Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Панаев И.И. / Дочь чиновного человека

Дочь чиновного человека [3/5]

  Скачать полное произведение

    - Не забывайте же меня, навещайте; я уже не знаю, как и благодарить вас. Не
     хворайте, Софья Николаевна; дайте-ка я с легкой руки перекрещу вас. Прощайте,
     прощайте! - Софья целовала добрую старушку.
     Подходя к дверям, она во второй раз взглянула на него, она почти незаметно
     наклонила свою голову в знак прощанья.
     Старушка проводила Софью Николаевну до половины лестницы и, возвратись,
     качала головой.
     - Как ты это не догадался проводить ее! Что это с тобой сделалось?.. А какая милая,
     добрая барышня!.. Дружочек мой, тебе надо было хоть с лестницы свести ее. Уж этого
     приличие требовало... Что с тобой?..
     Александр, казалось, не слыхал упрека матери. Он неподвижно стоял на одном
     месте; глаза его с любовию устремлялись на какой-то предмет, верно для него одного
     видимый. Он, как Гамлет, готов был заговорить с своим видением.
     - Сашенька! что ты это, голубчик? Да ты и не слышишь меня.
     Он огляделся кругом, он бросился к матери с выражением полной радости:
     - Матушка! матушка! я нашел мою Ревекку, я нашел ее.
     Старушка с недоумением посмотрела на него.
     - Ах ты, голубчик мой, да где же ты это нашел ее?
     - Она была здесь, у вас, матушка... Вот она сейчас только вышла отсюда.
     Старушка снова и еще с большим недоумением и даже беспокойством посмотрела
     на сына.
     - Сейчас вышла? Да это генеральская дочка, Софья Николаевна.
     - Это она, она-то и есть, моя Ревекка! Теперь моя картина кончена!.. О, вот какое
     лицо мне нужно было для Ревекки! Так вот что, несмотря на мучительные усилия, никак
     не могло создать мое воображение!..
     ГЛАВА IV
     Влюбиться можно, так; но он не дворянин,
     И вряд ли, сударь, он имеет даже чин,
     Девица же она известнейшего рода,
     Супруга выбрать ей не можно из народа.
     Старинная комедия
     - Не может быть, Аграфена Петровна, не поверю. Просто тут нет никакого
     вероятия.
     И Осип Ильич, говоря это, ходил большими шагами по комнате, качал головой и
     закрывал уши ладонями.
     - Нечего затыкать уши. Что я? сплетница, что ли, какая, торговка уличная, как
     Алена Прохоровна? Нет, батюшка, не таковская: уж у кого у другого, а у меня от сплеток- то язычок не отсохнет. Я имею, слава богу, знакомство хорошее, известные фамилии, - не
     то, чтобы арнаутов каких!
     - Статочное ли дело?.. О, боже мой, боже мой! - расхаживая, говорил себе под нос
     Осип Ильич и время от времени пожимал плечами, хмурил брови и делал различные
     жесты руками... - Шутка сказать: дочь такого важного чиновника! Неужели?.. И вы
     говорите, Аграфена Петровна, что она сама бывает, с позволения сказать, у этой бабы
     всякий день, и что это продолжается почти уже около полугода, и что тот при ней в
     нанковой куртке, без всякой конфузии, так вот себе и пачкает кистью?
     - Говорят тебе, что да; нечего пялить глаза-то. И старушонка-то говорит ей ты...
     - Ты! ах боже мой!.. дочери такой особы? она? господи! Ну, до каких же это времен
     мы дожили, Аграфена Петровна! Уж что ж после этого осталось?
     - Говорят, что манишку подарила ей, собственными руками вышитую...
     - Собственными руками?.. Непонятно! просто непонятно!
     - И ситцу на платье, чепчик с кружевами и с лентами у мадамы на Невском на заказ
     сделан!
     - На заказ! фу, боже мой! И, я думаю, ведь что стоит в магазине на Невском!
     - Не шутите теперь, Осип Ильич, с Палагеей Семеновной: в честь попала!
     - Вот воспитание, Аграфена Петровна! Вот вам извольте воспитывать детей!
     Благодарение богу, что не имеем их, истинно так... - При этом Осип Ильич перекрестился.
     - Скажите, так это нянька-то и познакомила их? - спросил он, подумав немного. -
     Дома не знают, а она как будто гулять, да и туда? Ай-яй-яй! Неужто, в самом деле? От
     кого, же вы об этом проведали, Аграфена Петровна?
     - Говорят тебе, что от ихней кухарки; ведь она ходит к нашей, - все и порассказала.
     - Ну что ж ей там за компания, скажите на милость?.. Просто, что называется -
     постичь не могу!
     - Уж в Алексашеньку не влюбилась ли? Чего доброго! каких чудес не бывает.
     - Она... в него влюбится? ей в живописца, в простого? Да помилуйте ради бога! он,
     я думаю, и двенадцатого класса не имеет? Ни за что!.. Ну, похоже ли это на дело? Ведь
     этого и в романе не написали бы, ей-богу, не написали бы! Невероятно...
     - Заладил свое! а я так всему верю. Испорченная девчонка - вот тебе и кончено;
     куры да амуры, он - то, а она - это; вот и влюбились. Долго ли тут? Не велика
     премудрость: знаем мы эти шашни!
     - Послушай, Аграфена Петровна! Да что же он-то такое? Просто, с позволения
     сказать, живописец; ну, а она - дочь такого человека, черт возьми!.. Это уж из рук вон...
     Конечно, у него есть искусство - ни слова: очень живо рисует; ведь вот посмотри на стену
     - как вылитый; нечего и говорить: второй я, и владимирский крест, все это как будто в
     самом деле, так что пощупать иной раз хочется... Ну, да оно все-таки живописец, больше
     ничего!
     - И притом еще дрянной мальчишка, не может до сих пор моего портрета списать.
     Да и твой писал сколько, времени! Мать, проклятая баловница, говорит: некогда.
     Уважение всякое потеряли к нам; а я еще, дура, рекомендую его по всем домам,
     распинаюсь за него... Никакого чувства нет... Другие бы из благодарности... Знают, что
     знакомство хорошее имеем, и в таком чине... Другому бы лестно было, сам бы приставал:
     "Позвольте списать; да когда же?" По мне, я вам скажу, неблагодарный человек хуже
     всего на свете. Пьяница, вор, беспутный лучше...
     - Именно так, неблагодарность хуже всего. Это, так сказать, мать пороков... - После
     сего Осип Ильич несколько призадумался. Через минуту он снова продолжал, сначала
     тихо, потом постепенно возвышая голос: - Дочь почтенного человека, в этаком ранге!
     Ведь, кажется, и пословица сама говорит: яблоко от яблони не далеко катится. Верь после
     этого пословицам! Тут формально ничего не разберешь: в карете четверкой ездит, в
     комнатах и бронзы, и лампы, и вазы, и черт знает что, только птичьего молока недостает!
     Ей таскаться всякий день на чердачишко, по поганой, прости господи, лестнице?.. Тут,
     Аграфена Петровна, сказать вам мое мнение, есть что-то такое, не то, чтобы без чего- нибудь неспроста, уж как вы мне ни говорите!
     - Погоди немножко: я о малейшей подробности разведаю; ни одного вот
     обстоятельства не пропущу; докажу ему, этому мальчишке, да и матери-то его, что я
     значу. С нами шутить! Нет, брат, не туда заехал. Увидит он, что такое Аграфена Петровна.
     Или он забыл, молокососишка, что я полковница, что у меня отец был статский советник,
     имел Анну с брильянтами на шее? Сама Надежда Сергеевна, превосходительная, да и та
     имеет ко мне особенное уважение. Других чиновников жены и порога-то ее не нюхали; а
     он мальчишка! - некогда, изволите видеть, ему портрета моего списать. Послушан, Осип
     Ильич, как я разузнаю все аккуратно, так ты при случае, как пойдешь к генералу по делам,
     разговорившись, и вверни словцо: "Усердие-де мое известно вашему превосходительству:
     вот уже более двадцати лет, как хожу по вашим делам, питаю, дескать, к вам
     неограниченную привязанность, что ваша-де фамилия дороже мне, чем... ну понимаешь?..
     Слышал стороною, что Софья Николаевна списывает с себя портретец, видно сюрпризом
     вам, сама-де ходит на самый чердак в мастерскую к живописцу..." Знаешь, умненько этак,
     чтобы он не рассердился, да с покорностию; мина-то чтоб была несколько печальная...
     - Знаю, знаю, матушка! В мои лета и дослужившись до такого чина, не учиться
     стать этому. Прилично ли только это будет, Аграфена Петровна? а?
     - Еще бы нет! А там увидишь, какое это на его действие произведет, да, может, тут
     же и грянешь, что живописец этот человек молодой, что хоть его и рекомендовала,
     дескать, моя жена вашей супруге месяцев с восемь назад тому, - но теперь сама
     раскаивается, что он-де поведения нетрезвого, замечен в разных шалостях, что хоть он и
     живет с матерью, но мать поблажает его во всем, оттого-де они в самом бедном
     состоянии.
     - Тут нужна большая деликатность, большое уменье; дело весьма щекотливое.
     - В том-то и речь... Ах, если бы я на твоем месте!
     - Да уж и я не ударю себя лицом в грязь, поверьте, Аграфена Петровна!
     - А что ж твоя награда-то засела? долго ли это будет? Ведь ты можешь попросить
     его, чтобы он за тебя похлопотал у директора. Скоро и денежные награды раздавать
     будут!
     - Точно, скоро, скоро. - Осип Ильич понюхал табаку. - Да; но неужли ж обойдут?..
     Странно! отчего это я сегодня позабыл смочить табак: пыль, совершенная пыль, в нос так
     и бросается.
     При сем Осип Ильич чихнул так громко, что Аграфена Петровна вздрогнула.
     - Тьфу, бес! он и чихать-то по-человечески не умеет. Вы меня совсем перепугали,
     Осип Ильич!
     Аграфена Петровна, кажется, располагала не ограничить своего гнева одною этой
     фразою, но в ту минуту, к счастию Осипа Ильича, вошла в комнату, расшаркиваясь и
     покашливая, улыбка, в вицмундире.
     - А! Ласточкин! - воскликнули в одно слово Аграфена Петровна и Осип Ильич.
     - Что скажешь, любезный? - продолжал последний начальническим тоном.
     - Ничего, ничего-с, Аграфена Петровна; так зашел, гулял-с.
     - И зашел очень кстати, - прошептала Аграфена Петровна. - Что новенького? -
     заговорила она громко, обращаясь к улыбке.
     - Все по-старому, ничего-с, обыкновенно все так идет, как шло-с.
     - Ну что стоишь? положи, брат, шляпу.
     - Я на минутку-с зашел только проведать о вашем здоровье-с и об Аграфене
     Петровне-с.
     - Да что, я думаю, и чай? Скоро и семь? Эй, Машка! поставь самовар. Останься у
     нас чай пить.
     - Чувствительнейше благодарю-с, Аграфена Петровна, нельзя-с: есть кой-какие
     делишки.
     - Ну какие там у тебя делишки! Оставайся. Улыбка повиновалась и, покашливая,
     села.
     - Что Анна Афанасьевна? Давно ты у нее был?
     - Третьего-с дни только из Гостиного пришла, а я в дверь-с: купила шелковой
     материи по четыре рубли аршин пюсового цвета с отливом; холстинки-с для дочери; да
     платочек, так не самой большой, розовый-с.
     - Видно, есть чем жить, Осип Ильич, не по-нашему! Только и слышу, что в
     Гостиный ходит - по четыре рубли аршин материи себе покупает! Видно, побочные есть
     доходцы: с одним жалованьем-то не нафинтишь много. Ну, а муж?
     - Не совсем доволен был-с, упрекал, что дорого, мало торгуется-с.
     - Старый дурак женился и такую волю дал, что смотреть противно, и поделом ему.
     Она ему даст себя знать. А экзекуторша что?
     - Антон Михайлович дрожки заказал ей круглые-с, вроде маленькой колясочки-с, с
     крышкой от дождя, и к лошади приценяется-с, рассказывал об этом прошедший раз в
     департаменте-с.
     - Завтра доклад, - поморщиваясь, начал Осип Ильич. - Что, брат, переписал то
     отношение, о взыскании?..
     - Готово-с, утром предоставлю.
     - Полно, Осип Ильич, об отношениях ваших: и в присутствии успеете
     наговориться. Слава богу, много есть времени... Нет ли чего-нибудь еще новенького?
     - Чиновник, который недавно определился к нам-с, без жалованья-с, - изволили
     слышать? - из ученых, в университете обучался и собственный экипаж имеет...
     - Знаю, знаю.
     - Так он вчерашнего числа приехал в департамент позже одиннадцати часов и, с
     позволения сказать, в клетчатых брюках, в таких вот, что простые женщины на
     передниках носят, пресмешные-с!
     - Вишь, какой барчонок! Послушай-ка, Елисей Федотович! - Аграфена Петровна
     встала, взяла за руку улыбку в вицмундире и отвела в сторону.
     - Знаешь ты Средневского?
     - Никак нет-с. Что это, чиновник?
     - Какой чиновник! Живописец.
     - Никогда не встречался-с!
     - Тем лучше. На днях утром отправься к нему как ни в чем не бывал; скажешь, что
     наслышался о нем, желаешь-де списать с себя портрет, - да смотри, ни слова о нас!
     Слышишь ли? Сохрани боже, чтобы ни малейшего подозрения не было, что мы тебя
     подослали... Покуда будешь с ним говорить о цене, о том, о сем, а сам незаметно, знаешь,
     и осматривай все. Он живет с старухой матерью, но нет ли еще кого в комнате, не сидит
     ли тут барышня, этакая черномазенькая, и как с ней обращается живописец и мать его, и
     как барышня эта смотрит на живописца... Все подметь, прислушивайся также, что они
     говорят, уши-то навостри да смотри в оба.
     - Хорошо-с, Аграфена Петровна; а кто эта барышня? смею спросить.
     - Тебе до этого дела никакого нет. Исполняй только, что велят.
     - Слушаю-с.
     - Да смотри, все со всеми подробностями и ту же секунду перескажи мне.
     - Больше ничего-с?
     - Ничего.
     - А насчет портрета, так это для шутки-с?
     - Разумеется. Это только, чтоб иметь претекст взойти к нему; скажешь, что
     подумаешь, после зайдешь... мало ли что можно сказать!
     - Извольте, с великим удовольствием-с.
     - Да смотри, осторожней... Выпей еще чашку чая, да сухариков-то возьми... А об
     этом, что я говорила, никому ни гу-гу.
     - Будьте спокойны, что касается по части скромности-с...
     - То-то, а уж и я тебя не забуду.
     Улыбка низко поклонилась.
     "Ох, смерть хочется мне понасолитъ этому молокососу! - думала Аграфена
     Петровна, - пренебрегает чиновниками! живописишка, пачкун, дрянь! Высоко голову
     занес, пригнуть надо: если бы его проучить хорошенько... вот славно бы! Узнал бы,
     голубчик, что значит не хотеть списать портрета с Аграфены Петровны".
     "Совершенно запутанное обстоятельство! - думала улыбка, - какая-то барышня,
     живописец, старушка, донести обо всем... А впрочем, мне что до этого! Видно, Аграфена
     Петровна знает, в чем дело. Исполняй, что велят, да и баста! Ведь она сказала, что меня не
     забудет!! А Осипа Ильича ведь она держит в ежовых рукавицах!"
     Осип Ильич думал: "Какими бы это средствами поскорее дослужиться до
     действительного статского советника?"
     ГЛАВА V
     Не то благо, что делает счастливым, но то делает
     счастливым, что благо.
     Фихте.
     Чиновница Теребеньина была права. Софья всякое утро просиживала по нескольку
     часов у старушки Средневской, строго исполняя совет Карла Ивановича, который,
     несмотря ни на какую погоду, непременно всякое утро советовал ей ходить гулять.
     Надежда Сергеевна, говорят, была очень довольна продолжительными прогулками своей
     дочери, тем более, что Карл Иванович аккуратно всякое утро посещал ее по долгу
     доктора. Обращение Надежды Сергеевны с дочерью сделалось с этого времени заметно
     лучше.
     Софья оживала. Мать живописца так любила ее! Старушка часто говаривала ей с
     этим пленительным простосердечием простой женщины, у которой - что на уме, то и на
     языке: "Родная моя, вот как ты да мой Саша со мною, так, право, мне и ничего не
     надобно".
     И она не замечала, что на лице Софьи выступала краска от этих слов; ей и не
     приходило в голову, что тут есть от чего краснеть молодой девушке.
     Чиновница Теребеньина была права: старушка, точно, говорила Софье Николаевне
     ты, и если бы еще знала Аграфена Петровна или Осип Ильич, что об этом сама Софья
     просила ее! Чепчик с кружевами и манишка, точно, были подарены ею Палагее
     Семеновне; но Аграфена Петровна, по свойственной ей привычке украшать рассказ,
     прибавила, что этот чепчик куплен на Невском в магазине, хотя он сделан был, как и
     манишка, собственными руками Софьи. Она шила эти вещи по ночам, и то еще со
     страхом, чтобы об этом не узнала мать ее. Что же касается до подаренного ею ситца, то
     это принадлежало также к украшению рассказа почтенной чиновницы. Надобно было
     видеть восторг старушки, когда Софья отдавала ей свои подарки и сказала, что это ее
     труды.
     - Вот, Саша! - говорила старушка сквозь слезы, - порадуйся, друг мой! вот бог дал
     мне на старости кормилицу. Он, милосердый, даст и тебе счастье, моя родная, -
     продолжала она, обращаясь к Софье, - за то, что ты так утешаешь старуху, что ты не
     гнушаешься бедными.
     И Софья в эту минуту, точно, была вполне счастлива. - Да какая ты рукодельница,
     моя матушка! Посмотри-ка, Саша, а? (старушка рассматривала свой чепец). Какой
     нарядный! В воскресенье же обновлю его к обедне.
     Все это происходило чрез два месяца после описанного нами первого дня
     знакомства Софьи с Палагеей Семеновной.
     Между тем Александр трудился над своей Ревеккой. Картина его шла чрезвычайно
     удачно; он был весел, как дитя, отказался от выгодных заказов, для того чтобы посвятить
     все время на свою любимую картину. Старушка кой-как перебивалась: она получила за
     треть свой пенсион, и у нее оставались еще деньги, вырученные Александром за портрет
     какой-то сорокалетней барыни с розой в руке, писанной им в последнее время.
     Еще раз чиновница Теребеньина была права: Александр писал свою картину в
     присутствии Софьи. Софья, казалось, уже принадлежала к их семейству; без нее было
     скучно старушке: так она привыкла к ней в самое короткое время. Если день или два ее не
     было, Палагея Семеновна тосковала; покачивая головой, она беспрестанно говорила: "Что
     это сделалось с моею Софьею Николаевною? сколько времени не видать ее! не занемогла
     ли она, моя голубушка? Сохрани бог!.." Александр тоже в тот день, когда не приходила
     Софья, был сам не свой; он чувствовал себя в нерасположении, хотел задумываться и
     ничего не думал, как будто вдохновение его непосредственно зависело от ее
     присутствия... Случилось, что ее не было дня три; на третий день Александр, облокотясь
     на руки головою, сидел у стола, в состоянии совершенного бездействия; он несколько раз
     принимался за кисть, но тотчас же бросал ее и опять впадал в тяжелое и мучительное
     бездумье: никогда тоска так не давила его.
     Он взял книгу, отвернул переплет и с полчаса просмотрел на заглавный лист.
     Книга закрылась сама собою. Так прошел целый день.
     "Что со мною делается? - подумал он. - Неужели мне так скучно, потому что я
     давно не видал ее? Разве ее присутствие становится для меня необходимостию?"
     Он вздрогнул, до того испугался этой мысли. "Какой вздор! - говорил он самому
     себе, - разве это в первый раз со мною?.. Выдаются иногда такие несчастные дни - без
     всякой причины тяжело и грустно... Но если она больна? Опять об ней! да что же мне за
     дело до ее болезни?"
     И он старался смеяться над самим собою.
     Но когда, на четвертый день, он увидел Софью, сердце его внятно заговорило, что
     она очень не чужда ему, и это убеждение увеличивалось по мере того, как он узнавал ее.
     Однажды, разговорясь с старушкою о своих детских воспоминаниях, она невольно
     перенеслась мыслию в то блаженное для нее время, которое провела она в деревне.
     - Мне там было легко и свободно, - говорила она, - то были самые счастливые дни в
     моей жизни. Я так живо помню все это... Когда мы приехали в деревню, после долгой
     дороги, и когда я взошла в ту комнату, которую мне назначили, - поверите ли? - я
     запрыгала от радости, я беспрестанно повторяла: как весело! В комнате моей, кроме
     дивана, двух стульев и старинного круглого зеркала, не было никакой мебели; но эта
     комната, не знаю почему, мне очень понравилась. Долго я не могла заснуть, мне хотелось
     поскорее утра; несколько раз вскакивала я с постели и подбегала к окну, но ничего не
     могла рассмотреть. Утомленная дорогой, я проснулась довольно поздно; горничная моя
     отворила окно, и ветви сирени, акации и жимолости, густо разросшиеся возле и
     прислоненные к стеклу, вдруг ворвались в мою комнату. На меня так приятно пахнул
     свежий воздух, смешанный с ароматом цветов. О, это было чудесное июньское утро - в
     Петербурге нет таких! Сирени были в полном цвету, роскошно качаясь на ветках,
     колыхаемых утренним ветерком, и отражаясь в зеркале, которое висело против окна. Я
     соскочила с постели, чтобы сорвать цветок сирени, несколько минут впивала в себя запах,
     потом начала вглядываться в ее красивые формы и искать счастья. Вы не можете себе
     представить моей радости, когда я отыскала лепесток о шести листочках: я начала
     прыгать, как сумасшедшая, целовала лепесток и кричала горничной моей: "Посмотри,
     посмотри, какое счастие нашла я!" С тех пор я уж не искала счастья в сирени!.. Когда я
     оделась и вышла из своей комнаты, мне сказали, что маменька дожидается меня на
     террасе, что там приготовлен чай. То, что все наши люди называли террасой, была, в
     самом деле, длинная галерея, выходившая в сад. В середине ее был спуск на дорожку сада,
     полузаросшую травой. Эта дорожка шла прямо по небольшой площадке и вдруг упадала
     вниз, исчезая в разросшихся под горой кустах ракитника, а там, за этими кустами... о, я
     никогда не забуду моего восторга! - там была река, такая чудесная, точно наша Нева. Как
     игриво разливалась она на просторе и как красиво ее струи золотились солнечными
     лучами! Так это-то Кама!.. Ах, как здесь хорошо! - думала я. Маменька не обращала
     внимания на мою восторженность, отдавая различные приказания управителю. Не допив
     чая, я сбежала вниз по дорожке, раздвинула своею рукою густые ветви ракитника, и струя
     воды плеснула к ногам моим; я отсторонилась, обернулась назад, посмотрела вверх - и
     передо мною из густой рощи дубов и кленов красиво возвышался старинный
     двухэтажный дом наш, с длинным балконом наверху. Это была очаровательная картина!
     Долго любовалась я видами, глядя то на Каму, то на крутой берег ее, по которому так
     роскошно и живописно разрослись вековые деревья. Я была поражена дикою прелестию
     этой местности. Никогда мне не было так приятно; в первый раз в жизни я почувствовала
     таинственное сродство человека с природою. Вышед из задумчивости, я вдруг с
     резвостию десятилетней девочки взбежала на гору и пошла по едва заметной тропинке.
     Тропинка эта так узорчато вилась между деревьями, что голова моя начала кружиться. Я
     сделала еще несколько шагов и очутилась на краю крутого оврага; я прислонилась к
     первому дереву, чтоб отдохнуть. Деревья спускались в овраг в живописном беспорядке, и
     одно из них росло у самой окраины, совершенно горизонтально к земле, касаясь своею
     вершиною другой стороны оврага. Это был мостик, живописно брошенный природою. Я
     отдохнула. Прямо против того места, где остановилась я, за оврагом, на небольшом
     возвышении, чернелась старая, некрашеная деревенская церковь. На дороге мне часто
     попадались такие церкви, и я не могу передать вам того странного впечатления, какое они
     производили на меня. С храмом божиим прежде в моих понятиях неразлучно соединялась
     идея великолепия, и когда я увидела в первый раз простую деревенскую церковь, без
     всяких украшений, уединенно стоящую в поле, поодаль деревни, а за нею кладбище, с
     красными и черными крестами, - у меня сжалось сердце; мне стало грустно, но это была
     грусть приятная, какое-то унылое спокойствие. И в этот раз со мною сделалось то же
     самое. Прислонясь к дереву, я не сводила глаз с этой церкви. Что-то таинственное
     показалось мне в этом отсутствии наружной пышности здания. Почерневшие от времени
     доски, покрытые мхом, местами поросшие травою, и маленькое деревцо, выросшее у
     самого карниза колокольни, - все это мне показалось лучше мрамора, узорчатых
     капителей и колонн греческого храма. В скромной простоте этой старинной деревенской
     церкви, об украшении которой заботились не люди, а природа, я видела глубокое
     значение. Наглядясь на эту церковь, я тихо пошла назад, но еще раз невольно обернулась,
     чтобы взглянуть на нее. Никогда не забуду я этого утра; мне было так весело, что только
     одна мысль не нарушить чем-нибудь этот сон счастия, эту гармонию души моей, изредка
     заставляла меня вздрагивать. И я боялась встречи, я не хотела идти в дом, я чувствовала,
     что если бы кто-нибудь увидел меня в эту минуту - один взгляд, один звук голоса
     расстроил бы все, отвеял бы от меня это отрадное спокойствие... Быть одной - вот что мне
     было нужно, и я долго, долго ходила одна. Только шелест моего платья да колебание
     листьев напоминали мне, что я живу, - так это чудное состояние моего духа было похоже
     на отсутствие жизни. Вечером я сидела на галерее и смотрела на Каму, - она была
     подернута румянцем зари. Направо от меня густые деревья чернелись на золотом поле
     неба, а там, за Камою, развертывалась неопределенная даль. Чувство бесконечного - это
     дивное чувство я ощутила в первый раз. Как жалки показались мне эти люди, которые
     находят все счастье жизни в бестолковой и удушливой светской суетности. "Они далеки
     от бога, - подумала я, - потому что они бесчувственны к природе". Я долго сидела на этой
     галерее, долго смотрела на розовую зыбь реки... Уже она начинала бледнеть, уже синее
     становилась отдаленность, лес почернел совершенно, вода перестала дышать и застыла
     гладким свинцом. Я молилась...
     Что совершалось в душе художника в эту минуту, когда говорила она?
     Он стоял, скрестив на груди руки и не отводя глаз от нее. Как бы хотелось ему
     слова ее превратить в краски, рассказ ее перенести на полотно! Это была бы чудесная
     картина, думал он... Сумрак объял все - и воды, и лес, и неизмеримое пространство
     полей... На картине нет людей, только одна она - эта девушка, благоговейно созерцающая
     необъятное величие творца в творении...
     - Уж мастерица рассказывать, - сказала старушка, приподнимаясь со стула и смотря
     на своего сына, - нечего говорить - мастерица! Словно соловей поет. Постой-ка, матушка,
     вот я схожу на кухню, и ту же минуточку возвращусь к тебе.
     Старушка вышла. Они остались вдвоем. Это было в первый раз. Минуту они оба
     молчали, потом она оборотилась к нему.
     - Что, вы скоро окончите вашу картину? - спросила она его робким голосом.
     - Не знаю, право; может быть, недели через две, через три.
     Она подошла к станку.
     - Вы мне позволите посмотреть?..
     Александр вдруг изменился в лице при этом вопросе, - она еще не видала
     оконченным лицо Ревекки.
     Он стоял перед нею, как преступник, потупив голову и не смея взглянуть на нее.
     Долго и пристально смотрела девушка на это полотно, чародейно одушевлявшееся
     под перстами его, и вдруг, может быть, узнав себя в Ревекке, как будто испуганная этой
     мыслию, вздрогнула и оборотилась к нему... Ни он, ни она не сказали ни слова, но он и
     она поняли друг друга.
     - Я не мог выразить в этом лице того, что хотел, - решился наконец заметить он. -
     Горе иметь посредственное дарование! лучше быть простым ремесленником.
     "Таково сомнение гения, - подумала она, - так сомневался и Корреджио".
     - Я не могу дать жизни этим глазам, - продолжал он после минуты задумчивости, -
     посмотрите, они не говорят так, как те глаза, которые я видел, не теплятся чувством, как
     они.
     Он ждал ответа и решился взглянуть на нее. Ответа не было, и, кроме тяжкой
     грусти, ничего не выражало лицо ее. Она отошла от станка и прислонилась к стене. Тогда
     кто-то постучался у дверей в прихожей, она вздрогнула. В комнату вошел, низко
     раскланиваясь, какой-то человек в вицмундире, с зеленоватыми крошечными глазками,
     которые двигались с удивительною быстротою из стороны в сторону.
     - Вы господин Средневский-с, живописец? - спросил он, обращаясь к Александру и
     улыбаясь.
     - Я. Что вам угодно?
     - Извините-с, что вас обеспокоил, - имею желание списать с себя портрет, то есть
     не собственно для себя, а так, единственно по просьбе одной моей знакомой девицы.
     Пристает все ко мне: спишите, говорит, портрет с себя. Видно, желает иметь вроде
     сувенира, что ли-с, уж не могу вам достоверно сказать. Вас мне рекомендовали с весьма
     отличной стороны-с.
     Тут глаза чиновника встретились с глазами Софьи - и он заикнулся.
     - У меня нет времени исполнить ваше желание, - говорил Александр, невольно
     улыбаясь и выпроваживая его от себя самым учтивым образом, - обратитесь к кому- нибудь другому.
     - Очень хорошо-с, не взыщите, что помешал-с, что... - Он еще раз искоса посмотрел
     на Софью и начал пятиться к двери, озираясь между тем кругом и заглядывая на картину.
     - Эта картина не кончена, ее нельзя смотреть! - вскрикнул Александр, взяв
     чиновника за руку и отводя его от станка.
     - Ах, извините-с! А какая она большая, должно быть-с что-нибудь в роде
     "Последнего дня Помпеи". Мое почтение-с!
     - Прощайте. - И Александр с досадой захлопнул за ним дверь.
     Она все стояла на том же месте, прислонясь к стене. Когда он подошел к ней, она
     сказала:
     - Я здесь одна. Где же ваша матушка?
     Она хотела сказать: "Я не должна быть здесь одна с вами", - но в эту минуту вошла
     старушка, кашляя и извиняясь, что захлопоталась на кухне.
     В то же утро Аграфена Петровна знала о том, что черномазенькая барышня была в
     гостях у Палагеи Семеновны и сидела одна с ее сыном. "Вероятно, у них было
     решительное любовное объяснение, - подумала она. - Хорошо! теперь вы оба, голубчики,
     в моих руках!"
     ГЛАВА VI
     Художник! Как я не люблю этого слова. Ну, что это
     такое? Другое дело - барин, вот это слово что-нибудь да
     значит!
     Из разговора барыни.
     - От материнского сердца ничего не укроется; поверь ты мне, я очень хорошо вижу,
     что ты неспроста так печалишься. У тебя есть что-то на душе. Картина твоя, кажись,
     кончена; все художники не нахвалятся ею, просят у тебя позволения ее выставить,
     говорят, что ты выручишь за нее хорошие деньги. Чего бы лучше? С помощию божьею
     мы устроим наши делишки. Уж после этого тебе не нужно будет покровительства какой- нибудь Аграфены Петровны! - Так говорила однажды Палагея Семеновна сыну, который
     стоял в раздумье перед своею оконченною Ревеккою.
     - Нет, я не отдам этой картины, матушка! Пусть люди засыплют меня грудами
     денег, я не отдам ее и за эти груды! К чему мне будет блеск их золота, когда они у меня
     отнимут ее? Нет, я не могу, я не расстанусь с нею ни за что в свете. Вам, может быть, это
     кажется странным? Но тут, право, нет ничего странного. Художнику тяжело разлучаться с
     своим созданием, с этим созданием, которое он лелеял и дни и ночи, с мыслию о котором
     засыпал и просыпался, которое сроднилось с ним, сжилось с его существованием, которое
     составляет часть его самого, - разлучиться и навсегда! Поэт - другое дело. О, в этом
     случае он гораздо счастливее художника: его творение всегда с ним! Вы понимаете меня?
     Я выменяю эту картину на деньги и не увижу ее более.
     - Ну, конечно, если тебе так тяжело расстаться со своею картиною, то оставь ее при
     себе: спокойствие дороже денег. Видеть тебя, друг мой, веселым и счастливым - в этом
     все мое счастие. Но ты еще не продал картины, а уж ходишь такой скучный, не пьешь, не
     ешь ничего. Ах ты, господи! что это с тобою сделалось? Будь откровенен со своею
     матерью. У тебя никого нет, кроме меня, а вместе и горевать легче, голубчик мой! Боюсь я
     подумать, не любовишка ли сокрушает тебя! Дело известное, молодой человек, - еще в


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ]

/ Полные произведения / Панаев И.И. / Дочь чиновного человека


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis