Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Паустовский К.Г. / Золотая роза

Золотая роза [2/13]

  Скачать полное произведение

    Такова была жизнь человека, слившего воедино два великих призвания.
    
    
     По неистовой преданности своему делу у Мультатули был собрат, тоже голландец и его современник - художник Винсент Ван-Гог.
     Трудно найти пример большего отречения от себя во имя искусства, чем жизнь Ван-Гога. Он мечтал создать во Франции "братство художников" - своего рода коммуну, где ничто не отрывало бы их от служения живописи.
     Ван-Гог много перестрадал Он опустился на самое дно человеческого отчаяния в своих "Едоках картофеля" и "Прогулке заключенных". Он считал, что дело художника - противостоять страданию всеми силами, всем талантом.
     Дело художника рождать радость. И он создавал ее теми средствами, какими владел сильнее всего, - красками.
     На своих холстах он преобразил землю. Он как бы промыл ее чудотворной водой, и она осветилась красками такой яркости и густоты, что каждое старое дерево превратилось в произведение скульптуры, а каждое клеверное поле - в солнечный свет, воплощенный во множестве скромных цветочных венчиков.
     Он остановил своей волей непрерывную смену красок, для того чтобы мы могли проникнуться их красотой.
     Разве можно утверждать после этого, что Ван-Гог был равнодушен к человеку? Он подарил ему лучшее, чем обладал, - свою способность жить на земле, сияющей всеми возможными цветами и всеми их тончайшими переливами.
     Он был нищ, горд и непрактичен. Он делился последним куском с бездомными и хорошо знал на собственной шкуре, что значит социальная несправедливость Он пренебрегал дешевым успехом.
     Конечно, он не был борцом. Героизм его заключался в фанатической вере в прекрасное будущее людей труда - пахарей и рабочих, поэтов и ученых. Он не мог быть борцом, но он хотел внести и внес свою долю в сокровищницу будущего - свои картины, воспевающие землю.
     Из всех видов этой красоты Ван-Гог выбрал только один цвет. Его всегда поражало свойство природы к безошибочному соотношению красок, неисчислимое множество их переходов, та раскраска земли, которая все время меняется, но одинаково хороша во все времена года и под всеми широтами.
     Пора восстановить справедливость по отношению к Ван-Гогу, к таким художникам, как Врубель, Борисов-Мусатов, Гоген, и многим другим.
     Нам нужно все, что обогащает внутренний мир человека социалистического общества, все, что возвышает его эмоциональную жизнь Неужели нужно доказывать эту прописную истину?!
     По существу, мы должны быть владетелями искусства всех времен и всех стран. Мы должны изгнать из своей страны ханжей, озлобленных против красоты за то, что она существует независимо от их воли.
     Прошу извинить меня за эти отступления из области литературы в живопись. Я считаю, что все виды искусства помогают писателю в усовершенствовании мастерства. Но об этом будет особый разговор.
    
    
     Нельзя терять чувство призвания Его не заменить ни трезвым расчетом, ни литературным опытом.
     В правильном понимании писательского призвания совершенно нет тех качеств, какие ему стараются приписать дешевые скептики, - ни ложного пафоса, ни напыщенного сознания писателем своей исключительной роли.
     Пришвин был человеком безусловного писательского призвания. Он подчинил ему жизнь Но он же и сказал замечательные слова, что "величайшее счастье писателя - не считать себя особенным, одиноким, а быть таким, как все люди".
    
    
     ЦВЕТЫ ИЗ СТРУЖЕК
    
     Часто я спрашиваю себя, когда думаю о занятии литературой: когда же это началось? И как это вообще начинается? Что впервые заставляет человека взять в руки перо, чтобы не выпускать его до конца жизни?
     Труднее всего вспоминать, когда это началось Очевидно, писательство возникает в человеке, как душевное состояние, гораздо раньше, чем он начинает исписывать стопы бумаги. Возникает еще в юности, а может быть, и в детстве.
     В детстве и юности мир существует для нас в ином качестве, чем в зрелые годы. В детстве горячее солнце, гуще трава, обильнее дожди, темнее небо и смертельно интересен каждый человек.
     Для детей каждый взрослый кажется существом немного таинственным - будь это плотник с набором фуганков, пахнущих стружкой, или ученый, знающий, почему трава окрашена в зеленый цвет.
     Поэтическое восприятие жизни, всего окружающего нас - величайший дар, доставшийся нам от детства.
     Если человек не растеряет этот дар на протяжении долгих трезвых лет, то он поэт или писатель. В конце концов, разница между ними невелика.
     Ощущение жизни как непрерывной новизны - вот та плодородная почва, на которой расцветает и созревает искусство.
     Когда я был гимназистом, я, конечно, писал стихи, такое множество стихов, что за месяц исписывал толстую общую тетрадь.
     Стихи были плохие - пышные, нарядные и, как мне тогда казалось, довольно красивые.
     Сейчас я забыл эти стихи. Помню только отдельные строфы. Например, такие:
     О, срывайте цветы на поникших стеблях!
     Тихо падает дождь на полях.
     И в края, где горит дымно-алый осенний закат,
     Пожелтелые листья летят...
    
     Но это еще милость. Чем дальше, тем больше я нагромождал в стихах всяческие, даже бессмысленные, красивости:
    
     И опалами блещет печаль о любимом Саади
     На страницах медлительных дней.
    
     Почему печаль "блещет опалами" - этого ни тогда, ни сейчас я объяснить не могу. Просто меня увлекало самое звучание слов. Я не думал о смысле.
     Больше всего я писал стихов о море. В ту пору я его почти не знал.
     Это не было определенное море - не Черное, не Балтийское и Средиземное, а праздничное "море вообще". Оно соединяло все разнообразие красок, все преувеличения, всю безудержную романтику, лишенную подлинных людей, времени и реального географического пространства. Тогда эта романтика окружала в моих глазах земной шар, подобно плотной атмосфере.
     Это было пенистое, веселое море - родина крылатых кораблей и отважных мореплавателей. Изумрудами горели на его берегах маяки. В портах ключом бурлила беззаботная жизнь. Смуглые женщины неслыханной прелести были ввергнуты по моей авторской воле в кипение жестоких страстей.
     Правда, с годами мои стихи делались менее нарядными. Из них постепенно начала выветриваться экзотика.
     Но, честно говоря, детские и юношеские годы никогда не обходятся без экзотики, будь это экзотика тропических стран или гражданской войны.
     Экзотика придает жизни ту долю необыкновенности, которая необходима каждому юному и впечатлительному существу.
     Дидро был прав, когда говорил, что искусство заключается в том, чтобы найти необыкновенное в обыкновенном и обыкновенное в необыкновенном.
     Во всяком случае я не проклинаю детское свое увлечение экзотикой.
     Кто в детстве не осаждал старинные замки, не погибал на корабле с изодранными в клочья парусами у берегов Магелланова пролива или Новой Земли, не мчался в тачанке вместе с Чапаевым по зауральским степям, не искал сокровища, так ловко запрятанные Стивенсоном на таинственном острове, не слышал шума знамен в Бородинском бою или не помогал Маугли в непролазных дебрях Индостана?
     Я часто живу в деревне и присматриваюсь к играм колхозных детей. В них всегда присутствует экзотика океанских плаваний на плотах (по мелкому озеру с неблагозвучным названием "Телячье"), полетов на звезды или открытия таинственных стран. Соседскими детьми была, например, открыта в лугах неведомая страна. Они назвали ее "Лукоморьем". Это было озеро со множеством заливов, до того заросшее кугой, что только на самой его середине блестело оконце воды.
     Экзотика, конечно, не исчезла из моего сознания сразу. Она долго держалась, как держится стойкий запах сирени в садах. Она преображала в моих глазах знакомый, даже надоевший Киев.
     Золото закатов пылало в его садах. За Днепром мигали во мраке молнии. Мне казалось, что там раскинулась неведомая - грозовая и влажная - страна, наполненная бегущим шумом листьев.
     Весна сыпала на город желтоватые цветы каштанов с красными крапинками на лепестках. Их было так много, что во время дождей плотины из опавших цветов задерживали сток дождевой воды и некоторые улицы превращались в мелкие озера.
     А после дождей небо над Киевом светилось, как купол из лунного камня. И с неожиданной силой приходили на память стихи:
    
     Царит весны таинственная сила
     О звездами на челе
     Ты - нежная. Ты счастье мне сулила
     На суетной земле..
    
     С этим временем у меня была связана первая влюбленность - то удивительное состояние, когда почти все девушки казались прекрасными. Любая черта девичества, мелькнувшая на мгновение на улице, в саду, в трамвае, - застенчивый, но внимательный взгляд, запах волос, блеск зубов за полуоткрытыми губами, обнаженное ветром маленькое колено, прикосновение холодных пальцев - все это напоминало, что рано или поздно, но и меня постигнет в жизни любовь. Я был уверен в этом. Так мне хотелось думать, и так я думал.
     Каждая такая встреча была для меня началом непонятной тоски.
     В стихах и неясном волнении прошла большая часть моей бедной и по существу довольно горькой молодости.
     Вскоре я бросил писать стихи. Я понял, что это мишура, цветы из хорошо раскрашенных стружек, сусальная позолота.
     Вместо стихов я написал свой первый рассказ. У него была своя история. О ней я расскажу в следующей главе.
    
    
    
     ПЕРВЫЙ РАССКАЗ
    
     Я возвращался на пароходе по Припяти из местечка Чернобыль в Киев. Лето я прожил под Чернобылем, в запущенном имении отставного генерала Левковича. Мой классный наставник устроил меня в семью Левковича в качестве домашнего учителя. Я должен был подготовить генеральского сынка-балбеса к двум осенним переэкзаменовкам.
     Старый помещичий дом стоял в низине. По вечерам курился вокруг холодный туман. Лягушки надрывались в окрестных болотах, и до головной боли пахло багульником.
     Шалые сыновья Левковича били диких уток из ружей прямо с террасы во время вечернего чая.
     Сам Левкович - тучный, сивоусый, злой, с вытаращенными черными глазами - весь день сидел на террасе в мягком кресле и задыхался от астмы. Изредка он хрипло кричал:
     - Не семья, а шайка бездельников! Кабак! Всех выгоню к чертовой тетке! Лишу наследства!
     Но никто не обращал внимания на его сиплые крики. Имением и домом заправляла его жена - "мадам Левкович" - еще не старая, игривая, но очень скупая женщина. Все лето она проходила в скрипучем корсете.
     Кроме шелопаев сыновей, у Левковича была дочь - девушка лет двадцати. Звали ее "Жанна д'Арк". С утра до ночи она носилась верхом на бешеном караковом жеребце, сидя на нем по-мужски, и разыгрывала из себя демоническую женщину.
     Она любила повторять, чаще всего совершенно бессмысленно, слово "презираю".
     Когда меня знакомили с ней, она протянула мне с коня руку и, глядя в глаза, сказала:
     - Презираю!
     Я не чаял, как вырваться из этой оголтелой семьи, и почувствовал огромное облегчение, когда наконец сел в телегу, на сено, покрытое рядном, и кучер Игнатий Лойола (в семье Левковичей всем давали исторические прозвища), а попросту Игнат, дернул за веревочные вожжи, и мы шагом поплелись в Чернобыль.
     Тишина, стоявшая в низкорослом полесье, встретила нас, как только мы выехали за ворота усадьбы.
     В Чернобыль мы притащились только к закату и заночевали на постоялом дворе. Пароход запаздывал.
     Постоялый двор держал пожилой еврей по фамилии Кушер.
     Он уложил меня спать в маленьком зальце с портретами предков - седобородых старцев в шелковых ермолках и старух в париках и черных кружевных шалях. У всех старух были слезящиеся глаза.
     От кухонной лампочки воняло керосином. Как только я лег на высокую, душную перину, на меня изо всех щелей тучами двинулись клопы.
     Я вскочил, поспешно оделся и вышел на крыльцо. Дом стоял у прибрежного песка. Тускло поблескивала Припять. На берегу штабелями лежали доски.
     Я сел на скамейку на крыльце и поднял воротник гимназической шинели. Ночь была холодная. Меня знобило.
     На ступеньках сидело двое незнакомых людей. В темноте я их не мог разглядеть. Один курил махорку, другой сидел сгорбившись и будто спал. Со двора слышался мощный храп Игнатия Лойолы, - он лег в телеге, на сене, и я теперь завидовал ему.
     - Клопы? - спросил меня высоким голосом человек, куривший махорку.
     Я узнал его по голосу. Это был низенький хмурый еврей в калошах на босу ногу. Когда мы с Игнатием Лойолой приехали, он отворил нам ворота во двор и потребовал за это десять копеек. Я дал ему гривенник. Кушер заметил это и закричал из окна:
     - Марш с моего двора, голота! Тысячу раз тебе повторять!
     Но человек в калошах даже не оглянулся на Кушера. Он подмигнул мне и сказал:
     - Вы слышали? Каждый гривенник жжет ему руки. Таки он подохнет от жадности, попомните мое слово!
     Когда я спросил Кушера, что это за человек, он неохотно ответил:
     - А, Иоська! Помешанный. Ну, я понимаю - если тебе не с чего жить, то по крайности уважай людей. А не смотри на них, как царь Давид со своего трона.
     - За тех клопов, - сказал мне Иоська, затягиваясь, и я увидел щетину у него на щеках, - вы еще заплатите Кушеру добавочные гроши. Раз человек пробивается до богатства, он ничем не побрезгует.
     - Иося! - неожиданно сказал глухим и злым голосом сгорбленный человек. - За что ты загубил Христю? Второй год нету у меня сна...
     - Это ж надо, Никифор, не иметь ни капли разума, чтобы говорить такие поганые слова!-сердито воскликнул Иося. - Я ее загубил?! Пойдите до вашего святого отца Михаила и спросите, кто ее загубил. Или до исправника Сухаренки.
     - Доня моя! -сказал с отчаянием Никифор. - Закатилось мое солнце по-за болотами на веки вечные.
     - Хватит! - прикрикнул на него Иося.
     - Панихиду по ней отслужить - и то не позволяют! - не слушая Иосю, сказал Никифор. - Дойду в Киеве до самого митрополита. Не отстану, пока не помилует.
     - Хватит! - повторил Иося. - За один ее волос я бы продал всю свою паршивую жизнь. А вы говорите!
     Он вдруг заплакал, сдерживаясь и всхлипывая. Оттого, что он сдерживался, из горла у него вырывался слабый писк.
     - Плачь, дурной, - спокойно, даже одобрительно сказал Никифор. - Кабы не то, что Христя тебя любила, мишуреса несчастного, я бы разом кончил с тобой. Взял бы грех на душу.
     - Кончайте! - крикнул Иося. - Пожалуйста! Может, я того и хочу. Мне же лучше гнить в могиле.
     - Дурной ты был и остался дурной, - печально ответил Никифор. - Вот ворочусь из Киева, тогда и кончу тебя, чтобы ты не травил мне сердце. Забедовал я совсем.
     - А на кого вы хату покинули?-спросил Иося, перестав плакать.
     - Ни на кого. Заколотил - и годи! Нужна мне теперь та хата, как мертвому понюшка!
     Я слушал этот непонятный разговор. Над Припятью стеной подымался туман. Сырые доски пахли лекарственно и резко. По местечку нехотя брехал" собаки.
     - Хоть бы знать, когда припрется та чертова макитра, тот пароход! - с досадой сказал Никифор. - Выпили бы мы, Иосиф, косушку. Оно бы на душе и полегчало. Да где ее теперь взять, косушку?
     Я согрелся в шинели и задремал, прислонившись к стене.
     Утром пароход не пришел. Кушер сказал, что он заночевал где-нибудь из-за тумана и беспокоиться нечего - все равно пароход простоит в Чернобыле несколько часов.
     Я напился чаю. Игнатий Лойола уехал.
     От скуки я пошел побродить по местечку. На главной улице были открыты лавчонки. Из них несло селедкой и стиральным мылом. В дверях парикмахерской с висевшей на одном костыле вывеской стоял в халате веснушчатый парикмахер и грыз семечки.
     От нечего делать я зашел побриться. Парикмахер, вздыхая, намылил мне щеки холодной пеной и начал обычный в провинциальных парикмахерских деликатный допрос - кто я и зачем попал в это местечко.
     Вдруг по дощатому тротуару мимо окна промчались, свистя и гримасничая, мальчишки, и знакомый голос Иоськи прокричал:
    
     Не разбужу я песней удалою
     Роскошный сон красавицы моей.
    
     - Лазарь! - крикнул из-за дощатой перегородки женский голос. - Закрой на засов двери! Опять Иоська пьяный. Что ж это делается, боже мой!
     Парикмахер закрыл дверь на засов и задернул занавеску.
     - Как увидит кого в парикмахерской, - объяснил он со вздохом, -так сейчас же зайдет и будет петь, танцевать и плакать.
     - А что с ним? - спросил я.
     Но парикмахер не успел ответить. Из-за перегородки вышла молодая растрепанная женщина с удивленными, блестящими от волнения глазами.
     - Слушайте, клиент! - сказала она. - Во-первых, здравствуйте! А во-вторых, Лазарь ничего не сообразит рассказать, потому что мужчины не в состоянии понять женское сердце. Что?! Не качай головой, Лазарь! Так слушайте и хорошо подумайте про то, что я вам скажу. Чтоб вы знали, на какой ад идет девушка от любви к молодым людям.
     - Маня, - сказал парикмахер, - не увлекайся. Иоська кричал где-то уже в отдалении:
    
     Как умру, так приходите
     На мою могилку.
     Колбасы мне принесите
     Да ханжи бутылку!
    
     - Какой ужас! - сказала Маня. - И это Иоська! Тот Иоська, что должен был учиться на фельдшера в Киеве, сын Песи - самой доброй женщины в Чернобыле. Слава богу, она не дожила до такого позора, Вы понимаете, клиент, как надо женщине полюбить мужчину, чтобы пойти из-за него на пытку!
     - Что ты такое говоришь, Маня! - воскликнул парикмахер. - Клиент же ничего от тебя не поймет.
     - Была у нас ярмарка, - сказала Маня. - На ту ярмарку приехал вдовый лесник Никифор из-под Карпиловки со своей единственной дочерью Христей. Ох, если бы вы ее видели! Вы бы потеряли рассудок! Я вам скажу, - глаза были синие, как то небо, а косы светлые, будто она их мыла в золотой воде. А ласковая! А тонкая, как я не знаю что! Ну, Иоська увидел ее и потерял дар речи. Полюбил. Так в этом, я вам скажу, ничего удивительного я не нахожу. Сам царь, если бы ее встретил, тоже начал бы сохнуть. Удивительно то, что она его полюбила. Вы же его видели? Маленький, как тот мальчик, весь рыжий, голос пискливый, ничего не делает без причуд. Одним словом, кинула Христя отца и пришла до Иоськи в дом. Вы пойдите посмотрите этот дом! Полюбуйтесь! Козе в нем тесно жить, не то что им втроем. Одно только, что чисто. И что же вы скажете - Песя ее приняла, как королевскую принцессу. И Христя жила с Иоськой, как жена, и он был такой веселый, Иоська, - светился, как фонарь. А вы знаете, что это значит, когда еврей живет с православной? Их же нельзя повенчать. Все местечко закудахтало, как сто квочек. Тогда Иоська решил выкреститься и пошел в церковь до отца Михаила. А тот ему говорит: "Раньше следовало бы выкреститься, а потом портить христианскую девушку. Ты сделал навыворот, и теперь без разрешения митрополита я тебя, иерусалимский дворянин, не окрещу". Иоська обозвал его нехорошим словом и ушел. Тогда вмешался наш раввин, наш ребе. Он узнал, что Иоська ходил креститься, и проклял его за это в синагоге до десятого колена. А тут еще приехал Никифор, валялся в ногах у Христи, просил, чтобы вернулась домой. Так она только плакала и ни за что не вернулась. Ну, конечно, мальчишек кто-то подговорил. Они как увидят Христю, так и кричат: "Эй, Христя, кошерная! Хочешь кусочек трефного мяса?" И показывают ей дули. На улице все оглядываются, смотрят ей вслед, смеются. А другой раз кто-нибудь возьмет да и кинет ей в спину из-за забора кусок навоза. Весь дом тети Неси измазали дегтем, вы представляете?
     - Ой, тетя Песя! - вздохнул парикмахер. - Это была женщина!
     - Постой, дай рассказать! - прикрикнула на него Маня. - Раввин позвал до себя тетю Песю и сказал: "Вы развели блуд в своем доме, уважаемая Песя Израилевна. Вы преступили закон. За это я прокляну ваш дом, и Иегова покарает вас, как продажною женщину. Поимейте жалость к своей седой голове". Так вы знаете, что она ему ответила! "Вы не раввин, - сказала она. - Вы городовой! Люди любят друг друга, так какое ваше дело лезть до них со своими жирными от смальца лапами!" Плюнула и ушла. Тогда раввин и ее проклял в синагоге. Вот как у нас умеют мордовать людей. Только вы никому этого не передавайте. Все местечко только и жило, что этим делом. Наконец Иоську и Христю потребовал до себя исправник Сухаренко и сказал: "Тебя, Иоська, за кощунственное оскорбление иерея греко-российской церкви отца Михаила я отдаю под суд. И ты попробуешь у меня каторги. А Христю я силой верну отцу. Даю три дня на размышление. Вы мне взбаламутили весь уезд. Я за вас получу нагоняй от господина губернатора".
     Тут же Сухаренко посадил Иоську в холодную, - говорил потом, что хотел только попугать. И что же случается, как вы думаете? Вы мне не поверите, но Христя умерла от горя. На нее было жалко смотреть. Прямо сердце останавливалось у добрых людей. Она плакала несколько дней, а потом у нее уже и слез не хватило, я глаза высохли, и она ничего не ела. Только просила, чтобы допустили ее до Иоськи. А в самый Иом-Кипур, в судный день, она как уснула вечером, так и не проснулась. И лежала такая белая и счастливаядолжно быть, благодарила бога, что он взял ее от этой паскудной жизни. Зачем ей такая кара, что она полюбила того Иоську? Скажите же мне - зачем?! Нету разве других людей на свете? Иоську Сухаренко тут же выпустил, но он сделался совсем психический и с того дня начал пить и выпрашивать у людей на хлеб.
     - Я б на его месте предпочел умереть, - сказал парикмахер. - Пустил бы себе пулю в лоб.
     - Ой, какие вы храбрецы! - воскликнула Маня. - А как дойдет до дела, так будете обходить смерть за сто верст. Вы же не имеете понятия, как любовь может спалить до пепла женское сердце.
     - Что женское, что мужское сердце, - ответил парикмахер и пожал плечами, - какая разница!
     Из парикмахерской я пошел на постоялый двор. Ни Иоськи, ни Никифора там не было. Кушер сидел в потертом жилете у окна и пил чай. В комнате жужжали жирные мухи.
     Маленький пароход пришел только к вечеру. Он простоял в Чернобыле до ночи. Мне дали место в салоне на облезлом клеенчатом диване.
     Ночью опять нанесло туман. Пароход приткнулся носом к берегу. Так он простоял до позднего утра, пока туман не рассеялся. Никифора я на пароходе не нашел. Должно быть, он запил вместе с Иоськой.
    
    
     Я так подробно рассказал об этом случае потому, что, вернувшись в Киев, тотчас сжег тетради с первыми ранними своими стихами. Без всякой жалости я смотрел, как превращались в пепел изысканные фразы и гибли без возврата "пенные хрустали", "сапфирные небеса", таверны и пляски гитан.
     Отрезвление пришло сразу. Любовь, оказывается, сопровождалась не "томлением умирающих лилий", а комьями навоза. Его бросали в спину прекрасной любящей женщине.
     Думая об этом, я вспомнил слова: "Ужасный век, ужасные сердца", - и решил написать свой первый, как я говорил себе, "настоящий рассказ" о судьбе Христи.
     Я долго мучился над ним и не понимал, почему он выходит у меня вялым и бледным, несмотря на трагическое содержание. Потом я догадался. Во-первых, потому, что рассказ был написан с чужих слов, и, во-вторых, потому, что я увлекся любовью Христи и оставил в стороне изуверский быт местечка.
     Я заново переписал рассказ. Меня самого удивляло, что в него никак "не ложились" изысканные и красивые слова. Он требовал правды и простоты.
     Когда я принес этот свой первый рассказ в редакцию журнала, где раньше печатали мои стихи, редактор сказал:
     - Зря тратили порох, молодой человек. Рассказ напечатать нельзя. За одного исправника нам пропишут кузькину мать. Но вообще рассказ сделан крепко. Принесите нам что-нибудь другое. И подписывайтесь, пожалуйста, только псевдонимом. Вы же гимназист. Вас за это выгонят из гимназии.
     Я забрал рассказ и спрятал его. Только на следующую весну я достал его, прочел и понял еще одно обстоятельство: в рассказе не чувствовалось автора - ни его гнева, ни мыслей, ни преклонения перед любовью Христи.
     Тогда я снова переделал рассказ и отнес его редактору - не для печатания, а для оценки.
     Редактор прочел его при мне, встал, похлопал меня по плечу и сказал только одно слово:
     - Благословляю!
     Так впервые я убедился в том, что главное для писателя - это с наибольшей полнотой и щедростью выразить себя в любой вещи, даже в таком маленьком рассказе, и тем самым выразить свое время и свой народ. В этом выражении себя ничто не должно сдерживать писателя - ни ложный стыд перед читателями, ни страх повторить то, что уже было сказано (но по-иному) другими писателями, ни оглядка на критиков и редактора.
     Во время работы надо забыть обо всем и писать как бы для себя или для самого дорогого человека на свете.
     Нужно дать свободу своему внутреннему миру, открыть для него все шлюзы и вдруг с изумлением увидеть, что в твоем сознании заключено гораздо больше мыслей, чувств и поэтической силы, чем ты предполагал.
     Творческий процесс в самом своем течении приобретает новые качества, усложняется и богатеет.
     Это похоже на весну в природе. Солнечная теплота неизменна. Но она растапливает снег, нагревает воздух, почву и деревья. Земля наполняется шумом, плеском, игрой капель и талых вод - тысячами признаков весны, тогда как, повторяю, солнечная теплота остается неизменной.
     Так и в творчестве. Сознание остается неизменным в своей сущности, но вызывает во время работы вихри, потоки, каскады новых мыслей и образов, ощущений и слов. Поэтому иногда человек сам удивляется тому, что написал.
     Писателем может быть только тот, у кого есть что сказать людям нового, значительного и интересного, тот человек, который видит многое, чего остальные не замечают.
     Что касается меня, то очень скоро я понял, что могу сказать до обидного мало. И что порыв к творчеству может так же легко угаснуть, как он и возник, если оставить его без пищи. Слишком небогат и узок был запас моих житейских наблюдений.
     В то время книга стояла у меня над жизнью, а не жизнь над книгой. Нужно было наполнить себя жизнью до самых краев.
     Поняв это, я совершенно бросил писать - на десять лет - и, как говорил Горький, "ушел в люди", начал скитаться по России, менять профессии и общаться с самыми разными людьми.
     Но это не была искусственно созданная жизнь. Я не был профессиональным наблюдателем или сборщиком фактов.
     Нет! Я просто жил, не стараясь хоть что-нибудь записывать или запоминать для будущих книг.
     Я жил, работал, любил, страдал, надеялся, мечтал, зная только одно, - что рано или поздно, в зрелом возрасте или, может быть, даже в старости, но я начну писать, вовсе не оттого, что я поставил себе такую задачу, а потому, что этого требовало мое существо. И потому, что литература была для меня самым великолепным явлением в мире.
    
    
    
     МОЛНИЯ
    
     Как рождается замысел?
     Почти не бывает двух замыслов, которые бы возникали и развивались одинаково. Очевидно, ответ на вопрос, "как рождается замысел", надо искать не вообще, а в связи с каждым отдельным рассказом, романом или повестью.
     Легче ответить на вопрос, что нужно для того, чтобы замысел появился, или, говоря более сухим языком, чем должно быть обусловлено рождение замысла. Появление его всегда бывает подготовлено внутренним состоянием писателя.
     Возникновение замысла, пожалуй, лучше всего объяснить путем сравнения. Сравнение вносит иногда удивительную ясность в самые сложные вещи.
     Астронома Джинса спросили однажды, каков возраст нашей Земли.
     - Представьте себе, - ответил Джине, - исполинскую гору, хотя бы Эльбрус на Кавказе. И вообразите единственного маленького воробья, который беспечно скачет и клюет эту гору. Так вот, этому воробью, чтобы склевать до основания Эльбрус, понадобится примерно столько же времени, сколько существует Земля.
     Сравнение, которое дало бы понять возникновение замысла, гораздо проще.
     Замысел - это молния. Много дней накапливается над землей электричество. Когда атмосфера насыщена им до предела, белые кучевые облака превращаются в грозные грозовые тучи и в них из густого электрического настоя рождается первая искра - молния.
     Почти тотчас же вслед за молнией на землю обрушивается ливень.
     Замысел, так же как молния, возникает в сознании человека, насыщенном мыслями, чувствами и заметками памяти. Накапливается все это исподволь, медленно, пока не доходит до той степени напряжения, которое требует неизбежного разряда. Тогда весь этот сжатый и еще несколько хаотический мир рождает молнию - замысел.
     Для появления замысла, как и для появления молнии, нужен чаще всего ничтожный толчок.
     Кто знает, будет ли это случайная встреча, запавшее на душу слово, сон, отдаленный голос, свет солнца в капле воды или гудок парохода.
     Толчком может быть все, что существует в мире вокруг нас и в нас самих.
     Лев Толстой увидел сломанный репейник - и вспыхнула молния: появился замысел изумительной повести о Хаджи-Мурате.
     Но если бы Толстой не был на Кавказе, не знал и не слышал о Хаджи-Мурате, то, конечно, репейник не вызвал бы у него этой мысли. Толстой был внутренне подготовлен к этой теме, и только потому репейник дал ему нужную ассоциацию.
     Если молния - замысел, то ливень - это воплощение замысла. Это стройные потоки образов и слов. Это книга.
     Но, в отличие от слепящей молнии, первоначальный замысел зачастую бывает неясным.
     "И даль свободного романа я сквозь магический кристалл еще неясно различал".
     Лишь постепенно он зреет, завладевает умом и сердцем писателя, обдумывается и усложняется. Но это так называемое "вынашивание" замысла происходит совсем не так, как это представляют себе наивные люди. Оно не выражается в том, что писатель сидит, стиснув голову руками, или бродит, одинокий и дикий, выборматывая свои думы.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ]

/ Полные произведения / Паустовский К.Г. / Золотая роза


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis