Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Киплинг Р. / Без благословения церкви

Без благословения церкви [1/2]

  Скачать полное произведение

    Я встретил осень, не прожив весны.
     Все закрома до времени полны:
     Год подарил мне тяжесть урожая
     И, обессилев, облетел, как сад,
     Где не расцвет я видел, а распад.
     И не рассвет сиял мне, а закат:
     Я был бы рад не знать того, что знаю.
     "Горькие воды" 1
     - А если будет девочка?
     - Мой повелитель, этого не может быть. Я столько ночей молилась, я посылала столько даров к святыне шейха Бадла, что я знаю: бог даст нам сына - мальчика, который вырастет и станет мужчиной. Думай об этом и радуйся. Моя мать будет его матерью, пока ко мне не вернутся силы, а мулла Паттанской мечети узнает, под каким созвездием он родился, - дай бог, чтобы он родился в добрый час! - и тогда, и тогда тебе уже не наскучит твоя рабыня.
     - С каких это пор ты стала рабыней, моя царица?
     - С самого начала, - и вот теперь небеса ниспослали мне благословение. Как могла я верить в твою любовь, если знала, что ты купил меня за серебро?
     - Но ведь это было приданое. Я просто дал деньги на приданое твоей матери.
     - И она спрятала их и сидит на них целый день, как наседка. Зачем ты говоришь, что это приданое? Меня, еще девочку, купили, как танцовщицу из Лакхнау.
     - И ты жалеешь об этом?
     - Я жалела раньше; но сегодня я радуюсь. Ведь теперь ты меня никогда не разлюбишь? Ответь мне, мой повелитель!
     - Никогда. Никогда!
     - Даже если тебя полюбят мем-лог, белые женщины одной с тобой крови? Ты ведь знаешь - я всегда смотрю на них, когда они выезжают на вечернюю прогулку: они такие красивые.
     - Что из того? Я видел сотни воздушных шаров; но потом я увидел луну - и все воздушные шары померкли.
     Амира захлопала в ладоши и засмеялась.
     - Ты хорошо говоришь, - сказала она и добавила с царственным видом: - Довольно. Я разрешаю тебе уйти, - если ты хочешь.
     Он не двинулся с места. Он сидел на низком красном лакированном ложе в комнате, где, кроме сине-белой ткани, застилавшей пол, было еще несколько ковриков и целое собрание вышитых подушек и подушечек. У его ног сидела шестнадцатилетняя женщина, в которой для него почти целиком сосредоточилась вселенная. По всем правилам и законам должно было быть как раз наоборот, потому что он был англичанин, а она - дочь бедняка мусульманина: два года назад ее мать, оказавшись без средств к существованию, согласилась продать Амиру, как продала бы ее насильно самому Князю Тьмы, предложи он хорошую цену.
     Джон Холден заключил эту сделку с легким сердцем; но получилось так, что девушка, еще не достигнув расцвета, без остатка заполнила его жизнь. Для нее и для старой ведьмы, ее матери, он снял небольшой, стоявший на отшибе дом, из которого открывался вид на обнесенный кирпичной стеной многолюдный город. И когда во дворе у колодца зацвели золотистые ноготки и Амира окончательно обосновалась на новом месте, устроив все сообразно со своими вкусами, а ее мать перестала ворчать и жаловаться на то, что в кухне ей тесно, что каждый день ходить на рынок далеко и вообще вести хозяйство слишком хлопотно, - Холден вдруг понял, что этот дом стал его родным домом. В его холостяцкую городскую квартиру в любой час дня и ночи мог ввалиться кто угодно, и жить там было неуютно. Здесь же он один имел право переступить порог и войти на женскую половину дома: стоило ему пересечь двор, как тяжелые деревянные ворота запирались на крепкий засов, и он оставался безраздельным господином своих владений, где вместе с ним царила только Амира. И вот теперь оказалось, что в это царство готовится вступить некто третий, чье предполагаемое появление поначалу не вызвало у Холдена восторга. Оно нарушало полноту его счастья. Оно грозило сломать мирный, размеренный порядок жизни в доме, который он привык считать своим. Но Амира была вне себя от радости, и не меньше ликовала ее мать. Ведь любовь мужчины, особенно белого, даже в лучшем случае не отличается постоянством, но - так рассуждали обе женщины - беглянку-любовь могут удержать цепкие ручки ребенка.
     - И тогда, - повторяла Амира, - тогда он и не взглянет в сторону белых женщин. Я ненавижу их - ненавижу их всех!
     - Со временем он все равно вернется к своему народу, - отвечала ей мать, - но, с божьего соизволения, это время придет еще не скоро.
     Холден продолжал сидеть молча; он размышлял о будущем, и мысли эти были невеселы. Двойная жизнь чревата многими осложнениями. Как раз сегодня начальство, проявив завидную проницательность, распорядилось отправить его на две недели в дальний форт - замещать офицера, у которого заболела жена. Передавший этот приказ не нашел ничего лучшего, как добавить бодрым тоном, что Холден - счастливец: он не женат, и руки у него не связаны. Сообщить о своем отъезде он и пришел к Амире.
     - Это нехорошо, - медленно сказала она, - но и не так плохо. При мне моя мать, и со мной ничего не случится, если только я не умру от радости. Поезжай и делай свою работу, и гони прочь тревожные мысли. Когда придет мой срок, я надеюсь... нет, я знаю. И тогда - тогда ты вернешься, и возьмешь его на руки, и будешь любить меня вечно. Твой поезд уходит нынче в полночь, ведь так? Иди же и не отягощай из-за меня свое сердце. Но ты не пробудешь там долго? Ты не станешь задерживаться в пути и разговаривать с белыми женщинами, не знающими стыда? Возвращайся скорее, жизнь моя.
     Холден прошел через двор, чтобы отвязать застоявшуюся у ворот лошадь, и по дороге отдал седому старику сторожу заполненный телеграфный бланк, наказав ему при известных обстоятельствах немедленно послать телеграмму. Больше он ничего сделать не мог и с ночным почтовым отправился в свое вынужденное изгнание - с таким чувством, будто едет на собственные похороны. Там, на месте, он все дни со страхом ждал, что принесут телеграмму, а все ночи напролет ему снилось, что Амира умерла. Вследствие этого свои служебные обязанности он исполнял отнюдь не безупречно, а в обращении с коллегами был далеко не ангелом.
     Две недели прошли, а из дому не было никаких вестей. Тотчас по возвращении Холден, раздираемый беспокойством, вынужден был на целых два часа застрять на обеде в клубе, где до него как сквозь сон доносились чьи-то голоса: ему наперебой объясняли, что, как заместитель, он наконец опозорился и заодно доставил массу радости своим товарищам. Потом, уже ночью, он мчался верхом через город, и сердце его готово было выскочить. На стук в ворота никто не отозвался; Холден повернул было лошадь, чтобы та ударом копыт сбила ворота с петель, но тут как раз появился Пир Хан с фонарем и придержал стремя, пока Холден спешивался.
     - Что слышно? - спросил Холден.
     - Не мне сообщать такие новости, Покровитель Убогих, но... - И старик протянул дрожащую руку ладонью вверх, как человек, принесший добрую весть и по праву ждущий награды.
     Холден бегом пересек двор. Наверху горел свет. Лошадь, привязанная у ворот, заржала, и как бы в ответ из дома донесся тонкий, жалобный звук, от которого у Холдена вся кровь бросилась в голову. Это был новый голос; но он еще не означал, что Амира жива.
     - Кто дома? - крикнул он, стоя на нижней ступеньке узкой каменной лестницы.
     В ответ раздался радостный возглас Амиры, а потом послышался голос ее матери, дрожащий от старости и гордости:
     - Здесь мы, две женщины - и мужчина, твой сын.
     Шагнув через порог, Холден наступил на обнаженный кинжал, который был положен там, чтобы отвратить несчастья, - и клинок переломился под его нетерпеливым каблуком.
     - Аллах велик! - почти пропела Амира из полумрака комнаты. - Ты принял его беды на свою голову.
     - Прекрасно, но как ты, жизнь моей жизни? Женщина, ответь, как твоя дочь?
     - Ребенок родился, и в своей радости она забыла о муках. Ей скоро будет лучше; но говори тихо, - сказала мать.
     - Ты здесь - и скоро мне будет совсем хорошо, - проговорила Амира. - Мой повелитель, ты так долго не приезжал! Какие подарки ты привез мне? Нет, сегодня я припасла для тебя подарок. Посмотри, моя жизнь, посмотри! Ты никогда не видел такого ребенка. Ах, у меня нет даже сил высвободить руку...
     - Лежи спокойно и не разговаривай. Я с тобой, бачари.
     - Ты хорошо говоришь: теперь нас связала крепкая веревка, которую нельзя разорвать. Тебе довольно света? Посмотри: на его коже нет ни пятнышка! Никогда еще не было на свете такого мальчика. Слава аллаху! Из него вырастет ученый человек, пандит, - нет, королевский солдат. А ты, моя жизнь, ты любишь меня так же, как раньше? Ведь я теперь такая худая и слабая. Ответь мне правду.
     - Да. Я люблю тебя так же, как любил всегда, - всем сердцем. Лежи спокойно, мое сокровище, и отдыхай.
     - Тогда не уходи. Сядь рядом - вот так. Мать, господину этого дома нужна подушка. Принеси ее. - Новорожденный чуть заметно пошевелился в объятиях Амиры. - О! - сказала она, и голос ее дрогнул от любви, - этот мальчик - богатырь от рождения. Какой он сильный! Как он толкает меня! Свет не видел ничего подобного! И он наш, наш сын - твой и мой. Положи ему руку на голову; только будь осторожен - ведь он так мал, а мужчины так неуклюжи.
     Стараясь не дышать, одними кончиками пальцев Холден прикоснулся к покрытой пухом головке.
     - Он уже мусульманин, - сказала Амира. - Пока я лежала ночами без сна, я шептала ему на ушко призывы к молитве и повторяла исповедание веры. Чудо, что он родился в пятницу, как и я. Он так мал, но уже умеет хватать пальчиками. Только осторожно, жизнь моя!
     Холден дотронулся до беспомощной крохотной ручки - и она еле ощутимо обхватила его палец. Это прикосновение пронзило его до самого сердца. До сих пор все мысли Холдена были поглощены Амирой. Теперь же он начал осознавать, что в мире появился еще кто-то - только трудно было сразу поверить, что это его собственный сын, такой же человечек, как он сам. И он погрузился в раздумье, сидя рядом с задремавшей Амирой.
     - Уходи, сахиб, - сказала шепотом мать Амиры. - Нехорошо, если она увидит тебя, проснувшись. Ей нужен покой.
     - Я ухожу, - покорно согласился Холден. - Вот деньги. Позаботься о том, чтобы мой сын ни в чем не нуждался и рос здоровым.
     Звон серебра разбудил Амиру.
     - Я не наемная кормилица, - произнесла она слабым голосом. - При чем тут деньги? Неужели из-за них я стану заботиться о нем больше или меньше? Мать, отдай эти деньги назад. Я родила сына моему повелителю.
     Тут силы окончательно покинули ее, и, едва успев договорить, она погрузилась в глубокий сон. Холден, успокоенный, неслышно спустился по лестнице и вышел во двор. Его встретил, прищелкивая языком от удовольствия, старик сторож Пир Хан.
     - Теперь в этом доме есть все, что нужно, - сказал он и без дальнейших объяснений сунул в руки Холдена старую саблю, оставшуюся еще с тех времен, как Пир Хан служил в королевской полиции. Послышалось блеянье козы, привязанной к краю каменного колодца.
     - Две козы, - сказал Пир Хан, - две самых лучших козы. Я купил их за большие деньги; и раз не будет пира по случаю рождения, все мясо достанется мне. Хорошенько рассчитай удар, сахиб! Сабля не очень надежная. Подожди, пока козы перестанут щипать цветы и поднимут голову.
     - Зачем это? - спросил изумленный Холден.
     - Как зачем? Надо принести жертву богам, иначе новорожденный не будет защищен от злой судьбы и может умереть. Покровитель Убогих знает, какие слова полагается говорить.
     Холден и в самом деле заучил когда-то слова жертвенной молитвы, вовсе не думая, что в один прекрасный день ему придется произнести их всерьез. Держа рукоятку сабли, он вдруг снова ощутил слабое пожатие пальчиков ребенка - и страх потерять этого ребенка подступил ему к сердцу.
     - Бей! - сказал Пир Хан. - Когда в мир приходит новая жизнь, за нее надо платить жизнью. Смотри, козы подняли головы. Бей с оттяжкой, сахиб!
     Плохо понимая, что он делает, Холден дважды взмахнул саблей и пробормотал мусульманскую молитву, которая гласит: "Всемогущий! Ты дал мне сына; приношу тебе жизнь за жизнь, голову за голову, кость за кость, волос за волос, кожу за кожу!" Привязанная к изгороди лошадь дернулась и всхрапнула, почуяв запах свежей крови, которая фонтаном брызнула на сапоги Холдена.
     - Хороший удар! - сказал Пир Хан, обтирая клинок. - В тебе погиб великий воин. Иди с легким сердцем, Рожденный Небом. Я твой слуга и слуга твоего сына. Да живет твоя милость тысячу лет... А козье мясо я могу взять себе? - И Пир Хан отошел, довольный, что выгадал на этом событии месячное жалованье.
     Сгущались сумерки; над землей низко стлался туман, Холден вскочил в седло и пустил лошадь рысью. Его переполняла отчаянная радость, вдруг сменявшаяся приливами неясной и, казалось бы, беспредметной нежности. Волны этой нежности охватывали его, подступали к самому горлу, и он ниже нагибался над седлом, пришпоривая лошадь. "В жизни не испытывал ничего подобного, - думал он. - Заеду, пожалуй, в клуб немного рассеяться".
     Бильярдная была полна народу: как раз начиналась игра в пул. Очутившись наконец среди людей, в ярко освещенной комнате, Холден во все горло запел:
     Как был я в Балтиморе, красотку повстречал!
     - В самом деле? - отозвался из угла секретарь клуба. - А не сказала тебе случайно эта красотка, что у тебя сапоги насквозь промокли? Боже правый, да они в крови!
     - Ерунда! - сказал Холден, снимая с подставки свой кий. - Разрешите присоединиться? Это не кровь, а оса. Я ехал по высокой траве. Черт возьми! Сапоги и верно ни на что не похожи!
     Будет дочка - замуж кто-нибудь возьмет,
     Будет сын - служить пойдет в королевский флот!
     В синем мундире - чем не молодец!
     Станет офице-е-ром...
     - Желтый по синему - зеленому играть, - монотонно выкрикнул маркер.
     - "Станет офице-е-ром..." Маркер, у меня зеленое? "Станет офице-е-ром..." - а! скверный удар! - "...как был его отец!"
     - Непонятно, с чего это вы так развеселились, - ядовито заметил некий ревностный чиновник из молодых. - Нельзя сказать, чтобы власти были в восторге от вашей работы на месте Сандерса.
     - Выходит, надо ждать нахлобучки сверху? - сказал Холден с рассеянной улыбкой. - Ничего, переживем как-нибудь.
     Разговор завертелся вокруг неисчерпаемой темы - о служебных обязанностях каждого и о том, как они исполняются; и Холден понемногу успокоился. Он пробыл в клубе допоздна, а когда вернулся в свой пустой и темный холостяцкий дом, его встретил слуга, по-видимому, полностью осведомленный о делах хозяина. Большую часть ночи Холден провел без сна, а когда под утро забылся, ему приснилось что-то приятное. 2
     - Сколько ему уже?
     - Слава аллаху! Только мужчина способен задать такой вопрос! Ему скоро будет шесть недель, жизнь моя; и сегодня вечером мы с тобой поднимемся на крышу, чтобы сосчитать его звезды. Так полагается. Он родился в пятницу, под знаком Солнца, и мне предсказали, что он переживет нас обоих и будет богат. Можем ли мы пожелать лучшего, любимый?
     - Что может быть лучше! Поднимемся на крышу, ты сосчитаешь звезды - только сегодня их немного, потому что небо в тучах.
     - Зимние дожди запоздали; нынче они прольются не в срок. Пойдем, пока не скрылись все звезды. Я надела свои лучшие драгоценности.
     - Самую лучшую ты забыла.
     - Да! Наше сокровище. Мы его тоже возьмем. Он еще никогда не видел неба.
     Амира пошла вверх по узкой лестнице, ведущей на плоскую крышу дома. Правой рукой она прижимала к груди ребенка, завернутого в пышное покрывало с серебряной каймой; он лежал совершенно спокойно и глядел из-под чепчика широко раскрытыми глазами. Амира и впрямь нарядилась по-праздничному. Нос она украсила брильянтовой сережкой, которая подчеркивает изящный вырез ноздрей и в этом смысле выполняет роль европейской мушки, оттеняющей белизну кожи; на лбу у нее сверкало сложное золотое украшение, инкрустированное камнями местной обработки - изумрудами и плавлеными рубинами; ее шею мягко охватывал массивный обруч из кованого золота, а на розовых щиколотках позвякивали серебряные цепочки. Как подобает мусульманке, она была одета в платье из муслина цвета зеленой яшмы, а руки ее от плеч до локтей и от локтей до запястий были унизаны серебряными браслетами, перевитыми шелковинками; у начала кисти, как бы подчеркивая ее тонкость, красовались хрупкие браслеты из дутого стекла - и на фоне всех этих восточных украшений бросались в глаза золотые браслеты совсем иного вида, которые Амира особенно любила, потому что они были подарены Холденом и вдобавок защелкивались хитрым европейским замочком.
     Они уселись на крыше у низкого белого парапета; под ними поблескивали огни ночного города.
     - Там есть счастливые люди, - сказала Амира. - Но я не думаю, что они так счастливы, как мы. И белые женщины, наверно, не так счастливы. Как ты думаешь?
     - Я знаю, что они не могут быть так счастливы.
     - Откуда ты знаешь?
     - Они не кормят сами своих детей - они отдают их кормилицам.
     - Никогда я такого не видела, - со вздохом сказала Амира, - и не желаю видеть. Айи! - она прижалась головой к плечу Холдена, - я насчитала сорок звезд, и я устала. Погляди на него, моя любовь, - он тоже считает.
     Ребенок круглыми глазами смотрел на темное небо. Амира передала его Холдену, и сын спокойно лежал у него на руках.
     - Какое имя мы ему дадим? - спросила она. - Посмотри! Разве можно на него насмотреться? У него твои глаза. Но рот...
     - Твой, моя радость. Кто знает это лучше меня?
     - Такой слабый рот, такой маленький! И все-таки он держит мое сердце. Отдай мне нашего мальчика, я не могу без него так долго.
     - Я подержу его еще немножко. Он ведь не плачет.
     - А если заплачет, сразу отдашь? Ах, ты так похож на всех мужчин! Мне он становится только дороже, если плачет. Но скажи мне, жизнь моя, как мы его назовем?
     Крохотное тельце прижималось к самому сердцу Холдена. Оно было нежное и такое беспомощное. Холден боялся дышать - ему казалось, что любое неосторожное движение может сломать эти хрупкие косточки. Дремавший в клетке зеленый попугай, которого во многих индийских семьях почитают как хранителя домашнего очага, вдруг заерзал на своей жердочке и спросонья захлопал крыльями.
     - Вот и ответ, - промолвил Холден. - Миан Митту сказал свое слово. Назовем нашего сына в его честь. Когда он подрастет, он будет проворен в движениях и ловок на язык. Ведь на вашем... ведь на языке мусульман Миан Митту и значит "попугай"?
     - Зачем ты так отделяешь меня от себя? - обиделась Амира. - Пусть его имя будет похоже на английское - немного, не совсем, потому что он и мой сын.
     - Тогда назовем его Тота: это похоже на английское имя.
     - Хорошо! Тота - так тоже называют попугая. Прости меня, мой повелитель, что я осмелилась тебе противоречить, но право же, он слишком мал для такого тяжелого имени, как Миан Митту... Пусть он будет Тота - наш маленький Тота. Ты слышишь, малыш? Тебя зовут Тота!
     Она дотронулась до щечки ребенка, и тот, проснувшись, запищал; тогда Амира взяла его на руки и стала убаюкивать чудодейственной песенкой, в которой были такие слова:
     Злая ворона, не каркай тут и не буди нашу детку.
     В джунглях на ветках сливы растут - целый мешок за монетку,
     Целый мешок за монетку дают, целый мешок за монетку.
     Окончательно уверившись, что сливы стоят ровно монетку и в ближайшее время не подорожают, Тота прижался к матери и уснул. Во дворе у колодца пара гладких белых буйволов неутомимо жевала свою вечернюю жвачку; Пир Хан с неизменной саблей на коленях примостился рядом с лошадью Холдена и сонно посасывал длиннейший кальян, другой конец которого, погруженный в чашечку с водой, издавал громкое бульканье, похожее на кваканье лягушек в пруду. Мать Амиры пряла на нижней веранде. Деревянные ворота были заперты на засов. Перекрывая отдаленный гул города, наверх донеслась музыка свадебной процессии; промелькнула стайка летучих мышей, заслонив на мгновение диск луны, стоявшей низко над горизонтом.
     - Я молилась, - сказала Амира, - я молилась и просила двух милостей. Первая - чтобы мне позволено было умереть вместо тебя, если небесам будет угодна твоя смерть; и вторая - чтобы мне позволено было умереть вместо ребенка. Я молилась пророку и Биби Мириам. Как ты думаешь, услышат они меня?
     - Твоим губам стоит произнести лишь словечко, и все его услышат.
     - Я ждала правдивых речей, а ты говоришь мне льстивые речи. Услышится ли моя молитва?
     - Как я могу сказать? Милосердие бога бесконечно.
     - Так ли это? Не знаю. Послушай! Если умру я, если умрет наш сын, что будет с тобой? Ты переживешь нас - и вернешься к белым женщинам, не знающим стыда, потому что голос крови силен.
     - Не всегда.
     - Верно: женщина может остаться глухой к нему, но мужчина - нет. В этой жизни рано или поздно ты вернешься к своему племени. С этим я еще могла бы примириться, потому что меня тогда уже не будет в живых. Но мне больно оттого, что и после смерти ты попадаешь в чужое для меня место - в чужой рай.
     - Ты уверена, что в рай?
     - А куда же еще? Кто, захочет причинить тебе зло? Но мы оба - твой сын и я - будем далеки от тебя и не сможем прийти к тебе, и ты не сможешь прийти к нам. В прежние дни, когда у меня не было сына, я об этом не думала; но теперь такие мысли не оставляют меня. Об этом тяжело говорить.
     - Будь что будет. Мы не знаем нашего завтра, но у нас есть наше сегодня и наша любовь. Ведь мы счастливы?
     - Так счастливы, что хорошо было бы заручиться небесным покровительством. Пусть твоя Биби Мириам услышит меня: ведь она тоже женщина. А вдруг она мне позавидует?.. Негоже мужчинам боготворить женщину!
     Эта непосредственная вспышка ревности рассмешила Холдена.
     - Вот как? Почему же ты не запретила мне боготворить тебя?
     - Ты - боготворишь меня?! Мой повелитель, ты щедр на сладкие слова, но я ведь знаю, что я только твоя служанка, твоя рабыня, прах у ног твоих. И я счастлива этим. Смотри!
     Холден не успел подхватить ее - она наклонилась и прикоснулась к его ногам; потом, смущенно улыбаясь, выпрямилась и крепче прижала ребенка к груди. В ее голосе внезапно прозвучал гнев:
     - Это правда, что белые женщины, не знающие стыда, живут три моих жизни? Это правда, что они выходят замуж уже старухами?
     - Они выходят замуж, как и все остальные, - когда становятся взрослыми женщинами.
     - Я понимаю, но говорят, что они могут выйти замуж в двадцать пять лет. Это правда?
     - Правда.
     - Господи боже мой! В двадцать пять лет! Кто согласится по доброй воле взять в жены даже восемнадцатилетнюю? Ведь женщина стареет с каждым часом. Я в эти годы буду старухой, а люди говорят, что белые женщины остаются молодыми на всю жизнь. Как я их ненавижу!
     - Какое нам до них дело?
     - Я не умею сказать. Я только знаю, что, может быть, сейчас на земле живет женщина на десять лет старше меня, и еще через десять лет она придет и украдет у меня твою любовь - ведь я буду тогда седой старухой, годной только в няньки сыну твоего сына. Это жестоко и несправедливо. Пусть бы они тоже умирали!
     - Думай на здоровье, что тебе много лет: я-то знаю, что ты еще ребенок, и поэтому я сейчас возьму тебя на руки и снесу вниз!
     - Тота! Осторожно, мой повелитель, береги Тоту! Вот ты и вправду неразумен, как малое дитя!
     Холден подхватил Амиру на руки и понес ее, смеющуюся, вниз по лестнице; а Тота, которого мать предусмотрительно подняла повыше, взирал на мир безмятежным взглядом и улыбался ангельской улыбкой.
     Он был спокойным ребенком, и едва Холден успел свыкнуться с его присутствием, этот золотисто-смуглый малыш превратился в домашнего божка и всевластного деспота. Это было время полного счастья, спрятанного от всех, надежно укрытого за деревянными воротами, которые неусыпно охранял Пир Хан. Днем Холден был занят работой и механически исполнял свои обязанности, от души сочувствую тем, кто и представить себе не мог, что такое счастье; он стал выказывать необыкновенный интерес к детям, и это неожиданное чадолюбие забавляло многих офицерских жен во время товарищеских сборищ. С наступлением сумерек он возвращался к Амире, которая торопилась рассказать ему об удивительных подвигах Тоты: как он вдруг захлопал в ладоши и совершенно сознательно, с явно выраженным намерением пошевелил пальчиками - а это, безусловно, чудо; как он недавно сам выполз на пол из своей низенькой кроватки и продержался на ножках ровно столько времени, сколько понадобилось на три дыхания.
     - На три долгих дыхания, - добавила Амира, - потому что сердце у меня остановилось от радости.
     Вскоре Тота включил в сферу своего влияния и животных - белых буйволов, качавших воду из колодца, серых белок, мангуста, жившего в норке во дворе, и в особенности попугая Миан Митту, которого он безжалостно дергал за хвост. Однажды Тота так разошелся, что попугай поднял отчаянный крик, на который прибежали Амира и Холден.
     - Ах, негодный! Тебе некуда девать силу! Ведь это брат твой, ты носишь его имя! Тоба, тоба! Стыдно, стыдно! - укоряла ребенка Амира. - Но я знаю способ сделать моего сына мудрым, как Сулейман и Афлатун. Смотри! - Она вынула из вышитого мешочка горсть миндаля. - Сейчас мы отсчитаем ровно семь. Во имя божье!
     Она посадила сердитого и взъерошенного Миан Митту на клетку и, присев рядом с ребенком, разгрызла орех и очистила зерно, уступавшее в белизне ее зубам.
     - Не смейся, моя жизнь, это проверенный способ. Смотри: одну половину я даю попугаю, а другую - нашему сыну. - Миан Митту осторожно взял в клюв свою долю, а оставшуюся половинку Амира с поцелуем вложила в ротик ребенку, и Тота медленно стал жевать ее, удивленно раскрыв глаза. - Так я буду делать семь дней подряд, и наш сын вырастет мудрецом и будет искусным оратором. Ну-ка, Тота, скажи, кем ты будешь, когда станешь мужчиной, а твоя мать поседеет?
     Тота подобрал свои толстые ножки, все в аппетитных складочках, и не пожелал отвечать. Он уже бойко ползал, но явно не собирался тратить весну своей жизни на праздные речи. Его идеал пока заключался в том, чтобы подергать за хвост попугая.
     Когда Тота вырос уже настолько, что получил почетное право носить серебряный пояс (этот пояс, да еще серебряный шейный амулет с изображением магического квадрата составляли почти весь его наряд), он совершил рискованную вылазку во двор, подошел вперевалочку к Пир Хану и предложил ему все свое богатство за право прокатиться на лошади Холдена: он успел ловко ускользнуть из-под надзора бабки, которая как раз торговалась на веранде с бродячими разносчиками. Пир Хан прослезился от умиления, возложил пухлые ножки малыша на свою седую голову в знак верности юному господину, потом подхватил смельчака на руки и отнес его к матери, божась и клянясь, что Тота станет вождем народа прежде, чем у него вырастет борода.
     Однажды жарким вечером, сидя вместе с отцом и матерью на крыше и наблюдая нескончаемые бои воздушных змеев, которых запускали мальчишки из города, Тота потребовал, чтобы и у него был змей и чтобы Пир Хан его запустил, - сам он еще боялся иметь дело с предметами больше его самого. Когда Холден, рассмеявшись, назвал его ловкачом, Тота поднялся на ноги и медленно, с достоинством ответил, защищая свою новообретенную индивидуальность:
     - Хам 'кач нахин хай. Хам адми хай*.
     ______________
     * Я не ловкач, я мужчина (хиндустани).
     Этот протест заставил Холдена прикусить язык и серьезно задуматься о будущем Тоты. Но судьба подумала за него. Жизнь этого ребенка, ставшая таким средоточием счастья, не могла длиться долго. И она была отнята, как отнимается многое в Индии - внезапно и без предупреждения. Маленький хозяин дома, как называл его Пир Хан, вдруг загрустил: он, не знавший, что значит боль, стал жертвой боли. Амира, обезумев от страха, всю ночь не смыкала глаз у его постели, а на утро следующего дня его жизнь унесла лихорадка, - сезонная осенняя лихорадка. Поверить в его смерть было почти невозможно, и поначалу ни Амира, ни Холден не могли осознать, что лежащее перед ними неподвижное тельце - это все, что осталось от Тоты. Потом Амира стала биться головой об стену и бросилась бы в колодец во дворе, если бы Холден не удержал ее силой.
     Только одно утешение было даровано Холдену. Когда он поздно утром приехал к себе на службу, его ожидала там необычайно обильная почта, которая потребовала срочной разборки и на которой сосредоточилось все его внимание. Но он не способен был оценить эту милость богов. 3
     Удар пули в первый момент ощущается как легкий толчок, и только секунд через десять - пятнадцать уязвленная плоть посылает душе сигнал бедствия. Ощущение боли пришло к Холдену так же постепенно, как перед тем - сознание счастья, и теперь он испытывал такую же настоятельную потребность спрятаться от людей, скрыть все следы. Вначале было только чувство потери: он понимал, что нужно как-то успокоить Амиру, которая часами сидела без движения, уронив голову на колени, и только вздрагивала, когда попугай на крыше принимался звать: "Тота! Тота! Тота!" Потом все его существование, все повседневное бытие ополчилось на него, как злейший враг. Ему казалось чудовищной несправедливостью, что по вечерам в саду, где играл военный оркестр, шумят и бегают чьи-то дети, а его собственный ребенок лежит в могиле. Прикосновение детской руки отзывалось в нем нечеловеческой болью, а рассказы восторженных отцов о последних проделках их отпрысков как ножом резали его сердце. Своим горем он ни с кем не мог поделиться. Ему негде было искать помощи, сочувствия, утешения. И мучительные дни завершались ежевечерним адом, когда Амира терзала его и себя бесконечными упреками и сомнениями, которые только и остаются на долю родителей, лишившихся ребенка: а вдруг они сами не уберегли его? А вдруг, прояви они чуть больше осторожности - самую чуточку! - ребенок остался бы жив?


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ]

/ Полные произведения / Киплинг Р. / Без благословения церкви


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis