой приятного разговору нельзя иметь. Грубый ты и обрывистый человек!..
     - Ну, брат, извиняй, таким мать родила!
     - Я что ж... Конешно, обидно, однако я могу с кем хошь поговорить.
     - Во-во, потолкуй ишо с кем-нибудь,- улыбаясь глазами, сказал Наум и не спеша, прямо и тяжко ставя на землю широкие босые ступни, пошел в хату.
     Работник поднял с земли свеженькую, откуда-то принесенную ветром стружечку, свернул ее в трубку, вздохнул и пошел по улице, кособочась и по-бабьи вихляя задом. Шел он так, как будто против воли ветром его несло.
     Наум вошел в хату и снял с гвоздя вязку толстой бечевы. Развязывая узел, он повернулся лицом к печке и улыбнулся жене, возившейся со стряпней.
     - Я говорил тебе, что откеда-нибудь да капнет! Попу Александру понадобилось жеребчика подрезать, работника присылал. Меньше чем полпуда размольной не возьму!..
     - Присылал, что ли?.. - обрадованно переспросила жена.
     - Только что ушел.
     - Вот и хлеб!.. А я-то горевала: пахать поедешь, а пирога и краюшки нету.
     Наум улыбнулся, и от улыбки рыжий клин бороды сполз куда-то в сторону, оскалились почерневшие плотные зубы. Улыбка молодила его и делала суровое лицо приветливым.
     - Собирайсь и ты, Федор, помогешь. А кобыла пущай постоит, не распрягай,- сказал сыну.
     Федор, шестнадцатилетний парень, до чудного похожий на отца лицом и ширококостой плечистой фигурой, засуетился, подпоясал рваную рубаху новым ремнем и пошел за отцом, так же твердо попирая землю босыми ногами и так же сутулясь на ходу и помахивая сильными не по возрасту руками.
     Возле своего двора встретил их поп Александр. На сухих, обтянутых щеках его виднелась кровь, лоб завязан чистым полотенцем. Под повязкой серыми мышатами шныряли раскосые глаза.
     - Приступу нет! - поздоровавшись, сказал он.- Вот зверь, прямо бесноватый!..- Голос у него был густой, басовитый, несоразмерный с низкорослой, щупленькой фигурой.- Хотел обротать, так он меня кусанул зубами, как пес! Клок кожи на лбу содрал, истинный бог!..
     Смешливый Федор побагровел, надулся, удерживаясь от смеха, но отец строго взглянул на него и пошел в калитку.
     - Он где у вас?
     - В конюшне.
     - Принесите ишо одну бечеву, батюшка.
     - С ним надо умеючи...- нерешительно сказал поп.
     - Как-нибудь усмирим. Не с такими управлялся!..- немного хвастливо ответил Наум и ловко свернул в конце бечевы замысловатую петлю.
     Федор, поп и работник стали возле двери, а Наум на левую руку намотал бечеву, в правой зажал корот кий сырой дубовый кол.
     - Гляди, дядя Наум, он тебя обожгет! - усмехнулся работник.
     Наум, не отвечая, откинул болт и, жмурясь от темноты, хлынувшей из конюшни, шагнул через порог.
     Минуты две слышалась возня. Федор с шибко бьющимся сердцем ждал крика: "Идите держать!.. Живо!.." - как вдруг что-то грохнуло, всхрапнул жере- бец, глухой вязкий стук, стон... По деревянному настилу коротко проговорили копыта, дверь хрястнула, словно ее рвануло бурей, и из темноты, дико задрав голову, прыгнул жеребец. В два скачка обогнул навозную кучу, на секунду стал, тяжело вздымая потные бока, разметал хвост и, перемахнув через забор, скрылся, взбаламучивая по дороге прозрачную пыль.
     Из конюшни, качаясь, вышел Наум. Руками он зажимал рот, на левой еще моталась оборванная бечева... Шагов двадцать, быстрых в путано пьяных, сделал он по двору, наткнулся на забор грудью и упал навзничь, поджимая к животу ноги. Федор с криком бросил бечеву и подбежал к нему.
     - Батя!.. Чего ты?!
     Страшным хрипящим шепотом, давясь словами, Наум выкрикивал:
     - В груди... меня... вдарил... Сломил кость... Пропадаю!.. В груди... под сердце!..- выдохнул он со свистом и, выворачивая от безумной боли помутневшие глаза, заплакал, икая и давясь кровью.
     Его подняли и перенесли под навес. По двору, там, где его несли, красной мережкой разостлался кровяной след. Наум, выгибаясь дугой, хрипел и рвал на себе рубаху. При каждом выдохе страшно низко вваливалась размозженная грудь и потом угловато тряслась и покачивалась.
     Минут через десять ему стало лучше, кровь перестала хлобыстать через рот, лишь розовой слюной пенились губы. Перепуганный поп принес графин самогонки, заставил Наума силком выпить три стакана и, заикаясь, зашептал:
     - Я заплачу тебе... заплачу... а сейчас уходи... сынок тебя доведет. А ну - какой грех, тогда я в ответе? Иди, Наум, ради Христа, иди!.. В кругу семьи и помрешь... Пожалуйста, уходи. Я за тебя отвечать не намерен.
     - Помру... жене... заплати...- свиристел сквозь приступы удушья Наум.
     - Будь покоен... Приобщу тебя, за дарами зайду в церковь... Федор, помоги отцу подняться!..
     Наум, поддерживаемый попом, быстро спустил ноги и глухо крикнул:
     - Ой, не могу-у-у!.. Ой-ей-ей!.. Смерть! По-мира-ю-у!..- вдруг закричал он пронзительно и дико.
     Федор, безобразно кривя лицо, заплакал; работник, в стороне копал ногою песок и глупо улыбался...
     Тяжело хлебая раскрытым ртом воздух, Наум встал. Всей тяжестью наваливаясь на плечо Федора, он пошел, косо перебирая ногами.
     - Домой... батюшки велит... пойдем...- коротко сказал он.
     Шел, спотыкаясь и путаясь, но крепко закусил губы, ни одного стона не уронил за дорогу, лишь брови дрожали на мокром от слез лице его. Не доходя саженей сорока до дому, он с силой вырвался из рук Федора, крикнул и шагнул к плетню. Федор подхватил его под мышки и сразу почувствовал, как отяжелело, опускаясь, отцово тело и что он уже не в силах его держать. Из-под полуопущенных век свешенной набок головы глядели на него недвижные глаза отца с мертвой строгостью...
     Подбежали люди. Кто-то потрогал руки Наума, кто-то сказал не то со страхом, не то с удивлением:
     - Помер!.. Вот те и на!..
    III
     После похорон отца на третий или на четвертый день мать спросила у Федора:
     - Ну, Федя, как же мы с тобой будем жить?
     Федор сам не знал, как надо жить и что делать после отцовой смерти.
     Был хозяин - налаженно и прочно шла жизнь, шла, как повозка с тяжелым грузом. Иной раз было трудно изворачиваться, но Наум как-то умел устроиться так, что семья даже в голодный год особого голода не испытывала, а в остальное время было вовсе спокойно и хорошо: если не было достатков, как у мужиков-богатеев с первой улицы, то не было и той нужды, какую испытывали соседи Наума, жившие рядом с ним по второй улице. А теперь, после того как хозяйство лишилось заправилы, не только Федор растерялся, но и мать. Кое-как вспахали полдесятины под пшеницу, засевал Прохор, сосед, но всходы вышли незавидные - редкие и чахлые.
     - Иди, сынок, нанимайся к добрым людям в работники, а я пойду по миру...- сказала как-то мать. Может, через год, через два наскитаемся, деньжонок на лошадь соберем, а тогда уж своим хозяйством заживем... Ты как?..
     - Выгадывать нечего,- хмуро отозвался Федор,- крути не крути, а в люди идтить придется...
     Вечером того же дня стоял Федор у крыльца Захарова дома (первый богатей в соседнем Хреновском поселке), мял в руках отцов, заношенный до блеска, картуз, говорил, с трудом вырывая из горла прилипавшие слова:
     - Работать буду по совести... работы не боюсь. Жалованье - какое положите.
     Сам Захар Денисович, мужик малосильный, согнутый какой-то нутряной болезнью, сидел на порожках крыльца и в упор, не мигая, разглядывал Федора водянистыми, расплывчатыми глазами.
     - Работник мне нужен - это верно. Одно вот: молод ты, паренек, нет в тебе мужеской силы, и за мужика ты не сработаешь, это точно. А какую цену ты с меня положишь?
     - Какую дадите.
     - Ну, все ж таки?
     Федор вспотел, тряхнул картуз и, смущенный, поднял глаза.
     - Кладите, чтоб и вам и мне было не обидно.
     - Полтина в месяц, вот моя цена. Харчи мои, одежка-обувка твоя. А? - Он вопросительно уставился на Федора.- Согласен?
     Федор зажмурил глаза, подсчитывал, быстро шевеля пальцами свободной руки: "В месяц - полтиниик, в два - рупь... За год - шесть рублев..." Всп- нил, что на рынке за самую немудрящую лошаденку запрашивали восемьдесят рублей, и ужаснулся, высчитав, что за эти деньги надо будет работать тринадцать лет!..
     - Ты чего губами шлепаешь? Ты говори: согласен или нет? - морщась от поднявшегося в груди колотья, скрипел Захар Денисович.
     - Что ж, дяденька... почти задарма...
     - Как задарма? А кормежка, во что она мне влезет? Рассуди сам...- Захар Денисович закашлялся и махнул рукой.
     Федор, твердо помня советы матери, решил не наниматься меньше, чем за рубль в месяц, а Захар Денисович, закатывая в кашле глаза, обрывками думал: "Этого полудурня никак нельзя упустить. Клад. Собой здоровый, он у меня за быка будет ворочать. Такой меделян черту рога сломит, не то что... Знающий себе цену рабочий на летнюю пору не наймется и за пятерик, а этого за рублевку можно нанять..."
     - Ну, какая твоя крайняя цена?
     - Мне бы хучь рупь в месяц...
     - Рупь? Эка загнул!.. Да ты в уме, парень? Не-е-ет, брат, это дороговато!..
     Федор повернулся было идти, но Захар Денисович по-воробьиному зачикилял с порожков и ухватил его за рукав.
     - Постой, погоди, экий ты, брат, горячий! Куда ж ты?
     - Не сошлись, так что уж.
     - Эх, да ладно! Была не была! Так и быть уж, плачу целковый в месяц. Грабишь ты меня, ну, да уж сделано - значит, быть по сему! Только гляди, уговор дороже денег, чтоб работать на совесть!
     - Работать буду и за скотиной ходить, как за своим добром! - обрадованно сказал Федор.
     - Нынче же холодком мотай в Даниловку, принеси свои гунья, а завтра с рассветом на покос. Так-то. IV
     Гаркнул под сараем петух. Перед тем как криком оповестить о рассвете, долго хлопал крыльями, и каждый хлопок его отчетливо и ясно слышал Федор, спавший под навесом. Ему не спалось. Выглянув из-под зипуна, увидел, что за гребенчатой крышей амбара небо серо мутнеет, тучи ползут с восхода, слегка окрашенные по краям кумачовым румянцем, а на крыльях косилки, стоящей около сарая, висят крупные горошины росы.
     Спустя минуту на крыльцо вышел Захар Денисович в холщовых исподниках. Почесался, высоко задирая рубаху на пухлом желтом животе, и громко крикнул:
     - Федька!..
     Федор стряхнул с себя зипун и вышел из-под иавеса.
     - Гони быков к речке поить, да живо! В косилку запрягать будешь рябых.
     Федор торопливо развязал воротца база, вытирая о штаны руки, намокшие росной сыростью, крикнул на быков:
     - Цоб с база!
     Быки нехотя вышли во двор. Передний отворил калитку рогами и направился по улице к речке, остальные потянулись следом.
     Возвращаясь оттуда, Федор увидел, что хозяин суетится возле арбы, ключом отвинчивая гайку. Подошел, помог снять и помазать колеса. Захар Денисович косился, наблюдая за расторопными, толковыми движениями Федора, и чмыкал носом.
     Пока управились и выехали за поселок, рассвело. На курганах вдоль дороги тревожно посвистывали бурые, вылинявшие увальни-сурки, в зеленях били на точках стрепеты, вылупившееся из-за горы солнце, не скупясь, по-простецки, сыпало на степь жаркий свой свет, роса поднималась над оврагом густым, студенистым туманом.
     Поскрипывали колесики косилки, позади громыхала арба, в задке в большой деревянной баклаге шумливо-весело булькала вода. Захар Денисович, пригревшись на солнце, был расположен к приятному разговору.
     - Ты, Федька, будь послушлив, а уж я тебя не обижу. Парень ты здоровый, при силе, с тебя и спрос будет, как с заправского работника.
     - Я говорил, что работать буду, как в своем хозяйстве.
     - Ну, то-то. Ты, брат, должон понимать, что я твой благодетель, а ты мой слуга. А хозяину своему и благодетелю обязан ты беспрекословно подчиняться. Я тебя, можно сказать, от голодной смерти отвел, и ты помни мою доброту. Понял?
     Федор, угнув голову, раздумывал о доброте хозяина и сам про себя удивлялся: какую ему милость сделал тот?
     На покосе работал один Федор. Хозяин сидел на передке косилки на удобном железном стульчике, махал арапником, погоняя быков, а Федор короткими вилами, задыхаясь, сваливал тяжелые вороха зеленой травы. Только, натужившись, спихнет вал, а крылья косилки с сухим надоедливым тарахтеньем уже наметают к ногам новые груды травы. Иногда быки останавливались отдыхать, хозяин, потягиваясь, ложился под копну, задрав рубаху, гладил руками свой брюзглый желтый живот и тупо глядел на белые плывущие клочья облаков.
     Федор в первую остановку вытряхнул из рубахи колючую пыль и травяные ости и тоже присел было под косилку, но Захар Денисович удивленно оглядел его с ног до головы, сказал с расстановочкой:
     - Ты что же это? Ты, браток, на меня не гляди. Я твой благодетель и хозяин, ты вникни в это. Я могу и вовсе не работать, по причине своей нутряной хворобы, а ты бери вилы да иди-ка копнить. Вон там, за логом, трава уж просохла.
     Федор поглядел, куда указывал волосатый палец хозяина, встал, взял вилы и пошел копнить. Через полчаса хозяин, приятно всхрапнувший под навесом копны, проснулся оттого, что кузнечик заполз ему под рубаху; выругавшись смачно, раздавил несчастного кузнечика и, прикрывая опухшие глаза ладонью, поглядел, как Федор копнит.
     - Федька!
     Федор подошел.
     - Сколько копен свершил?
     - Девять.
     - Только девять?.. Ну, садись на косилку.
     Быки тронулись, на ходу перетирая жвачку: дрогнула косилка, застрекотали крылья, сметая траву к задку. Захар Денисович, жадный до крайности, пустил ножи под самый корень травы. Ножи сухо чечекали, сбривая густую поросль, все шло как следует, но на повороте косилка вдруг с разгона налетела на кучу земли, вырытой кротом, и стала, зарывшись зубьями в землю, подрагивая от напряжения. Федор соскочил с сиденья поглядеть, не обломались ли, но на этот раз все сошло благополучно.
     Работу бросили перед наступлением темноты. Федор притащил к стану сухого бычачьего помета, надергал прошлогодней старюки-травы, бурьяна и разложил огонь. Из сумочки хозяин скупо отсыпал пшена и велел очистить три картофелины.
     После обеда он был в хорошем настроении, раз даже похлопал Федора по плечу, но перед ужином Федор испортил все дело, отрезав лишний ломоть сала в кашу. Захар Денисович, недовольно косоротясь, долго ему выговаривал за это, за ужином хмурился и лег спать, вздыхая и что-то пришептывая. V
     Часто вспоминал Федор слова хозяина: "Ты помни мою доброту". Жил он у него третью неделю и никакой доброты пока не видел. Одно лишь твердо знал, что Захар Денисович жох-мужик и умеет работой вытянуть из человека жилы. С утра до поздней ночи мотался Федор по двору, а хозяин покрикивал, кривил губы и делал недовольное лицо.
     В первое воскресенье думал Федор сходить в Даниловку проведать мать, но Захар Денисович еще в субботу с вечера заявил:
     - Завтра пораньше отправляйся картошку полоть. Бабы говорят, страсть как затравела.- Помолчав, добавил: - Ты не думай, ежели праздник, так можно байбаком лежать да хлеб жрать. Теперя время горячее: день год кормит. Это уж зимой будешь нахлебничать.
     Федор смолчал. Колючий страх потерять место делал его приниженным и покорным. Утром взял кусок хлеба, мотыгу и отправился полоть. К полудню так намахался мотыгой, что ударило в голову и тошнота подкатила к горлу. С трудом разогнув спину, сел на пригорок пожевать хлеба и плюнул: впереди саженей на восемьдесят шершавым лоснящимся бархатом зеленела еще не выполотая трава.
     К вечеру, с трудом передвигая ноги, налитые гудящей болью, доплелся до двора. Хозяин встретил его у ворот. Не вставая с завалинки, спросил:
     - Всю прополол?
     - Осталась делянка.
     - Экий ты, брат... Небось лодырничал либо спал, досадливо буркнул он.
     - Не спал я,- хмуро отозвался Федор,- всю за один день немыслимо прополоть.
     - Иди, не разговаривай! Вдругорядь будешь так работать, так и жрать не получишь! Дармоед! - крикнул вслед уходившему Федору. VI
     Тягучей безрадостной чередой шли дни и недели. С утра до поздней ночи работал Федор не покладая рук. В праздничные дни хозяин нарочно приискивал какое-нибудь дело, лишь бы занять чем-нибудь время, лишь бы не был батрак его без работы.
     Прошло два месяца. У Федора рубаха от пота не высыхала, выдабривался, думая, что хозяин к концу второго месяца уплатит за прожитое время. Но тот молчал, а у Федора совести не хватало спросить.
     В конце второго месяца как-то вечером подошел Федор к Захару Денисовичу, сидевшему на крыльце, спросил:
     - Хотел деньжат у вас попросить. Матери переслал бы...
     Тот испуганно замахал руками.
     - Какие там деньги сейчас! Что ты, брат, очумел, что ли?.. Вот помолотим хлеб, налог отдадим, тогда, может, и деньги будут!.. Ты их спервоначалу заработай!
     - Обносился я, чирики вон разлезлись.- Федор поднял ногу с ощеренным чириком; из рваного носа глядели потрескавшиеся пальцы.
     Захар Денисович, ухмыляясь, долго глядел ему под ноги, потом отвернулся.
     - Теплынь стоит, можно и босым...
     - По колкости, по жнивью, не проходишь.
     - Ишь ты, нежный какой! Ты, ненароком, не барских ли кровей будешь? Не из панов, бывает?
     Федор молча повернулся и под хохот хозяина, краснея от унижения, пошел к себе в сарай.
     За два месяца он ни разу не видел матери. Времени не было сходить в Даниловку - не пускал хозяин, да к тому же и не знал, дома ли мать или с сумой пошла по хуторам и станицам.
     Незаметно кончился покос. К Захару Денисовичу во двор привезли с участка паровую молотилку. Понашли рабочие. Хозяин залебезил перед ними, задабривая, чтобы поскорее окончили молотьбу.
     - Вы, ребятки, уж постарайтесь, ради Христа. Приналяжьте, покеда погодка держится. Не приведи бог - пойдут дожди: пропадет хлеб.
     Пришлый парень в солдатской, морщеной сзади гимнастерке, презрительно оглядывая одутловатую рожу хозяина, покачиваясь на носках, передразнил:
     - Постарайтесь, ради Христа! Нечего тут Лазаря петь! Ставъ-ка ведро самогону на всю шатию - пойдет работа. Сам понимаешь, сухая ложка рот дерет.
     - Я что ж, я с превеликой радостью... Я сам думал выпить.
     - Тут и думать нечего. Гляди: покуда обдумаешь, а мы сгребемся да к соседу твому на гумно. Он нас давно сманывает.
     Захар Денисович мотнулся в хутор и через полчаса, на ходу кособочась, принес ведро самогонки, прикрытое сверху грязной исподней бабьей юбкой. На гумне, возле непочатых скирдов пшеницы, пили до полуночи. Машинист, немолодой уже, замасленный украинец, подвыпил, спал под скирдом с какой-то гулящей бабой, поденные рабочие ревели нескладные песни, ругались. Федор сидел в сторонке, поглядывал, как пьяный Захар Денисович, обнимая парня в солдатской гимнастерке, плакал, слюнявя рот, и сквозь рыдания выкрикивал гнусавым бабьим голосом:
     - Я на вас, можно сказать, капитал уложил, ведро водки - оно денег стоит, а ты работать не желаешь?..
     Парень, гоголем поднимая голову, громко выкрикивал:
     - А мне плевать! Захочу - и не буду работать!..
     - Да ить я в трату вошел!
     - А мне плевать!
     - Братцы! - Захар Денисович обернулся к темному полукругу людей, оцепивших ведро.- Братцы! Вы меня на всю жизнь обижаете! Я, может, через это смерть могу принять!
     - А мне плевать! - гремел парень в гимнастерке.
     - Я хворый человек! - стонал Захар Денисович, обливаясь слезами.- Вот тут она, хворость, помещается! - он стучал кулаком по пухлому животу. ,
     Парень в гимнастерке презрительно плюнул на подол ситцевой рубахи хозяина и, покачиваясь, встал. Шел он, петляя ногами, как лошадь, объевшаяся жита, шел прямо на Федора, сидевшего возле плетня. VII
     Не доходя шага два, парень гордо отставил ногу и кивком головы сдвинул на затылок рабочую соломенную шляпу.
     - Ты кта? - спросил, по-пьяному твердо выговаривая.
     - Дед Пухто,- хмуро ответил Федор.
     - Да? Я спрашиваю: ты кто?
     - Работник.
     - Живешь?
     - Живу.
     - Ишь ты... тля! Небось сосешь хозяйскую кровь, как паразитная вошь? Или как то есть? А?
     - Ты-то чего ко мне присосался? Проходи!
     - Проходи! А я вот возьму да и того... возьму да и сяду.
     Парень мешковато жмякнулся рядом в вонюче дыхнул в лицо Федору самогонкой и луком.
     - Я зубарем при машине, Фрол Кучеренко. И точка. А ты кто?
     - Я из Даниловки. Наума Бойцова сын.
     - Та-а-ак... Сколько жалованья гребешь?
     - Рупь в месяц.
     - РУ-У-УПЬ?..- Фрол протяжно свистнул и нагнул.- А я рупь в сутки. Это как? А?
     Кровь прихлынула у Федора к сердцу, спросил, переводя дух: - Рупь?
     - А ты думал - как? К тому же и угощение. Ты, ягодка моя, из дураковой породы! Кто же за целковый будет работать месяц? Вот. Уходи от свово эсплитатора к нам. За-ра-бо-таешь!..
     Федор поднялся и пошел к себе под навес сарая, где он спал с весны. Лег на доски, прикрытые давнишней соломой, натянул на ноги зипун и, подложив руки под голову, долго лежал не шевелясь, обдумывая.
     Сквозь дырявую крышу навеса крапинки звезд точили желтенький лампадный свет, в камыше нежно и тихо звенела турчелка, спросонья возились под крышей воробьи.
     Ночь, безмесячная, но светлая, шла к исходу. С гумна доносились взрывы хохота и плачущий голос хозяина. Федор, вздыхая и ворочаясь, долго лежал, не смыкая глаз. Уснул перед рассветом.
     Наутро дождался хозяина в кухне. Неумытый, опухший и злой вышел тот из горницы, крикнул, глянув на Федора:
     - Лодыря корчишь, сукин сын! Я тебя выучу! Жрать-то вы мужички, а работать мальчики! Я кому сказал, чтоб перевозить к машине хлеб из крайнего прикладка?..
     - Я больше жить у вас не буду. Заплатите за два месяца.
     - Ка-а-ак?..- Захар Денисович подпрыгнул на пол-аршина и исступленно затрясся.- Уходить задумал? Сманили?.. Ах ты стервец! Ублюдок... Да ты знаешь, я тебя в тюрьму упеку за такое дело!.. В рабочее время бросать? А?.. На каторгу пойдешь за такие отважности! Иди! С богом! Но денег я и гроша не дам!.. И лохуны твои не дам забрать!..- Захар Денисович подавился ругательством, закашлялся и, выпучив рачьи глаза, долго гладил и мял руками подрагивающий живот.- За мои к тебе отношения такую благодарность получаю... Забыл, что я твой благодетель, нужду твою прикрыл?.. Заместо отца родного тебе, поганцу, был, и вот...
     Захар Денисович, прижмурившись, глядел на Федора. В первую минуту, как только Федор заявил об уходе, он сразу понял и учел, что это нанесет его хозяйству здоровенный убыток: во-первых, он потеряет работника, который работает на него, как бык, за кусок хлеба - и только; во-вторых, надо будет или нанимать за большие деньги другого, обувать, одевать его, да, чего доброго, еще (если попадется знающий, тертый в этих делах калач) и заключить письменный договор с сотней обязательств; а если не нанимать - то самому браться за работу, впрячься в проклятое ярмо, в то время как гораздо приятнее спать на солнышке и, ничего не делая, нагуливать жирок.
     Сначала Захар Денисович попробовал взять Федора на испуг и, видя, что это принесло известные результаты, решил ударить по совести:
     - И не стыдно тебе? И не совестно в глаза мне глядеть? Я тебя кормил-поил, а ты... Эх, Федор, Федор, так по-христьянски не делают. Да ты, чего доброго, не комсомолист ли? Это они, христопродавцы, смутьяны, так их распротак, могут подобное исделать!..
     Захар Денисович укоризненно покачал головой, искоса наблюдая за Федором.
     Федор стоял, опустив голову, переминая в руках картуз. Он понимал только одно: что все планы его, обдуманные ночью,- о том, как скорее заработать денег на лошадь,- пошли прахом. Что-то непоправимо-тяжелое навалилось на него, и из-под этой беды ему уж не вырваться.
     Молча повернулся и пошел на гумно. Там уж пожаром полыхала работа: возили с дальних прикладков хлеб, пыхтела машина, орал Фрол-зубарь, пихая в ненасытную пасть молотилки вороха пахучего крупнозернистого хлеба, визжали бабы, подгребая солому, и оранжевым колыхающимся столбом вилась золотистая пыль. VIII
     В этот день Федор ходил как во сне. Все валилось у него из рук.
     - Эй ты, раззявин пасынок, куда правишь? Куда правишь, куда правишь!..- орал, хмуря брови, хозяин.
     Федор, встрепенувшись, дергал быков за налыгач и невидящими глазами глядел на ворох мякины, который зацепил он задними колесами арбы.
     Обедали на-скорях тут же, на гумне, и снова - сначала будто нехотя, потом все веселей, все забористей - начинала постукивать машина, суетливей расхаживал около нее лоснящийся от минерального масла машинист, чаще кормил зубарь ненаедную молотилку бер&мками хлеба, и ошалевшие рабочие, чихая от едкой пыли, сменившись, жадно, по-собачьи, хлебали из ведер воду и падали где-нибудь под прикладком передохнуть. Уже перед вечером Федора позвали во двор.
     - Там тебя какая-то побируха спрашивает, у ворот дожидается! - крикнула на бегу хозяйка.
     Размазывая руками грязь на взмокшем от пота лице, Федор выбежал за ворота. Около забора стояла мать.
     Дрогнуло и в горячий комочек сжалось у Федора от жалости сердце: за два месяца постарела мать лет на десять. Из-под рваного желтого платка выбились седеющие волосы, углы губ страдальчески изогнулись вниз, глаза слезились, беспокойно и жалко бегали; через плечо у нее висела тощая, излатанная сума, длинный изгрызенный собаками костыль держала ова, пряча за снину.
     Шагнула к Федору и припала к плечу... Короткое, сухое, похожее на приступ кашля, рыдание.
     - Вот как пришлось... свидеться... сынок.
     Костыль мешал ей, положила на землю и вытерла глаза рукавом. Хотела улыбнуться, показывая Федору глазами на суму, но вместо улыбки безобразно искривились губы, и частые слезы, задерживаясь в ложбинках морщин, покатились на грязные концы платка.
     Стыд, жалость, любовь к матери, спутавшись в клубок, не давали Федору говорить, он судорожно раскрывал рот и поводил плечами.
     - Работаешь? - спросила мать, прерывая тягостное молчание.
     - Работаю...-выдавил из себя Федор.
     - Хозяин-то как? Добрый?
     - Пойдем в хату. Вечером договорим.
     - Кая же я, такая-то?..- Мать испуганно засуетилась.
     - Пойдем, какая есть.
     Хозяйка встретила их у крыльца.


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ]

/ Полные произведения / Шолохов М.А. / Батраки


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis