Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Гюго В. / Девяносто третий год

Девяносто третий год [5/7]

  Скачать полное произведение

    Светила луна.
    Старик дошел до перекрестка двух дорог, где стоял древний каменный крест. У подножья креста смутно виднелся какой-то белый квадрат -- судя по виду, все то же объявление, которое он только что прочел. Старик подошел поближе.
    -- Куда вы идете? -- раздался вдруг вопрос.
    Старик обернулся.
    По ту сторону зеленой изгороди стоял человек; ростом он был не ниже старика, годами не моложе его, волосом так же сед, только, пожалуй, рубище у пришельца было чуть поновее. Почти двойник.
    Подпирался он длинной палкой.
    -- Я вас спрашиваю, куда вы идете? -- продолжал незнакомец.
    -- Скажите прежде, где я нахожусь, -- ответил старик спокойно, почти высокомерно.
    Незнакомец ответил:
    -- Находитесь вы в сеньории Танис, я здешний нищий, а вы здешний сеньор.
    -- Я?
    -- Да, вы, маркиз де Лантенак.
    IV
    Нищеброд
    Маркиз де Лантенак, впредь мы так и будем его именовать, сурово вымолвил:
    -- Что ж! Идите и сообщите обо мне.
    Но незнакомец продолжал:
    -- Мы тут с вами оба дома, вы у себя в замке, я у себя в лесу.
    -- Довольно. Идите. Сообщите обо мне, -- повторил маркиз.
    Незнакомец спросил:
    -- Вы, я вижу, держите путь на ферму "Соломинка". Так?
    -- Да.
    -- Не советую туда ходить.
    -- Почему?
    -- Потому что там синие.
    -- Сколько дней?
    -- Уже три дня.
    -- Жители фермы оказали им сопротивление?
    -- Какое там. Отперли перед ними все двери.
    -- Ах так! -- сказал маркиз.
    Незнакомец показал пальцем в сторону фермы, крыша которой еле виднелась из-за купы деревьев.
    -- Вот она, крыша, видите?
    -- Вижу.
    -- А видите, что там такое наверху?
    -- Что-то вьется.
    -- Да.
    -- Флаг вьется.
    -- Трехцветный, -- заключил незнакомец.
    Еще с вершины дюны маркиз обратил внимание на этот предмет, вблизи оказавшийся флагом.
    -- Что это, кажется, в набат бьют?
    -- Да, бьют.
    -- А что тому причиной?
    -- Вы, должно быть.
    -- А почему ничего не слышно?
    -- Ветер относит.
    Незнакомец спросил:
    -- Объявление видели?
    -- Видел.
    -- Вас разыскивают.
    Затем, бросив беглый взгляд в сторону фермы, добавил:
    -- Там целый полубатальон.
    -- Республиканцев?
    -- Парижан.
    -- Ну что ж, -- ответил маркиз, -- идем.
    И сделал шаг по направлению фермы.
    Нищий схватил его за руку.
    -- Не ходите туда!
    -- А куда же, по-вашему, я должен идти?
    -- Ко мне.
    Маркиз молча взглянул на нищего.
    -- Послушайте-ка меня, господин маркиз. У меня не сказать чтобы очень богато, зато надежно. Землянка не высока, вроде погреба. Вместо кровати сухие водоросли. Вместо кровли ветки и трава. Идем ко мне. На ферме вас расстреляют. А у меня вы спокойно отдохнете. Вы, должно быть, устали; завтра утром синие уйдут, и можете идти куда вам угодно.
    Маркиз попрежнему глядел на незнакомца.
    -- А вы-то на чьей стороне? -- спросил он. -- Вы что -- республиканец? роялист?
    -- Я -- нищий.
    -- Не республиканец, не роялист?
    -- Как-то не думал об этом.
    -- За короля вы или против?
    -- Времени не было решить.
    -- А что вы думаете о происходящих событиях?
    -- Думаю, что жить мне не на что.
    -- Однакож вы решили спасти меня.
    -- Я узнал, что вас объявили вне закона. А что такое закон, раз можно быть вне его? Никак в толк не возьму. Вот я, что я -- вне закона? Или наоборот? Ничего не понимаю. С голоду помереть это по закону выходит или нет?
    -- Вы давно уж так бедствуете?
    -- Всю жизнь.
    -- И все-таки решили меня спасти?
    -- Решил.
    -- Почему?
    -- Потому, что я подумал: вот человек, которому еще хуже, чем мне. Я хоть имею право дышать, а он и того права не имеет.
    -- Это верно. И вы хотите меня спасти?
    -- Конечно. Мы ведь теперь с вами братья, ваша светлость. Я прошу кусок хлеба, вы просите жизни. Оба мы теперь нищие.
    -- А вы знаете, что моя голова оценена?
    -- Знаю.
    -- А как вы об этом узнали?
    -- Объявление прочел.
    -- Вы умеете читать?
    -- Умею. И писать тоже умею. Почему же я должен неграмотным скотом быть?
    -- Раз вы умеете читать и раз вы прочитали объявление, вы должны знать, что тот, кто меня выдаст, получит шестьдесят тысяч франков!
    -- Знаю.
    -- И не в ассигнатах.
    -- Знаю, в золоте.
    -- А знаете ли вы, что шестьдесят тысяч -- это целое состояние?
    -- Да.
    -- И следовательно, тот, кто меня выдаст, станет богачом?
    -- Знаю, ну и что?
    -- Богачом!
    -- Как раз я об этом и подумал. Увидел вас и сразу сообразил: тот, кто выдаст этого человека, получит шестьдесят тысяч франков и станет богачом, Значит, придется его спрятать да побыстрее.
    Маркиз молча последовал за нищим.
    Они углубились в чащу. Здесь и помещалась землянка нищего. Огромный старый дуб пустил к себе человека, устроившего под его сенью свое жилье; под мощными корнями была вырыта землянка, прикрытая сверху густыми ветвями. Землянка была темная, низкая, надежно укрытая от глаз. В ней могли поместиться двое.
    -- Словно я знал, что мне придется принимать гостей, -- сказал нищий.
    Такие землянки гораздо чаще попадаются в Бретани, чем принято думать, и зовутся на местном диалекте "пещерка". Тем же словом здесь называют тайники, которые устраивают в толще стен.
    Все убранство такой пещерки обычно составляют несколько горшков, ложе из соломы или из промытых и высушенных на солнце морских водорослей, дерюга вместо одеяла, два-три светильника, наполненных животным жиром, и десяток сухих стебельков в замену спичек.
    Согнувшись, почти на четвереньках, вползли они в пещерку, перерезанную толстыми корнями дуба на крохотные каморки, и уселись на кучу сухих водорослей, заменявших кровать. Меж двух корней, образующих узкий вход, в пещерку проникал слабый свет. Спускалась ночь, но человеческий глаз приспособляется к любому освещению и в конце концов даже в полном мраке сумеет отыскать светлую точку. Лунный луч бледным пятном лежал у входа. В углу виднелся кувшин с водой, лепешка из гречневой муки и кучка каштанов.
    -- Давайте поужинаем, -- предложил нищий.
    Они поделили каштаны, маркиз вынул из кармана матросскую галету, они откусывали от одного куска и пили по очереди из одного кувшина.
    Завязался разговор.
    Маркиз начал первым.
    -- Следовательно, -- спросил он, -- случаются ли какие-нибудь события, или вовсе ничего не случается, вам все равно?
    -- Пожалуй, что и так. Вы -- господа, вы другое дело. Это уж ваша забота.
    -- Но ведь то, что сейчас происходит...
    -- Происходит -- наверху.
    И нищий добавил:
    -- А многое происходит еще выше: вот солнце, к примеру, подымается, или месяц на убыль идет, или полнолунье наступит, вот это мне не все равно.
    Он отхлебнул глоток из кувшина и произнес:
    -- Хороша вода, свежая.
    И добавил:
    -- А вам она по вкусу ли, ваша светлость?
    -- Как вас зовут? -- спросил маркиз.
    -- Зовут меня Тельмарш, а кличут "Нищеброд".
    -- Слыхал такое слово. В здешних местах так говорят.
    -- Нищеброд -- значит нищий. И еще одно прозвище у меня есть -"Старик".
    Он продолжал:
    -- Вот уже сорок лет как меня "Стариком" величают.
    -- Сорок лет! да вы тогда были еще совсем молодым человеком.
    -- Никогда я молодым не был. Вот вы, маркиз, всегда были молоды. У вас и сейчас ноги, как у двадцатилетнего, смотрите, как легко вы на дюну взобрались; а я еле двигаюсь, пройду четверть лье, и конец, из сил выбился. А ведь мы с вами однолетки; ну да у богатых против нас есть одно преимущество -- каждый день едят. А еда человека сохраняет.
    Помолчав немного, нищий снова заговорил:
    -- Бедняки, богачи -- страшное дело. Отсюда все беды и идут. По крайней мере так на мой взгляд выходит. Бедные хотят стать богатыми, а богачи не хотят стать бедными. В этом-то весь корень зла, по моему разумению. Только мое дело сторона. События они и есть события. По мне что кредитор, что должник -- все едино. Знаю только, что раз есть долги, их надо платить. Вот и все. Было бы лучше, если бы короля не убивали, а почему -- сказать не могу. Мне на это возражают: "В прежние времена господа ни за что ни про что людей на сук вздергивали". Что и говорить, я своими глазами видел, как один бедняга подстрелил в недобрый час королевскую косулю, за что его и повесили, а у него осталась жена и семеро ребятишек. Так что тут надвое можно сказать.
    Он помолчал и снова заговорил:
    -- Поверьте, никак я в толк не возьму. Одни приходят, другие уходят, события разные случаются, а я вот сижу на отшибе да гляжу на звезды.
    Тельмарш погрузился в глубокое раздумье, потом произнес:
    -- Я, видите ли, немножко костоправ, немножко лекарь, в травах разбираюсь, знаю, какая на пользу человеку идет, а здешние жители заметят, что я гляжу на что-нибудь задумавшись, ну и говорят, будто я колдун. Я просто размышляю, а они считают, что мне невесть что открыто.
    -- Вы местный житель? -- спросил маркиз.
    -- Всю жизнь здесь прожил.
    -- А меня вы знаете?
    -- Как же не знать. В последний раз я вас видел два года тому назад, в последний ваш приезд. А отсюда вы в Англию отправились. А вот сейчас заметил какого-то человека на вершине дюны. Смотрю, человек высокого роста. А высокие здесь в диковину; в Бретани народ все мелкий, низкорослый. Пригляделся получше, прочел объявление и подумал: "Гляди-ка ты!" А когда вы спустились, тут уж луна взошла, я вас сразу же и признал.
    -- Однако я вас не знаю.
    -- Вы меня видели и не видели.
    И Тельмарш-Нищеброд пояснил:
    -- Я-то вас видел. Прохожий и нищий по-разному друг на друга глядят.
    -- Стало быть, я вас и раньше встречал?
    -- Частенько, ведь я здешний, значит как бы ваш нищий. Я просил милостыню на той дороге, что ведет к вашему замку. При случае вы мне тоже подавали; но тот, кто милостыню подает, не смотрит, а тот, кто получает, все заметит, все оглядит. Нищий, говорят, тот же соглядатай. Хоть мне подчас и горько приходится, однако я стараюсь, чтобы мое соглядатайство во зло никому не пошло. Я протягивал руку, вы только мою руку и видели; бросите проходя монету, а она мне как раз утром нужна, чтобы дотянуть до вечера и не умереть с голоду. Иной раз круглые сутки маковой росинки во рту не бывает. А когда есть грош -- значит еще жив. Выходит, я вам обязан жизнью, а теперь только заплатил долг.
    -- Совершенно верно, вы меня спасли.
    -- Да, я вас спас, ваша светлость.
    В голосе Тельмарша прозвучали торжественные ноты.
    -- Только при одном условии.
    -- Каком условии?
    -- При том, что вы явились сюда не ради зла.
    -- Я явился сюда ради добра, -- ответил маркиз.
    -- Ну, пора спать, -- сказал нищий.
    Они устроились рядом на ложе из водорослей. Нищий тут же заснул. А маркиз, несмотря на сильную усталость, с минуту еще думал о чем-то, потом взглянул на лежащего с ним рядом в потемках Тельмарша и лег. Спать на нищенском ложе, значит спать прямо на голой земле; воспользовавшись этим обстоятельством, маркиз припал ухом к земле и стал слушать. Оттуда доносился глухой шум -- как известно, звук быстро распространяется под землей; и маркиз различил далекий перезвон колоколов.
    Попрежнему били в набат.
    Маркиз уснул.
    V
    Подписано: "Говэн"
    Когда он проснулся, уже брезжил свет.
    Нищий стоял не в землянке, так как в землянке невозможно было выпрямиться во весь рост, а у порога своей пещерки. Он опирался на палку. На лице его играли солнечные лучи.
    -- Ваша светлость, -- начал Тельмарш, -- на колокольне Танис уже пробило четыре часа; ветер переменился, теперь он с суши дует. А кругом тихо, ни звука, стало быть в набат больше не бьют. Все спокойно и на ферме и на мызе "Соломинка". Синие или еще спят, или уже ушли. Теперь опасности нет, разумнее всего нам с вами распрощаться. В этот час я обычно ухожу из дому.
    Он указал куда-то вдаль:
    -- Вот туда я и пойду.
    Затем показал в обратную сторону:
    -- А вы вот туда идите.
    И нищий важно махнул рукой на прощание.
    Потом указал на остатки вчерашнего ужина:
    -- Если вы голодны, можете взять себе каштаны.
    Через мгновение он уже скрылся в чаще.
    Маркиз поднялся со своего ложа и пошел в направлении, указанном Тельмаршем.
    Был тот восхитительный час, который в старину нормандские крестьяне именовали "птичьи пересуды". Со всех сторон доносился пересвист щеглов и воробьиное чирикание. Маркиз шагал по тропинке, по которой он шел вчера в сопровождении нищего. Он выбрался из лесной чащи и направился к перекрестку дорог, где стоял каменный крест. Объявление попрежнему было здесь, в лучах восходящего солнца оно выглядело каким-то нарядным и особенно белым. Маркиз вспомнил, что внизу объявления имеется строчка, которую он не мог прочитать накануне. Он подошел к подножью креста. И действительно, ниже подписи "Приер из Марны", две строчки, набранные мелким шрифтом, гласили:
    "В случае установления личности маркиза де Лантенака он будет немедленно расстрелян". Подписано: "Командир батальона, начальник экспедиционного отряда Говэн".
    -- Говэн! -- промолвил маркиз.
    С минуту он стоял неподвижно, не отрывая глаз от объявления.
    -- Говэн! -- повторил он.
    Он зашагал вперед, потом вдруг обернулся, взглянул на крест, повернул обратно и прочел объявление еще раз.
    Затем он медленно отошел прочь. И повстречайся с ним в эту минуту прохожий, он услышал бы, как маркиз вполголоса твердит про себя: "Говэн!"
    Высокий обрывистый откос дороги, по которой он шел, загораживал крыши фермы, оставшейся по левую руку. Путь маркиза лежал мимо крутого холма, покрытого цветущим терновником. Вершину пригорка венчал голый земляной выступ, именовавшийся в здешних краях "Кабанья Голова". Подножье пригорка густо поросло кустарником, и взгляд терялся в зеленой чаще. Листва словно вбирала в себя солнечный свет. Вся природа дышала безмятежной радостью утра.
    Вдруг этот мирный пейзаж стал страшен. Перемена была внезапной, как нападение из засады.
    Лавина диких криков и ружейных залпов внезапно обрушилась на эти леса и нивы, залитые солнцем; над фермой и мызой поднялся огромный клуб дыма, пронизанный языками огня, словно там заполыхал стог соломы. Как зловещ и скор был этот переход от безмятежного спокойствия к ярости, эта вспышка адского пламени на фоне розовеющей зари, этот внезапно родившийся ужас! Бой шел возле фермы "Соломинка". Маркиз остановился.
    Нет человека, который в подобных обстоятельствах не поддался бы чувству жгучего любопытства, чувству более сильному, нежели чувство самосохранения. Старик взошел на холм, у подножия которого пролегала дорога. Пусть отсюда будет видно его самого, зато он сам увидит все. Через несколько минут он достиг Кабаньей Головы. И огляделся по сторонам.
    Да, там раздавались выстрелы, там разгорался пожар. Сюда наверх доносились крики, отсюда видно было пламя. Ферма оказалась в центре какой-то непонятной катастрофы. Какой именно? Неужели "Соломинка" подверглась нападению? Но кто же напал на нее? Да и бой ли это? Вероятнее всего, это просто карательная экспедиция. Нередко синие, во исполнение революционного декрета, карали мятежные деревни и фермы, предавая их огню; чтобы другим не повадно было, они сжигали каждый хутор и каждую хижину, не сделавших в лесу вырубки, как то от них требовалось, или же своевременно не расчистивших прохода в чаще для следования республиканской кавалерии. Совсем недавно подобная экзекуция была совершена в приходе Бургон, неподалеку от Эрне. Неужели и "Соломинка" подверглась такой каре? Даже простым глазом было видно, что среди кустарника и лесов, окружавших Танис и "Соломинку", никто не позаботился, вопреки требованию декрета, проложить стратегической просеки. Значит, расправа обрушилась и на "Соломинку"? Уж не получили ли занявшие ферму солдаты соответствующего приказа? И уж не входит ли этот авангардный батальон в состав карательных отрядов, именуемых "адскими колоннами"?
    К пригорку, с которого маркиз обозревал округу, со всех четырех сторон подступал густой, почти непроходимый перелесок. Известный больше под именем рощи, но вполне достойный по своим размерам зваться бором, перелесок этот тянулся вплоть до фермы "Соломинка" и, подобно всем бретонским чащам, скрывал глубокие складки оврагов, лабиринты тропинок и дорог, где сутками блуждали в поисках пути республиканские армии.
    Экзекуция, если только это действительно была экзекуция, должно быть, обрушилась на мирную ферму со всей жестокостью, ибо длилась она всего несколько минут. Как и любое насилие, она совершилась мгновенно. Гражданские войны приемлют такие расправы. Пока маркиз терялся в догадках, не зная, спуститься ли ему вниз, или оставаться здесь, на холме, пока он вслушивался и вглядывался, шум побоища утих, или, вернее, рассеялся. Маркиз догадался, что теперь среди густого кустарника растеклась во всех направлениях яростная и торжествующая орда. Под сенью дерев кишел человеческий муравейник. Расправившись с фермой, все бросились в лес. Барабаны били сигнал атаки. Выстрелы смолкли; бой затих, но началась облава, словно люди преследовали, выслеживали кого-то, гнались за кем-то. Ясно было, что начался поиск; кругом стоял глухой и раскатистый шум; слышались вперемежку крики гнева и ликования, из общего гула вдруг вырывался радостный возглас, но слов нельзя было различить. Подобно тому как сквозь густой дым вдруг начинают вырисовываться очертания предметов, так и сквозь этот гам пробилось одно четко и раздельно произнесенное слово, вернее имя, имя, повторенное тысячью глоток, и маркиз различил: "Лантенак! Лантенак! Маркиз де Лантенак!"
    Стало быть, искали именно его.
    VI
    Превратности гражданской войны
    И внезапно вокруг маркиза, разом со всех сторон, перелесок ощетинился дулами ружей, штыками и саблями; в пороховом дыму заплескалось трехцветное знамя, крики "Лантенак!" явственно достигли слуха маркиза, а у ног его, между колючек, терний и веток, показались свирепые физиономии.
    Одинокая фигура маркиза, стоявшего неподвижно на вершине пригорка, была заметна из каждого уголка леса. Хотя сам он с трудом различал тех, кто выкликал его имя, его было видно отовсюду. Если в лесу имелась тысяча ружей, то он, стоя здесь, на вершине пригорка, являл собою превосходную мишень для каждого. В густом кустарнике виднелись лишь горящие зрачки.
    Маркиз снял шляпу, отогнул поля, сорвал с терновника длинную сухую колючку, вытащил из кармана белую кокарду и приколол ее колючкой вместе с поднятым бортом к тулье, надел шляпу, так что кокарда сразу же бросалась в глаза, и произнес громким голосом, как бы требуя внимания от лесной чащи:
    -- Я тот, кого вы ищете. Да, я маркиз де Лантенак, виконт де Фонтенэ, бретонский принц, генерал-лейтенант королевских армий. Кончайте быстрее! Целься! Огонь!
    И, схватившись обеими руками за отвороты своей козьей куртки, он широко распахнул ее, подставив под дула голую грудь.
    Опустив глаза долу, он искал взглядом нацеленные на него ружья, а увидел коленопреклоненную толпу.
    Громогласный крик единодушно вырвался из сотен глоток: "Да здравствует Лантенак! Да здравствует его светлость! Да здравствует наш генерал!"
    Над деревьями замелькали брошенные в воздух шляпы, весело закружились над головами клинки сабель, и над зеленым кустарником поднялся частокол палок, с нацепленными на них коричневыми вязаными колпаками.
    Люди, толпившиеся вкруг Лантенака, оказались отрядом вандейцев.
    Увидев его, вандейцы преклонили колена.
    Старинная легенда гласит, что некогда в тюрингских лесах жили удивительные существа, из породы великанов, похожие на людей и вместе с тем не совсем люди, коих римлянин почитал дикими зверьми, а германец -- богами во плоти, и в зависимости от того, кто попадался на пути такого бога-зверя, его ждал смертоносный удар или слепое преклонение.
    В эту минуту маркиз ощутил нечто подобное тому, что должны были испытывать те сказочные существа, -- он ожидал, как зверь, удара, и вдруг ему, как божеству, воздаются почести.
    Сотни глаз, горевших грозным огнем, впились в маркиза с выражением дикарского обожания.
    Весь этот сброд был вооружен карабинами, саблями, косами, мотыгами, палками; у каждого на широкополой войлочной шляпе или на коричневом вязаном колпаке рядом с белой кокардой красовалась целая гроздь амулетов и четок, на всех были широкие штаны, не доходившие до колен, плащи, кожаные гетры, открывавшие голые лодыжки, космы волос падали на плечи; у многих был свирепый вид, но во всех взглядах светилось простодушие.
    Какой-то молодой человек с красивым лицом растолкал толпу коленопреклоненных вандейцев и твердым шагом направился к маркизу. Голову его украшала простая войлочная шляпа с белой кокардой на приподнятом крае, одет он был, как и все прочие, в плащ из грубой шерсти, но руки выделялись белизной, а сорочка качеством полотна; под распахнутой на груди курткой виднелась белая шелковая перевязь, служившая портупеей для шпаги с золотым эфесом.
    Добравшись до верха Кабаньей Головы, молодой человек швырнул наземь шляпу, отцепил перевязь и, опустившись на колени, протянул ее маркизу вместе со шпагой.
    -- Да, мы искали вас, -- сказал он, -- и мы вас нашли. Разрешите вручить вам шпагу командующего. Все эти люди отныне в полном вашем распоряжении. Я был их командиром, теперь я получил повышение в чине: я ваш солдат. Примите, ваша светлость, наше глубочайшее почтение. Мы ждем ваших приказаний, господин генерал.
    Он махнул рукой, и из леса показались люди, несущие трехцветное знамя. Они тоже подошли к маркизу и опустили знамя к его ногам. Именно это знамя заметил маркиз тогда среди деревьев и кустов.
    -- Господин генерал, -- продолжал молодой человек, сложивший к ногам маркиза свою шпагу с перевязью, -- мы только что отбили это знамя у синих, засевших на ферме "Соломинка". Имя мое Гавар. Я служил под началом маркиза де Ларуари.
    -- Что ж, чудесно, -- ответил старик.
    Уверенным и спокойным движением он перепоясал себя шарфом.
    Потом выхватил из ножен шпагу и, потрясая ею над головой, воскликнул:
    -- Встать! Да здравствует король!
    Коленопреклоненная толпа поднялась.
    И в мрачной чаще леса прокатился глухой ликующий крик: "Да здравствует наш король! Да здравствует наш маркиз! Да здравствует Лантенак!"
    Маркиз повернулся к Гавару:
    -- Сколько вас?
    -- Семь тысяч.
    И, спускаясь с пригорка за Лантенаком, перед которым услужливые руки крестьян торопливо раздвигали колючие ветки, Гавар добавил:
    -- Нет ничего проще, ваша светлость. Сейчас я вам все объясню в двух словах. Мы ждали лишь первой искры. Узнав из объявления республиканцев о вашем прибытии, мы призвали всю округу встать за короля. К тому же нас тайком известил мэр Гранвиля -- наш человек, тот самый, что спас аббата Оливье. Нынче ночью ударили в набат.
    -- Ради чего?
    -- Ради вас.
    -- А!.. -- произнес маркиз.
    -- И вот мы здесь, -- подхватил Гавар.
    -- Вас семь тысяч?
    -- Сегодня всего семь. А завтра будет пятнадцать. Да и эти пятнадцать -- дань лишь одной округи. Когда господин Анри Ларошжаклен отбывал в католическую армию, мы тоже ударили в набат, и в одну ночь шесть приходов -Изернэ, Коркэ, Эшобруань, Обье, Сент-Обэн и Нюэль выставили десять тысяч человек. Не было боевых припасов, -- у какого-то каменотеса обнаружилось шестьдесят фунтов пороха, и господин Ларошжаклен двинулся в поход. Мы предполагали, что вы должны находиться где-нибудь поблизости в здешних лесах, и отправились на поиски.
    -- Значит, это вы перебили синих на ферме "Соломинка"?
    -- Ветром унесло колокольный звон в другую сторону, и они не слышали набата. Потому-то они и не поостереглись; жители фермы -- безмозглое мужичье -- встретили их с распростертыми объятиями. Сегодня утром, пока синие еще мирно почивали, мы окружили ферму и покончили с ними в одну минуту. У меня есть лошадь. Разрешите предложить ее вам, господин генерал?
    -- Хорошо.
    Какой-то крестьянин подвел к генералу белую лошадь под кавалерийским седлом. Маркиз, словно не заметив подставленной руки Гавара, без посторонней помощи вскочил на коня.
    -- Ур-ра! -- крикнули крестьяне. Возглас "ура", как и многие другие английские словечки, широко распространены на бретонско-нормандском берегу, издавна связанном с островами Ламанша.
    Гавар отдал честь и спросил:
    -- Где изволите выбрать себе штаб-квартиру, господин генерал?
    -- Пока в Фужерском лесу.
    -- В одном из семи принадлежащих вам лесов, маркиз?
    -- Нам необходим священник.
    -- Есть один на примете.
    -- Кто же?
    -- Викарий из прихода Шапель-Эрбре.
    -- Знаю. Если не ошибаюсь, он бывал на Джерсее.
    Из рядов выступил священник.
    -- Трижды, -- подтвердил он.
    Маркиз обернулся на голос:
    -- Добрый день, господин викарий. Хлопот у вас будет по горло.
    -- Тем лучше, ваша светлость.
    -- Вам придется исповедовать сотни людей. Но только тех, кто изъявит желание. Насильно никого.
    -- Маркиз, -- возразил священник, -- Гастон в Геменэ насильно гонит республиканцев на исповедь.
    -- На то он и цирюльник, -- ответил маркиз. -- В смертный час нельзя никого неволить.
    Гавар, который тем временем давал солдатам последние распоряжения, выступил вперед.
    -- Жду ваших приказаний, господин генерал.
    -- Прежде всего встреча состоится в Фужерском лесу. Пусть пробираются туда поодиночке.
    -- Приказ уже дан.
    -- Помнится, вы говорили, что жители "Соломинки" встретили синих с распростертыми объятьями?
    -- Да, господин генерал.
    -- Вы сожгли ферму?
    -- Да.
    -- А мызу сожгли?
    -- Нет.
    -- Сжечь немедленно.
    -- Синие пытались сопротивляться, но их было всего сто пятьдесят человек, а нас семь тысяч.
    -- Что это за синие?
    -- Из армии Сантерра.
    -- А, того самого, что командовал барабанщиками во время казни короля? Значит, это парижский батальон?
    -- Вернее, полбатальона.
    -- А как он называется?
    -- У них на знамени написано: "Батальон Красный Колпак".
    -- Зверье!
    -- Как прикажете поступить с ранеными?
    -- Добить.
    -- А с пленными?
    -- Расстрелять.
    -- Их человек восемьдесят.
    -- Расстрелять.
    -- Среди них две женщины.
    -- Расстрелять.
    -- И трое детей.
    -- Захватите с собой. Там посмотрим.
    И маркиз дал шпоры коню.
    VII
    Не миловать (девиз Коммуны), пощады не давать (девиз принцев)
    В то время как все эти события разыгрывались возле Таниса, нищий брел по дороге в Кроллон. Он спускался в овраги, исчезал порой под широколиственными кронами дерев, то не замечая ничего, то замечая что-то вовсе недостойное внимания, ибо, как он сам сказал недавно, он был не мыслитель, а мечтатель; мыслитель, тот во всем имеет определенную цель, а мечтатель не имеет никакой, и поэтому Тельмарш шел куда глаза глядят, сворачивал в сторону, вдруг останавливался, срывал на ходу пучок конского щавеля, жевал свежие его листочки, то, припав к ручью, пил прохладную воду, то, заслышав вдруг отдаленный гул, удивленно вскидывал голову, потом вновь подпадал под колдовские чары природы; солнце пропекало его лохмотья, до слуха его, быть может, доносились голоса людей, но он внимал лишь пенью птиц.
    Он был стар и медлителен; дальние прогулки стали ему не под силу; как он сам объяснил маркизу де Лантенаку, уже через четверть лье у него начиналась одышка; поэтому он обогнул кратчайшим путем Круа-Авраншен и к вечеру вернулся к тому перекрестку дорог, откуда начал путь.
    Чуть подальше Масэ тропка вывела его на голый безлесный холм, откуда было видно далеко во все четыре стороны; на западе открывался бескрайний простор небес, сливавшийся с морем.
    Вдруг запах дыма привлек его внимание.
    Нет ничего слаще дыма, но нет ничего и страшнее его. Дым бывает домашний, мирный, и бывает дым-убийца. Дым разнится от дыма густотой своих клубов и цветом их окраски, и разница эта та же, что между миром и войной, между братской любовью и ненавистью, между гостеприимным кровом и мрачным склепом, между жизнью и смертью. Дым, вьющийся над кроной деревьев, может означать самое дорогое на свете -- домашний очаг и самое страшное -- пожар; и все счастье человека, равно как и все его горе, заключено подчас в этой субстанции, послушной воле ветра.
    Дым, который заметил с пригорка Тельмарш, вселял тревогу.
    В густой его черноте пробегали быстрые красные язычки, словно пожар то набирался новых сил, то затихал. Дым подымался над фермой "Соломинка".
    Тельмарш ускорил шаг и направился туда, откуда шел дым. Он очень устал, но ему не терпелось узнать, что там происходит.
    Нищий взобрался на пригорок, к подножью которого прилепились ферма и мыза.
    Но ни фермы, ни мызы не существовало более.
    Тесно сбитые в ряд пылающие хижины, вот что осталось от "Соломинки".
    Если существует на. свете зрелище более печальное, чем горящий замок, то это зрелище горящей хижины. Охваченная пожаром хижина невольно вызывает слезы. Есть какая-то удручающая и нелепая несообразность в бедствии, обрушившемся на нищету, в коршуне, раздирающем земляного червя.
    По библейскому преданию, всякое живое существо, смотрящее на пожар, обращается в каменную статую; и Тельмарш тоже на минуту застыл, как изваяние. Он замер на месте при виде открывшегося перед ним зрелища. Огонь творил свое дело в полном безмолвии. Ни человеческого крика не доносилось с фермы, ни человеческого вздоха не летело вслед уплывающим клубам; пламя в сосредоточенном молчании пожирало остатки фермы, и лишь временами слышался треск балок и тревожный шорох горящей соломы. Минутами ветер раздирал клубы дыма, и тогда сквозь рухнувшие крыши виднелись черные провалы горниц; горящие угли являли взору всю россыпь своих рубинов; окрашенное в багрец тряпье и жалкая утварь, одетая пурпуром, на мгновение возникали среди разрумяненных огнем стен, так что Тельмарш невольно прикрыл глаза перед зловещим великолепием бедствия.
    Каштаны, росшие возле хижин, уже занялись и пылали.
    Тельмарш напряженно прислушивался, стараясь уловить хоть звук человеческого голоса, хоть призыв о помощи, хоть стон; но все было недвижно, кроме языков пламени, все молчало, кроме ревущего огня. Следовательно, люди успели разбежаться?
    Куда делось все живое, что населяло "Соломинку" и трудилось здесь? Что сталось с горсткой ее жителей?
    Тельмарш зашагал с пригорка вниз.
    Он старался разгадать страшную тайну. Он шел не торопясь, зорко глядя вокруг. Медленно, словно тень, подходил он к этим руинам и сам себе казался призраком, посетившим безмолвную могилу.
    Он подошел к воротам фермы, вернее к тому, что было раньше ее воротами, и заглянул во двор: ограды уже не существовало и ничто не отделяло его от хижины.
    Все увиденное им прежде было ничто. Он видел лишь страшное, теперь пред ним предстал сам ужас.
    Посреди двора чернела какая-то груда, еле очерченная с одной стороны отсветом зарева, а с другой -- сиянием луны; эта груда была грудой человеческих тел, и люди эти были мертвы.
    Вокруг натекла лужа, над которой подымался дымок, отблески огня играли на ее поверхности, но не они окрашивали ее в красный цвет; то была лужа крови.
    Тельмарш приблизился. Он начал осматривать лежащие перед ним тела, -тут были только трупы.
    Луна лила свой свет, пожарище бросало свой.
    То были трупы солдат. Все они лежали босые; кто-то поторопился снять с них сапоги, кто-то поторопился унести их оружие. Но на них уцелели мундиры -- синие мундиры; в груде мертвых тел и отрубленных голов валялись простреленные каски с трехцветными кокардами. То были республиканцы, которые еще вчера, живые и здоровые, расположились на ночлег на ферме "Соломинка". Этих людей предали мучительной смерти, о чем свидетельствовала аккуратно сложенная гора трупов; людей убили на месте и убили обдуманно. Все были мертвы. Из груды тел не доносилось даже предсмертного хрипа.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ]

/ Полные произведения / Гюго В. / Девяносто третий год


Смотрите также по произведению "Девяносто третий год":


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis