Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Алексин А.Г. / Дым без огня

Дым без огня [1/4]

  Скачать полное произведение

    -- Дыма без огня не бывает. Поверь, милая!
     -- Не верю... Бывает!
     -- Любопытно... Ты что, его видела?
     -- Сейчас вижу. Такой едкий, разъедающий душу... дым. А где огонь? Его нет!
     -- Заблуждаешься, милая!
     -- Называйте меня на "вы". Я уже совершеннолетняя.
     -- Простите, пожалуйста. Но вы в таком случае сверхмолодо выглядите.
     -- Это вы молодо выглядите. А я действительно молода!
     Катя на миг затихла. Но не потому, что испугалась собственной смелости. Это было затишье перед решительным и, быть может, самым отчаянным поступком в ее жизни.
     Она встрепенулась, как бы очнувшись, готовая проявить отвагу. Но перед броском на амбразуру оглянулась назад. 1
     В шахматы Александр Степанович проигрывать не любил. Он страдал не таясь, в открытую: предвидя крах, хрипло вздыхал и беспощадно тормошил свою львиную, но вовремя не сообразившую голову. Вася же, наоборот, проигрывая, испытывал облегчение.
     -- Моя рать уничтожена, -- сообщал он с таким удовлетворением, как если бы играл в поддавки.
     И выигрывали они тоже по-разному
     -- Ну что, безоговорочная капитуляция? Таким, брат, макаром! -- провозглашал Александр Степанович. И победно лохматил свои седые, непроходимые джунгли.
     А Вася, выигрывая, заливался цветом клюквенного морса не очень густой концентрации или арбуза, который еще недозрел:
     -- Случайность победой назвать нельзя.
     -- Допускаю, что это не твой выигрыш, но, безусловно, мой проигрыш, -- с преувеличенной беспощадностью к самому себе констатировал Александр Степанович. -- Надо называть вещи своими именами.
     Он не любил, когда своими именами называли лишь приятные ситуации и явления.
     Вася сгибал шею, то ли винясь за свой выигрыш, то ли в знак покорного согласия. Но почти на все реагировал мимикой. Его шея, чересчур длинная, казалось, создана была для того, чтобы выражать Васины настроения: то гордо выпрямлялась, то согбенно грустила, то, погружаясь в плечи, пряталась от выражения какой-либо точки зрения.
     Если Вася делал очевидно плохой ход, Александр Степанович провозглашал:
     -- Это что, уважение к старости? Извольте-ка сосредоточиться. Таким, брат, макаром.
     Вася послушно сосредоточивался.
     Пока поединок за шахматной доской продолжался, Катя спать не ложилась. Хотя она не болела ни за дедушку, ни за Васю -- при любом исходе борьбы победа оставалась как бы внутри дома: Вася давно считался членом семьи.
     Александр Степанович был старше Васи на двадцать пять лет. Но его восхищенно называли не только львиной головой, но и "львиным сердцем", красавцем и даже атлантом.
     Вася подобных оценок не удостаивался... Катя считала это несправедливым: она влюбилась в Васю, когда ей было шесть с половиной лет, и от чувства со столь большим стажем отделаться не могла. Еще в дошкольные годы она приняла окончательное решение: ее первая любовь будет единственной, и она унесет ее с собою в могилу.
     Подруги сравнивали Катю то с Верой Засулич, то с декабристками, то с Лизой Чайкиной. Но любовь оказалась такой богатырской силищей, которая подмяла под себя и ее характер. При всей своей неподкупной совестливости для Васи она оправдания находила всегда. Его неразговорчивость, замкнутость называла застенчивостью, а бездумное подчинение дедушке -- почтением к возрасту. И только одного она простить не могла: Вася давным-давно был женат да к тому же имел дочь. Эта дочь по имени Соня родилась позже Кати всего на полгода и училась в соседнем классе.
     Катя выискивала исторические примеры, утешавшие ее тем, что некоторые знаменитости до беспамятства влюблялись в сверстниц своих взрослых дочерей, а некоторые даже, настрадавшись обращали таких подруг в подруг собственной жизни.
     Вася весьма охотно усаживался за обеденный стол -- и Катя не без злорадства делала вывод, что дома его, видимо, плохо кормят. Она пришивала ему недостающие пуговицы, удовлетворенно приходя к мысли, что дома о нем скверно заботятся.
     Если б о жизненном пути Васи задумали читать лекции или создать книгу, Катя бы вполне могла стать его биографом: о фактах жизни Кулькова она знала почти все. Почти... Потому что, как она догадывалась, всего никто ни о ком вообще не знает.
     В доме Малининых Василия Григорьевича Кулькова звали просто Васей, будто он только вчера явился к Александру Степановичу и сказал.
     -- Спасите меня, профессор!
     Сказал, как врачу... И Александр Степанович, хоть врачом не был, перво-наперво изучил "историю болезни" Кулькова. Он подробно расспросил пациента, какой его сразил недуг и в чем причины заболевания.
     Вася, обхватывая шею руками и как бы прикрываясь от нависшего над ней топора, поведал декану факультета о том, что даже в несмышленую младенческую пору не был просто воспитуемым, а, можно сказать, брал у старших уроки педагогики, подсознательно догадываясь, что они ему в будущем пригодятся. Готовясь к воспитательной деятельности, изучая Песталоцци, Ушинского и Макаренко, Вася придавал значение не букве, а духу их теорий. И буквы ему отомстили. При поступлении в педагогический институт он получил тройку за сочинение.
     Кульков приехал на экзамены из недалекого полупоселка-полугородка. Отец его работал там плотником. И поэтому угроза отца, о которой он сообщил декану, казалась вполне реальной, соответствующей плотницкой профессии:
     -- Если не поступишь, прибью!
     Отец-тиран не читал Песталоцци, не разделял Васиного призвания, но, с трудом поддавшись мольбам сына и согласившись на пединститут, сделал то самое предупреждение, помахивая в воздухе молотком.
     Вася-абитуриент рассказал обо всем этом декану Александру Степановичу Малинину. И тот прочитал его экзаменационное сочинение. Оно посвящалось теме, которая, как уведомил Вася, должна была стать главной темой педагогических изысканий всей его жизни: "Друзья мои, прекрасен наш союз! (О дружбе в жизни великих людей)".
     -- Ошибки только орфографические, -- констатировал Александр Степанович. -- Смысловых и педагогических описок -- ни одной. Человеку, который так воспевает братство, необходимо в ответ протянуть руку. Таким, брат, макаром!
     И рука протянулась: Вася поступил в институт. Лет через десять Кульков, по-девичьи заливаясь морсом не очень густой концентрации, стал повторять:
     -- Всякий раз, садясь за свой деканский стол, я вспоминаю, что здесь сидел Александр Степанович. И что здесь, на этом рубеже милосердия, решилась моя судьба!
     -- Придет время -- и вы скажете нечто подобное, заняв по праву мой нынешний, проректорский, стол, -- произнес как-то Малинин.
     Вася в суеверном страхе воздел руки вверх, к потолку кухни, где шел разговор.
     -- Чего вы так испугались? Все естественно. Даже на пионерском знамени написано: "Смена смене идет".
     "Жить -- это значит дружить!" -- так назвал Вася свою брошюру, обращенную к школьникам. Идеи братства люди, по его убеждению, обязаны были всасывать с молоком матери.
     Катя устроила после уроков коллективную читку брошюры. Никто домой не удрал, потому что Катю в классе побаивались. Это огорчало Александра Степановича:
     -- Любовь со страхом не сочетается!
     -- А может, они меня любят до ужаса?
     Катя не искала ответы в чужом кармане -- находила в своем.
     Вася считал, что ученый не может перескакивать с темы на тему, а что одна, но значительная проблема, подобно "одной, но пламенной страсти", должна завладевать его душою и разумом. К исследованиям дружеских связей, которые объединяли великих людей, он приобщил не только свою душу, не только свой разум, но и свою дочь.
     Соня училась в двух школах: нормальной и музыкальной. Поэтому было закономерным, что, изучая вслед за отцом неразрывные дружеские союзы великих, она перешла от отдельных могучих людей к целой "Могучей кучке": композиторская солидарность стала темой ее первой статьи. В то время Соня, как и Катя, была шестиклассницей. И если к музыкальным "предметам" приобщалась где-то на краю города, то к обычным -- в Катиной школе.
     -- Кульков не фанатик? -- спросила Александра Степановича Катина мама, которая приходилась Малинину дочерью. -- Всех в доме загипнотизировал... Жена его, историчка, небось объясняет школьникам, что все великие, включая владык и полководцев, обязаны были между собою дружить. Тогда бы-де и конфликтов и войн никаких не было.
     -- Неплохая идея! -- загремев резко отодвинутым стулом и испытывая мощными кулаками прочность стола, провозгласил Александр Степанович. -- Роль личных контактов огромна!
     -- А объективные исторические причины, значит, побоку? -- со спокойной иронией осведомилась Юлия Александровна. -- Кульков свихнулся на своей, так сказать, "теме".
     -- Дружба -- это не тема! -- сотряс окружающее воздушное пространство Александр Степанович. -- А то, что более всего необходимо человечеству, погрязшему в отсутствии взаимопонимания.
     -- Я уверена, что Кульков -- фанатик.
     Выслушав возражения, Юлия Александровна чаще всего оставалась при своем мнении. Катя унаследовала эту черту.
     -- Важно, чему служит фанатизм -- добру или злу! -- по-львиному громогласно и непримиримо возразил Александр Степанович.
     -- Его фанатизм служит добру, -- не задумываясь, как аксиому произнесла Катя.
     Юлия Александровна была филологом и не согласилась с такой математической категоричностью.
     -- Каждое слово изначально имеет одно, неколебимое значение, один смысл. Как человек с момента рождения имеет один определенный характер... Это потом уж характер и слово могут приспособиться, пойти на уступки, пожертвовать своей определенностью. Но не всегда, как говорится, от хорошей жизни!
     Слово, его отточенную определенность Юлия Александровна сравнивала то с верным сердцем, то с безупречным целесообразием здорового организма.
     -- Верность -- это хорошо, -- сказала она, -- а фанатизм -- плохо... От беспринципно компромиссного отношения к слову рождается и "двояковыпуклое" отношение к явлениям и качествам, которые это слово обозначает. Даже у зависти стали отыскивать светлые стороны: дескать, бывает черная, а бывает и белая. Гельвеций же, знаете, что говорил? "Из всех страстей зависть самая отвратительная. Под знаменем зависти шествуют ненависть, предательство и интриги". Вот это определенность!
     -- Ишь куда ты нас увела! Столько эрудиции по такому заурядному поводу! -- бесцельно, но со звоном переставляя на столе посуду, не сдавался Александр Степанович. -- И цитатой на нас замахнулась!
     Потом обратился к внучке:
     -- Сонечка сочинила статью о дружбе выдающихся композиторов прошлого века.
     -- Ну и что? -- заранее отвергая эту статью, сказала Катя.
     Сахарница и солонка остались возле Малинина, а стакан с чаем, из которого он начал отхлебывать, убыл в центр стола.
     -- На твоем месте я бы проявил добрую волю и напечатал Сонечкину статью в школьном журнале.
     -- Личные контакты, добрая воля... Похоже, мы не за завтраком, а на международных переговорах, -- вмешалась Юлия Александровна. Она относилась к Кулькову и его семье, как считал Александр Степанович, с "нескрываемым предубеждением".
     Предубеждение было нескрываемым, а одну из причин его Юлия Александровна скрывала: она догадывалась, что Катя неспроста обороняет Кулькова.
     -- Его защищаешь, так уж и к Соне беги за статьей, -- сказала Юлия Александровна, разглядевшая в Катиной ревности еще одно подтверждение своих тревожных материнских догадок.
     -- А зачем?
     -- Ах, не хочешь? Понятно! -- И добавила: -- Они пара... Не в том смысле, что два сапога, а в том, что два жирафа.
     -- Я тоже не Мона Лиза.
     -- Но можешь ею стать. С тобой еще не все ясно. А с ними...
     Кате говорили, что она пребывает в переходном возрасте и поэтому "еще сто раз переменится". В этих словах были ноты утешения: признанным в школе красавицам никто изменений не предрекал. Иногда Катю подбадривали: "Зато характер у тебя полностью сформировался". И она приходила к выводу, что единства формы и содержания в ней пока что не наблюдается.
     Катю уверяли, что о ее внешности еще ничего безусловного сказать нельзя. А Соня была, безусловно, нехороша собой.
     -- Так похожа на отца, точно рождена без участия матери, -- любила подчеркивать Юлия Александровна.
     Катя редактировала литературный журнал. Стихи и рассказы у нее не получались. Но зато она сочиняла передовые под рубрикой "Слово к читателям". Желая привлечь внимание к своему журналу, Катя провозгласила: "Кто не читает, тот не ест!"
     -- Хочешь, чтобы они любили литературу? -- не раз вопрошал дедушка. -- Но приказ, как и страх, с любовью не сочетается.
     -- Любовь к чтению возникает от самого чтения, а не с первого взгляда.
     -- Ты и в любви... разбираешься? -- бдительно осведомилась Юлия Александровна.
     -- К чтению, -- ответила дочь.
     Первым, кому Катя показывала каждый номер, был Вася. Представлялась возможность подолгу сидеть с ним рядом, будто бы обсуждать и будто бы спорить...
     Ко всем членам малининского семейства Вася относился с преувеличенной трепетностью. И, медленно переворачивая страницы Катиного журнала, подчеркивая, что читает, а не листает, он неизменно произносил:
     -- Творчество цементирует дружбу!
     -- Зачем сравнивать творчество со строительным материалом? -- иронично заметила как-то Юлия Александровна. -- Цемент есть цемент.
     -- Ага!... И этому слову, значит, уготован лишь один, изначальный, смысл, -- затопав по комнате, разгорался Малинин. -- Не слушай мать, Катенька! Творчество цементирует. Еще как цементирует!
     -- Я сама вижу: скрепляет, объединяет, -- стала на дедушкину, а точнее, на Васину сторону Катя.
     Защитив Васю однажды, отстояв его право поступить в институт, Александр Степанович уже постоянно, как бы по инерции, отстаивал кульковские интересы. "Что породили, тем и дорожим!" -- комментировала Юлия Александровна.
     Малинин испытывал чувство долга и по отношению к дому Кульковых.
     Тут Катя вступала в противоречие с дедушкой: она подобного долга не ощущала. Однако попасть в Васин дом и узнать, что там в нем происходит, ей очень хотелось.
     -- Я думаю, он все-таки деспот, -- негромко, но кропотливо проталкивала свою точку зрения Юлия Александровна. -- Жена, преподаватель истории, в школьном классе небось эпохами оперирует, историческими периодами, а посмотрите, какая забитая... Фразы не вытянешь! По крайней мере в его присутствии.
     -- Он тоже застенчивый, -- бросилась на защиту Катя.
     -- Застенчивый деспот? Совсем уж страшно!
     -- Анастасия любит его. Вот и молчит, -- грохнул своим аргументом Александр Степанович.
     Катя напряглась: ей было неприятно, что Васю еще кто-то, кроме нее, смеет любить. "Что там у них? Как он обращается со своей Анастасией Петровной и со своей музыкальной Сонечкой?" -- терзалась она. И решила наконец все это проверить "на месте": отправиться за Сонечкиной статьей.
     -- В гости к себе он почему-то не приглашает, -- узнав о намерении дочери, отметила Юлия Александровна. -- Семейные даты в общественных местах отмечает -- в ресторанах, кафе.
     -- Потому что не жмот! -- громыхнул очередным защитительным аргументом Малинин.
     -- Причина в другом, -- не поддавалась Юлия Александровна. -- Уж его-то дом, без сомнения, его крепость. А крепость -- понятие военное, связанное с секретами, тайнами.
     Проникать в тайны и рассекречивать секреты было Катиной слабостью. 2
     Когда детей в раннем возрасте спрашивают, кого они больше любят -- маму или папу, дети обычно молчат. Они оказываются тактичней тех, кто их спрашивает: не хотят обидеть ни маму, ни папу. А Катя молчала потому, что больше всех на свете любила дедушку.
     Случайно услышав, что родители ждали сына, она поняла, что ее не ждали... А дедушка хотел внучку. Он, значит, ждал! И сразу же стал понимать ее не с полуслова (словами Катя вначале еще не владела), а с полужеста и полузвука. Он безошибочно определял, в чем ее неудобства, мучения и чего она хочет.
     Отец Кати разобраться в этом и не пытался: даже в час рождения дочери он ускорял рождение какого-то предприятия, за которое "отвечал головой", вдали от родного города. Голова его постоянно находилась в опасности, хотя внешне выглядела вполне ухоженной и благополучной: холеная, модно подстриженная. Дедушка именовал его "командировочным мужем". Он отсутствовал столь продолжительно, что, по мнению Александра Степановича, в командировках фактически находился дома. Но и присутствуя, он тоже отсутствовал: разговаривал отрешенно-бодряческим тоном, задавал вопросы, которые не требовали ответов.
     Ответы ему были и не нужны: походя спросив о чем-либо Юлию Александровну, он удалялся в другой конец комнаты, чтобы так же походя спросить о чем-нибудь Катю. А спросив ее, оказывался возле Александра Степановича, который заранее предупреждал:
     -- Отвечать не буду!
     В Катиной памяти отец неизменно ассоциировался с чемоданом. Чемодан либо упаковывался, либо распаковывался. Так как при встречах и расставаниях слова произносятся особые -- громкие или проникновенные, -- отец ассоциировался еще и с неестественно приподнятым тоном, с необычными интонациями, которые не должны быть частыми, если хотят заслужить доверие: чрезвычайное не может быть постоянным.
     Катя из окна смотрела вслед отцу, когда он уезжал, и сквозь стекло махала ему, когда он приезжал с вокзала или аэродрома. Ей казалось, что походка убывающего отца была легче и радостней, чем походка прибывающего.
     Заметив, что мама и дедушка отходят от окна в грустной задумчивости, шестилетняя Катя, уже тогда во всем любившая ясность, спросила отца:
     -- Ты что всегда так торопишься?
     -- Боюсь опоздать на самолет. Или на поезд...
     -- Выходи раньше -- и не будешь бояться. А почему нам не машешь?
     -- У меня в руке чемодан.
     -- Это в одной. А другая?
     Отец стал махать свободной рукой, но с такой дежурной благожелательностью, как если бы встречал или провожал делегацию не очень дружественного государства.
     Однажды отец не вернулся из командировки.
     -- Пропал без вести, -- как бы опустевшим голосом сострила Юлия Александровна.
     Александр Степанович не любил кощунственных шуток. Тем более что в сорок втором сам пропал без вести, и от этого сообщения у его матери, Катиной прабабушки, разорвалось сердце. А он потом отыскался... Среди бесчисленных глубоких извилин на дедушкином лице Катя давно уже выделила те, которые были шрамами. Сам же дедушка именовал их "траншеями".
     -- Он не пропал без вести, -- оскорбленно прохрипел Александр Степанович. -- Он дезертировал.
     -- Только родной земле надо соблюдать верность при всех обстоятельствах, -- возразила Юлия Александровна.
     -- А детям? -- Александр Степанович кивнул на Катю. -- А друзьям? А делу жизни?
     -- Я не дитя, не друг... И не "дело жизни". Каждое слово в русском языке имеет значение остро определенное. Я считалась женой.
     -- Но согласись: он обязан был по-человечески предупредить.
     -- Его командировки и были предупреждением. Катя, мне кажется, заметила... И поняла. В шестилетнем возрасте!
     -- Значит, она взрослее меня. Я по-детски доверчив.
     -- Доверчивость -- это достоинство. С мелкой практической наблюдательностью она может и не сочетаться. А с мудростью вполне совместима!
     Сказав так, сама Юлия Александровна с той поры стала изучающе относиться к людям и не верить возвышенным интонациям.
     Это случилось летом... Через месяц, вернувшись в город, Катя отнесла в детский сад все игрушки, которые ей подарил отец. Игрушек было много: из командировок положено возвращаться с подарками.
     -- Это вполне в ее стиле, -- сказала заведующая детсадом Юлии Александровне. -- Поэт написал: "Есть женщины в русских селеньях", а мы говорим: "Есть Катя у нас в детском саде..." Коня она "на скаку остановит" как-нибудь в будущем, а машину на полном ходу уже задержала.
     -- Когда?!
     -- Одну нашу воспитательницу прихватила желчнокаменная болезнь. Катя выскочила на дорогу и, увидев машину с красным крестом, заорала: "Человек умирает!" Под уздцы, можно сказать, "Скорую помощь" во двор привела.
     Юлия Александровна привыкла к неожиданным Катиным действиям.
     Приходя с мамой и дедушкой к тем их знакомым, которые обычно угощали лишь чаем, Катя, указывая на членов своей семьи, объявляла:
     -- Они прямо с работы.
     -- Мы не будем брать тебя в гости! -- угрожала Юлия Александровна.
     -- Лучше сами не ходите в те гости, куда меня надо не брать, -- парировала Катя.
     -- Твои гены! -- восклицала Юлия Александровна, обращаясь к отцу.
     Александр Степанович все делал по вдохновению... Оно, подобно ветру, надувало податливые паруса его энергии и несло нередко навстречу опасностям. Он по вдохновению ел, не соблюдая диеты, курил ровно столько, сколько не спал, передавая непрерывную эстафету от одной папиросы другой. Нарушая педагогические законы, он предоставлял внучке дерзкую свободу действий. Необдуманно, очертя голову поддерживал своих любимых учеников, и в том числе Васю Кулькова, потому что, однажды поверив, не мог предать эту веру, как вообще не умел отрекаться и предавать.
     А Юлия Александровна, прежде чем допустить человека в круг друзей или просто знакомых, подвергала его сложнейшим приемным экзаменам. "Вот и в Васе она сомневается", -- думала Катя, уже шестиклассница, отправляясь за Сониной статьей, посвященной братству "Могучей кучки".
     Катя явилась без предупреждения -- и вначале Васино лицо выразило испуг, как если бы через порог секретного предприятия переступил человек, не имеющий пропуска. Затем Кульков овладел собой... Но только отчасти. Он силился обрести привычную для Кати форму общения, но не сумел. Как один и тот же злак на разных почвах выглядит неодинаково, так и он на почве своей семьи выглядел иным, чем на почве дома Малининых. Катя сочла это естественным. Хотя Юлия Александровна не раз ее уверяла:
     -- Люди отличаются от растений и тем, что обязаны оставаться самими собой, не меняясь в зависимости от места и времени. Да и вообще ни от каких обстоятельств!
     Длинная Васина шея постепенно обрела властную напряженность, сделалась похожей на жезл регулировщика. Он регулировал движение мыслей и поступков членов своей семьи. Цвет лица его и выражение глаз менялись с повелительностью светофора. Если он и не был пророком в своем домашнем отечестве, то уж хозяином был.
     Это "строгость заботы, тревоги за них всех, -- мысленно расшифровывала происходящее Катя. -- Да, регулирует... Но тем предотвращает аварии, несчастные случаи!"
     Маршрут Анастасии Петровны пролег на кухню, чтобы Катя, как полагается в вечернюю пору, могла поужинать. Соня сразу же уселась за пианино, чтобы усладить Катин слух.
     И только один член семьи нарушал правила: двигался в неугодном Васе направлении -- то по собственной инициативе раздвинул стол, чтобы за ужином было вольготнее, то, не спросясь, распахнул окно, чтобы гостье лучше дышалось. И хотя это был Васин отец, молотка у него в руках Катя не обнаружила. Руки эти все время стремились сделать что-нибудь непредусмотренное, но, по мнению Григория Кузьмича, полезное для окружающих. Впрочем, о молотке он все же косвенно вспомнил:
     -- Ножка-то у стола прихрамывать стала. Гостья пришла -- и заметил... Надо бы вылечить!
     -- Ножка абсолютно здорова, -- холодно диагностировал Вася. И обратился за сочувствием к Кате: -- Дай ему волю, все по-своему перелопатит.
     Вне своего дома Катя для приличия называла Кулькова Васей Григорьевичем.
     -- А Вася Григорьевич рассказывал, что вы можете прибить молотком любого злодея. Хулигана, например... -- сказала она, желая сделать приятное одновременно и Васе и его отцу.
     Воображение у Кати было пылкое, подчас искажавшее истину. Но лишь во имя добра и мира!... Вася-то на самом деле говаривал, что молоток Григория Кузьмича может обрушиться и на его неповинную сыновью голову.
     Шея Кулькова согласным кивком одобрила Катину выдумку. И Григорий Кузьмич рукавом вытер глаза, которые под влиянием возрастной сентиментальности увлажнялись, видимо, часто.
     Катя приступила к изучению кульковской квартиры...
     Над Васиным столом она увидела фотографию дедушки, обрамленную рамой из дерева, столь тщательно отполированного, будто оно никогда не было живым. Фотография воспринималась не только как святое место Васиного кабинета, но и как центр всей квартиры. Три комнаты были смежными, -- и дедушкин взгляд, зафиксировавший его безоглядную, не боявшуюся обмануться доброту, пронизывал все пространство, на котором обитала семья Кульковых.
     Еще в детсадовском возрасте Катя поняла, что Вася любит Александра Степановича беззаветно. И, может, именно за это отдала ему свое сердце...
     "Сто раз поможешь человеку, а один раз нет и -- все содеянное будет забыто и обесценено" -- этот ходячий вывод из житейской практики, который не раз долетал до Катиных ушей, к Васе отношения не имел.
     -- Я подсобил ему лишь раз в жизни -- и он помнит об этом всю жизнь, -- сказал в присутствии внучки Александр
     Степанович. -- Наградой мне стал преданный друг!
     -- Он не друг, а заинтересованное лицо, -- прямолинейно возразила Юлия Александровна. И для смягчения добавила: -- Оберегает колодец, из которого пьет.
     -- До такой степени оберегает... что ты и представить себе не можешь! -- таинственно произнес Александр Степанович. -- Хотя иные в подобный колодец плюют.
     -- Он слишком расчетлив, чтобы плевать.
     -- Ты многого не знаешь...
     Дедушка запнулся, боясь выдать что-то не подлежащее разглашению.
     Юлия Александровна, движимая тактом, не стала допытываться.
     -- А сколько раз ты читал его сочинения в рукописях?
     -- Столько же, сколько он мои!
     -- Но он, читая тебя, учился. А ты, читая его, учил! Понимая внешнюю бесспорность таких утверждений, Катя
     все же спорила с ними. Но молча, не вслух: ее адвокатство лишь насторожило бы мать.
     Катя видела, как чувство благодарности распирало Васю. И подозревала, что это тоже сердит Юлию Александровну, что она не хочет делить ни дочь, ни дедушку с посторонними.
     -- "Победителю ученику от побежденного учителя..." Почаще бы наши Жуковские от педагогики отваживались произносить эту фразу. Или писать на своих изысканиях, даримых ученикам, -- сказал во время очередной шахматной партии Александр Степанович.
     Шахматы подталкивали его к размышлениям. Вначале ходы делались быстро, почти механически -- и Александр Степанович, передвигая фигуры, впадал в философские раздумья. Он продолжал философствовать и далее, если дело шло к выигрышу, а если к проигрышу, то умолкал. Вася залился клюквенным морсом и осмелился возразить:
     -- Чтобы Жуковский от педагогики имел основания так написать, должен проявиться и Пушкин от педагогики. Вы не согласны?
     -- Ну-ну?... -- заинтересовался Александр Степанович. -- Слишком часто ныне, наблюдаю я... -- продолжал Вася, -- кое-кто хотел бы написать: "Побежденному учителю -- от победившего ученика". Стыдно становится. "Вот он!... Весь в этом. Застенчивый и благородный! Неужели мама не видит? Не чувствует? -- про себя изумлялась Катя. -- Почему верность своей "теме" надо ставить в вину? Фанатик! Человек либо верен себе и другим, либо ни в чем не верен".
     Александр Степанович считал, что Кульков давно уже следует в науке своим индивидуальным курсом. А Вася подчеркивал, что если и движется, то в фарватере, вслед за флагманом со словом "Малинин" на высоком борту.
     Он так открыто и настойчиво это провозглашал, что на основе цитат из его высказываний появилось письмо без подписи, где Александр Степанович обвинялся в покровительстве, "протекционизме", а Вася назывался посредственностью и прилипалой.
     Вася принял на себя тот удар из тьмы, когда не видно было ни фигуры, ни лица нападавшего. Шея его в те дни обрела несгибаемость... Он умудрился доказывать и опровергать так, что "покровитель" даже не услышал об эпопее "проверки сигнала". И не истязал себя мыслью, которая более всего преследует в период таких эпопей: кто подал ложный сигнал?
     Дедушка не узнал, а с Катей, учившейся тогда в четвертом классе, Кульков неожиданно поделился:
     -- В твоем возрасте все легче воспринимается! Может, нервы еще не изношены? Я и выбрал из трех нервных систем вашей семьи твою. Надо же с кем-то...
     Катя была ошеломлена: он верил ей! И будь она старше, может, полюбил бы ее?...
     Вася в те дни не просто разговаривал с Катей -- он исповедовался:
     -- За ложные сигналы наказание полагается. Попробуй-ка без надобности остановить поезд стоп-краном. Уголовное дело! А остановить без надобности -- пусть, как и поезд, лишь на время -- человеческую жизнь таким вот письмом... вроде дозволено.
     Катя все яснее видела в Васе рыцаря и заступника.
     Борьба, проводя внутри человека и его характера всеобщую мобилизацию, выявляет, позже думала Катя, такие возможности и способности, о которых их обладатель и не подозревал. У Васи, по ее наблюдениям, в те дни обнаружились не только отвага и верность, но сразу два непредвиденных дарования: драматургическое и режиссерское. Он придумал сюжет, даже пьесу и поставил спектакль, главный участник которого, Александр Степанович, внезапно на полтора месяца отбыл в командировку.


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ]

/ Полные произведения / Алексин А.Г. / Дым без огня


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis