Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Гюго В. / Девяносто третий год

Девяносто третий год [3/7]

  Скачать полное произведение

    Нижняя палуба, доступная теперь для осмотра, являла поистине плачевное зрелище. Взбесившийся слон и тот не мог бы так изломать свою клетку.
    Как ни важно было для корвета пройти незамеченным, еще важнее было предотвратить неминуемое крушение. Пришлось осветить палубу, прикрепив фонари к борту.
    Когда длилась трагическая борьба, от исхода которой зависела жизнь и смерть экипажа, никто не обращал внимания на то, что творилось в море. Тем временем сгустился туман, погода резко переменилась, ветер свободно играл кораблем; выйдя из-под прикрытия Джерсея и Гернсея, судно отклонилось от курса и оказалось значительно южнее, чем следовало; теперь корвет находился лицом к лицу с разбушевавшейся стихией. Огромные валы лизали зияющие раны корабля, и как страшна была эта грозная ласка! Баюкающая зыбь таила в себе опасность. Ветер крепчал. Нахмурившийся горизонт сулил шторм, а быть может, и ураган. Взор различал в потемках лишь ближайшие гребни волн.
    Пока весь экипаж спешно исправлял наиболее серьезные повреждения на нижней палубе, пока заделывали пробоины, расставляли по местам уцелевшие орудия, старик пассажир поджидал на верхней палубе.
    Он стоял неподвижно, прислонившись к грот-мачте.
    Погруженный в свои думы, он не замечал движения, начавшегося на судне. Шевалье Ла Вьевиль приказал солдатам морской пехоты выстроиться в две шеренги по обе стороны грот-мачты; услышав свисток боцмана, матросы, рассыпавшиеся по реям, бросили работу и застыли на местах.
    Граф дю Буабертло подошел к пассажиру.
    Вслед за капитаном шагал какой-то человек в порванной одежде, растерянный, задыхающийся и все же довольный.
    То был канонир, который только что и весьма кстати показал себя искусным укротителем чудовищ и одолел взбесившуюся пушку.
    Граф отдал старику в крестьянской одежде честь и произнес:
    -- Господин генерал, вот он.
    Канонир стоял по уставу на вытяжку, опустив глаза.
    Граф дю Буабертло добавил:
    -- Генерал, не считаете ли вы, что командиры должны отметить чем-нибудь поступок этого человека?
    -- Считаю, -- сказал старец.
    -- Соблаговолите отдать соответствующие распоряжения, -- продолжал дю Буабертло.
    -- Командир здесь вы. Ведь вы капитан.
    -- А вы -- генерал, -- возразил дю Буабертло.
    Старик бросил на канонира быстрый взгляд.
    -- Подойди сюда, -- приказал он.
    Канонир сделал шаг вперед.
    Старик повернулся к графу дю Буабертло, снял с груди капитана крест Святого Людовика и прикрепил его к куртке канонира.
    -- Урра! -- прокричали матросы.
    Солдаты морской пехоты взяли на караул.
    Но старый пассажир, указав пальцем на задыхавшегося от счастья канонира, добавил:
    -- А теперь расстрелять его.
    Радостные клики вдруг смолкли, уступив место угрюмому оцепенению.
    Тогда среди воцарившейся мертвой тишины старик заговорил громким и отчетливым голосом:
    -- Из-за небрежности одного человека судну грозит опасность. Кто знает, удастся ли спасти его от крушения. Быть в открытом море, значит быть лицом к лицу с врагом. Корабль в плавании подобен армии в бою. Буря притаилась, но она всегда рядом. Море -- огромная ловушка. И смертной казни заслуживает тот, кто совершил ошибку перед лицом врага. Всякая ошибка непоправима. Мужество достойно вознаграждения, а небрежность достойна кары.
    Слова старика падали в тишине медленно и веско, с той неумолимой размеренностью, с которой топор удар за ударом врезается в ствол дуба.
    И, властно взглянув на солдат, он добавил:
    -- Выполняйте приказ.
    Человек, на лацкане куртки которого блестел крест Святого Людовика, потупил голову.
    По знаку графа дю Буабертло два матроса спустились на нижнюю палубу и принесли оттуда морской саван; корабельный священник, который с момента прибытия на судно не выходил из кают-компании, где он читал молитвы, шел за ними следом; сержант вызвал из рядов двенадцать человек и построил их по шестеро в две шеренги, канонир молча стал между ними. Священник, держа распятие в руке, выступил вперед и подошел к капитану. "Шагом марш", -скомандовал сержант. Взвод медленно двинулся к носу корабля, два матроса, несшие саван, замыкали шествие.
    На корвете наступила гробовая тишина. Слышались только далекие завывания бури.
    Через несколько мгновений раздался залп, блеснул во мраке огонь выстрелов, потом все смолкло, и лишь всплеск воды, принявшей в свое лоно труп расстрелянного канонира, нарушил тишину.
    Старик пассажир попрежнему стоял в раздумье, прислонясь к грот-мачте и скрестив на груди руки.
    Буабертло указал на него пальцем и, обращаясь к Ла Вьевилю, вполголоса произнес:
    -- Отныне у Вандеи есть глава.
    VII
    Поднявший парус бросает жребий
    Но какая участь ожидала корвет?
    Тучи, уже давно льнувшие к волнам, теперь почти слились с водой и заслонили весь горизонт, окутав море плотной завесой. Куда ни кинешь взгляд -- всюду туман. Даже для неповрежденного корабля такое положение чревато опасностями.
    К туману присоединилось волнение.
    На корвете не теряли зря времени; судно постарались облегчить, выбросив за борт все, что удалось собрать после разгрома, учиненного каронадой, -поврежденные орудия, разбитые лафеты, смятые или оторванные тимберсы, бесформенные обломки дерева и металла; орудийные порты открыли и, приставив к ним доски, опустили в бушующее море искалеченные трупы, завернутые в парусину.
    Море становилось все грознее. Не то чтобы неминуемо должна была разразиться буря; наоборот, казалось, где-то далеко за горизонтом стихает ураган и шквал пронесется севернее; но попрежнему высоко вздымались валы, верный признак неровного дна, и не такому израненному судну, как "Клеймор", было устоять против напора волн; любая могла стать причиной его гибели.
    Гакуаль задумчиво стоял у руля.
    Бестрепетно смотреть в лицо опасности -- таков обычай капитанов.
    Ла Вьевиль, человек от природы веселого нрава, подошел к Гакуалю.
    -- Ну что, лоцман, -- сказал он, -- ураган, как видно, не состоялся. Как ни тужился, чихнуть не смог. Теперь мы выкарабкаемся. Ветер, конечно, будет. Но не более того.
    Гакуаль серьезно ответил:
    -- Где ветер, там и волна.
    Ни улыбки, ни тревоги, -- таков уж истинный моряк. Однако смысл его слов вселял беспокойство. Судно, давшее течь, боится волны, ибо она может затопить корабль. Как бы желая придать больше веса своему предсказанию, Гакуаль слегка нахмурил брови. Должно быть, в душе он считал, что после трагического происшествия с пушкой и канониром Ла Вьевиль слишком рано заговорил в таком небрежном, даже легкомысленном тоне. Есть слова, приносящие в плавании беду. У моря свои тайны, и кто знает, что заблагорассудится ему сотворить через минуту.
    Ла Вьевиль почувствовал, что надо переменить тон.
    -- А где мы сейчас, лоцман? -- спросил он серьезно.
    На что лоцман ответил:
    -- В руце божией.
    Лоцман -- хозяин на корабле; надо всегда предоставлять ему свободу действовать, а иногда и свободу говорить. Впрочем, лоцманская братия не многоречива. И Ла Вьевиль счел за благо отойти прочь.
    Ла Вьевиль задал вопрос лоцману, а ответ ему дал сам горизонт.
    Море вдруг очистилось.
    Пелена тумана, цеплявшегося за волны, разодралась, все темное взбаламученное море стало доступно глазу, и вот что увидел экипаж "Клеймора" в предрассветных сумерках.
    Небеса прикрыло облачным сводом; но облака теперь не касались поверхности вод, восток прочертила бледная полоска, предвестница близкой зари, и точно такая же полоска появилась на западе, где заходила луна. И оба эти белесые просвета, блеснувшие друг против друга, узенькими тусклосветящимися ленточками протянулись между нахмурившимся морем и сумрачным небом.
    И на фоне этих уже побелевших полосок неба прямо и недвижно вырисовывались черные силуэты.
    На западе, освещенном последними лучами луны, вздымались три скалы, похожие на кельтские дольмены.
    На востоке, на бледном предрассветном горизонте, виднелись восемь парусных судов, выстроенных в боевом порядке, и в самом их расположении чувствовался грозный умысел.
    Три скалы были вершиною рифа, восемь парусов -- французской эскадрой.
    Итак, позади лежал Менкье, риф, пользующийся у моряков недоброй славой, а впереди ждал французский флот. На западе -- морская пучина, на востоке -кровавая резня; кораблекрушение или битва -- иного выбора не было.
    Для борьбы с рифом корвет располагал лишь продырявленным корпусом, пришедшими в негодность снастями и расшатанными в основании мачтами; для боя в его распоряжении были девять уцелевших орудий, вместо тридцати прежних, к тому же самые опытные канониры погибли.
    Заря чуть брезжила на горизонте, и вокруг корвета попрежнему лежала ночная мгла. Еще не скоро суждено было ей рассеяться, особенно теперь, когда густые тучи поднялись высоко, заполонив все небо и несокрушимо плотным сводом встав над корветом.
    Ветер, уносивший вдаль последние клочья тумана, гнал корабль прямо на Менкье.
    Потрепанный и полуразрушенный корвет почти не слушался руля, он уже не скользил по поверхности вод, а нырял и, подгоняемый волной, покорно отдавался ее воле.
    Менкье -- зловещий риф -- в те времена представлял собой еще большую опасность, чем в наши дни. Ныне море -- неутомимый пильщик -- срезало большинство башен этой естественной морской цитадели; очертания скал и сейчас еще меняются, ведь не случайно по-французски слово "волна" имеет второй смысл -- "лезвие"; каждый морской прибой равносилен надрезу пилы. В те времена наскочить на Менкье -- значило погибнуть.
    А восемь кораблей были той самой эскадрой Канкаля, что прославилась впоследствии под командованием капитана Дюшена, которого Лекиньо в шутку окрестил "Отцом Дюшеном".
    Положение становилось критическим. Пока буйствовала сорвавшаяся с цепи каронада, корвет незаметно сбился с курса и шел теперь ближе к Гранвилю, чем к Сен-Мало. Если даже судно и не потеряло пловучести и могло идти под парусами, скалы Менкье все равно преграждали обратный путь на Джерсей, а вражеская эскадра преграждала путь во Францию.
    Впрочем, буря так и не разыгралась. Зато, как и предсказал лоцман, разыгралась волна. Сердитый ветер гнал по морю крупные валы, угрюмо перекатывая их над неровным дном.
    Море никогда сразу не выдает человеку своих намерений. Оно способно на все -- даже на каверзу. Можно подумать, что ему знакомы иные тайны крючкотворства: оно наступает и отступает, оно щедро на посулы и легко отрекается от них, оно подготовляет шквал и отменяет его, оно заманивает в бездну и не разверзает бездны, оно грозит с севера, а наносит удар с юга. Всю ночь "Клеймор" шел в тумане под угрозой урагана; море отказалось от своего первоначального замысла, но отказалось весьма жестоко: посулив бурю, оно преподнесло вместо нее скалы. Оно заменило один способ кораблекрушения другим.
    Надо было или погибнуть в бурунах, или пасть в бою. Один враг споспешествовал другому.
    Ла Вьевиль вдруг беспечно рассмеялся.
    -- Здесь кораблекрушение -- там бой, -- воскликнул он. -- С обеих сторон шах и мат.
    VIII
    9 380
    "Клеймор" являл собой лишь жалкое подобие былого корвета.
    В мертвенном рассеянном свете встающего дня, в громаде черных туч, в зыбкой дымке, окутавшей горизонт, в таинственном гуле морских валов -- во всем была какая-то кладбищенская торжественность. Лишь ветер, злобно завывая, нарушал тишину. Катастрофа вставала из бездны во всем своем величии. Она подымалась в личине призрака, а не с открытым забралом бойца. Ничто не мелькнуло среди рифов, ничто не шелохнулось на кораблях. Всеобъемлющая, всеподавляющая тишина. Неужели все это действительность, а не просто мираж, проносящийся над водами? Казалось, ожили видения старинных легенд и корвет очутился между демоном-рифом и флотилией-призраком.
    Граф дю Буабертло вполголоса отдал необходимые распоряжения Ла Вьевилю, который немедленно спустился в батарею, а сам капитан взял подзорную трубу и встал рядом с лоцманом.
    Все усилия Гакуаля были направлены на то, чтобы идти против волны, ибо, если бы ветер и волны обрушились на судно сбоку, оно неминуемо бы опрокинулось.
    -- Лоцман, -- спросил капитан, -- где мы находимся?
    -- У Менкье.
    -- А с какой стороны?
    -- С самой опасной.
    -- Каково здесь дно?
    -- Сплошной камень.
    -- Можно стать на шпринг?
    -- Умереть всегда можно.
    Капитан направил подзорную трубу на запад и оглядел скалы Менкье, потом повернулся к востоку и стал рассматривать видневшиеся на горизонте паруса.
    А лоцман продолжал вполголоса, словно говоря сам с собой:
    -- Вот они, Менкье. Здесь отдыхает и белая чайка, летящая из Голландии, и альбатрос.
    Тем временем капитан молча считал паруса.
    Восемь кораблей, построенных в боевом порядке, виднелись на востоке, силуэты их грозно рисовались над водой. В центре можно было различить высокий корпус трехпалубного судна.
    -- Можете узнать отсюда эти корабли? -- спросил капитан лоцмана.
    -- Еще бы не узнать, -- ответил Гакуаль.
    -- Что это там такое?
    -- Эскадра.
    -- Французская?
    -- Чортова!
    Воцарилось минутное молчание. Капитан заговорил первым:
    -- Что же, вся их эскадра здесь?
    -- Нет, не вся.
    Он не ошибся. Второго апреля Валазе доложил Конвенту, что в водах Ламанша крейсируют десять фрегатов и шесть линейных кораблей. Но капитан только сейчас вспомнил об этом.
    -- Ваша правда, -- сказал он. -- Ведь в их эскадре шестнадцать судов. А здесь только восемь.
    -- Все остальные, -- заявил Гакуаль, -- кружат возле берега и шпионят.
    Не отрывая глаз от подзорной трубы, капитан пробормотал:
    -- Трехпалубный корабль, два фрегата первого ранга, пять второго ранга.
    -- Но я тоже, -- проговорил сквозь зубы Гакуаль, -- за ними шпионил.
    -- Недурные суда, -- похвалил капитан. -- Я сам командовал такими.
    -- А я, -- заметил Гакуаль, -- видел их все, как вас вижу. Как-нибудь одно от другого отличу. С закрытыми глазами узнаю.
    Капитан передал подзорную трубу лоцману:
    -- Лоцман, а вы узнаете это судно, вон то с высокими бортами?
    -- Как же, капитан. Это "Кот д'Ор".
    -- Переименовали, значит, -- сказал капитан. -- Раньше он назывался "Бургундские штаты". Совсем новенькое судно. Сто двадцать восемь орудий.
    Он вынул из кармана записную книжку и карандаш и проставил на страничке цифру 128.
    -- Лоцман, -- произнес он затем, -- а как называется судно по левую сторону от "Кот д'Ор"?
    -- Это "Опытный".
    -- Фрегат первого ранга. Пятьдесят два орудия. Два месяца тому назад его вооружили в Бресте,
    И капитан записал цифру 52.
    -- Лоцман, -- продолжал он, -- а второе судно слева?
    -- "Дриада".
    -- Фрегат первого ранга. Сорок восемнадцатифунтовых орудий. Ходил раньше в Индию. Славное у него боевое прошлое.
    Под цифрой 52 он подписал цифру 40, потом поднял голову и спросил:
    -- Ну, а направо?
    -- Там, капитан, фрегаты второго ранга. Всего пять.
    -- Какое судно идет первым?
    -- "Решительный".
    -- Тридцать два восемнадцатифунтовых орудия. А второй?
    -- "Ришмон".
    -- То же вооружение. Дальше?
    -- "Атеист".["Архивы морского министерства". Состояние флота на март месяц 1793 года.]
    -- Странное имя! С таким опасно пускаться в плавание. Дальше?
    -- "Калипсо".
    -- Дальше?
    -- "Ловец".
    -- Итого пять фрегатов по тридцать два орудия каждое.
    Под прежними цифрами капитан подписал цифру 160.
    -- Лоцман, -- сказал он, -- вы действительно узнаете их с первого взгляда.
    -- А вы, -- возразил Гакуаль, -- знаете их назубок. Узнать -- полдела, вот знать -- это поважнее.
    Капитан пристально глядел на листок записной книжки и, бормоча что-то про себя, подсчитывал:
    -- Сто двадцать восемь, пятьдесят два, сорок, сто шестьдесят.
    В эту минуту на палубу поднялся Ла Вьевиль.
    -- Шевалье, -- крикнул ему капитан, -- против нас триста восемьдесят орудий.
    -- Превосходно, -- ответил Ла Вьевиль.
    -- Вы осмотрели батарею, -- сколько у нас орудий, годных к бою?
    -- Девять.
    -- Превосходно! -- в тон ему ответил дю Буабертло.
    Он взял из рук лоцмана подзорную трубу и стал всматриваться в горизонт.
    Казалось, что восемь черных кораблей, откуда не доносилось ни звука, стоят на месте, и все же они неотвратимо увеличивались в размерах.
    Эскадра незаметно приближалась к корвету.
    Ла Вьевиль отдал честь.
    -- Капитан, -- заговорил он, -- разрешите доложить. Я с первой же минуты не доверял нашему "Клеймору". И нет, по-моему, ничего хуже, как внезапно очутиться на судне, к которому ты не привык или которое тебя не любит. Судно английское -- значит для нас, французов, предательское. Тому доказательство хотя бы эта чортова каронада. Я все осмотрел. Якори крепкие, металл хороший, без раковин, якорные кольца надежные. Канаты превосходные, отдавать их легко, длина обычная -- сто двадцать сажен. Ядер и прочего -достаточно. Шесть канониров убито, на каждую пушку приходится сто семьдесят один выстрел.
    -- Только потому, что у нас всего девять орудий, -- пробормотал капитан.
    Он навел подзорную трубу на горизонт. Эскадра попрежнему медленно приближалась.
    У каронады есть свои преимущества: она требует всего трех человек прислуги; но у нее есть и недостатки -- стреляет она на меньшее расстояние и поражает цель не так метко, как обычная пушка. Следовательно, по необходимости приходилось подпустить вражескую эскадру на расстояние выстрела из каронады.
    Капитан вполголоса отдавал приказания. На корвете воцарилась тишина. Боевой тревоги не пробили, но все готовились к бою. Корвет был в такой же мере не пригоден к битве с людьми, как и со стихиями. Однако все, что можно сделать, было сделано, дабы придать боеспособность этой тени военного корабля. Команда собрала у ростр на шкафуте все запасные перлини и кабельтовы, чтобы в случае необходимости укрепить рангоут. Привели в порядок лазарет. По тогдашним морским обычаям на судне устанавливались защитные заслоны, что предохраняло против пуль, но отнюдь не против ядер. Принесли даже прибор для проверки калибра ядер, хотя сейчас уже вряд ли стоило проверять калибровку; но никто не мог предвидеть подобного поворота событий. Каждый матрос получил подсумок и засунул за пояс пару пистолетов и кинжал. Койки были скатаны, пушки наведены, заряжены мушкетоны, разложены по местам топоры и кошки; крюйт-камера и бомбовый погреб открыты. Люди заняли свои места. Все делалось бесшумно, словно у одра умирающего. Быстро и мрачно.
    Корвет поставили на якоря. На "Клейморе", как и на фрегатах, имелось шесть якорей. Их отдали все шесть: становой якорь бросили с носа, стоп-анкер -- с кормы, один из больших верпов -- со стороны открытого моря, другой -со стороны бурунов, второй становой якорь -- с штирборта, запасной якорь -с бакборта.
    Девять уцелевших каронад выстроили в боевом порядке, все девять на одном борту, в сторону врага.
    Эскадра тоже бесшумно закончила свой маневр. Восемь судов выстроились полукругом, хорду которого составляли скалы Менкье. "Клеймор", запертый в этом полукольце и к тому же связанный собственными якорями, был почти прижат к скалам, другими словами, прижат к стене.
    Так свора гончих наседает на кабана, не подавая голоса, но уже ощерив страшные зубы.
    Казалось, противники выжидали, кто начнет первым.
    Канониры "Клеймора" припали к орудиям.
    Буабертло повернулся к Ла Вьевилю.
    -- Я хотел бы первым открыть огонь, -- произнес он.
    -- Прихоть, достойная кокетки, -- ответил Ла Вьевиль.
    IX
    Некто спасается
    Старик пассажир не покидал палубы, невозмутимо наблюдая за всем происходящим.
    Буабертло подошел к нему.
    -- Сударь, все приготовления к бою закончены, -- сказал он. -- Мы прикованы к нашей могиле, и пусть попробуют оторвать нас от нее. Мы -пленники вражеской эскадры или рифов. Сдаться врагу или погибнуть в бурунах -- другого выбора нет. У нас единственный выход -- смерть. Лучше вступить в бой, нежели разбиться об утесы и пойти ко дну. Я предпочитаю картечь пучине; умирать -- так в огне, а не в воде. Впрочем, смерть это наше дело, но отнюдь не ваше. На вас пал выбор королевских особ, на вас возложена высокая миссия -- возглавить вандейскую войну. Не будет вас, не станет и монархии; следовательно, вы должны жить. Наша честь повелевает нам остаться на судне, а ваша -- покинуть судно. Посему, генерал, вам придется немедленно расстаться с корветом. Я дам вам провожатого и шлюпку. Еще не рассвело. Попытайтесь добраться до берега окольным путем. Волна сейчас высокая, на море темно, вам удастся проскользнуть незамеченным. Есть такие положения, когда бегство с поля боя равносильно победе.
    Старик утвердительно склонил свое суровое чело.
    Граф дю Буабертло возвысил голос.
    -- Солдаты и матросы! -- громко крикнул он.
    Все вдруг разом замерло на корабле от палубы до трюма, и все лица повернулись к капитану.
    А он продолжал:
    -- Человек, который находится на борту корвета, -- представитель короля. Его жизнь доверили нам, и наш долг спасти его. Он нужен престолу Франции; ввиду отсутствия принца он будет, по крайней мере мы надеемся, что будет, главой Вандеи. Это старый опытный военачальник. Он должен был высадиться на французский берег вместе с нами, теперь он высадится без нас. Спасти голову -- значит, спасти все.
    -- Верно! -- троекратно прокричали солдаты и матросы.
    -- И его тоже подстерегают впереди немалые опасности, -- продолжал капитан. -- Достичь берега не так-то легко. Для того чтобы пуститься сейчас, во время прилива, в открытое море, нужна большая лодка, но ускользнуть от вражеской эскадры можно лишь на маленькой шлюпке. Следовательно, необходимо достичь берега в каком-нибудь безопасном месте, и желательно ближе к Фужеру, чем к Кутансу. Для этой цели требуется искусный моряк, добрый гребец и добрый пловец, уроженец здешних мест, знающий каждый проливчик. Еще темно, и шлюпка может отвалить от корвета незамеченной. Да и порохового дыму будет достаточно. Благодаря своим малым размерам шлюпка не боится мелководья. Там, где не проберется пантера, пролезет хорек. Для нас с вами нет выхода, для него выход есть. Шлюпка на веслах может уйти далеко, ее с неприятельских кораблей не заметят, да и мы тем временем постараемся отвлечь внимание врага. Ну как, верно?
    -- Верно! -- снова троекратно прокричали присутствующие.
    -- Дорога каждая минута, -- продолжал капитан. -- Есть добровольцы?
    Какой-то матрос, неразличимый в полумраке, шагнул вперед из рядов и произнес:
    -- Есть!
    X
    Спасется ли?
    Через несколько минут маленькая шлюпка, называемая в матросском обиходе "гичка" и находящаяся в личном распоряжении капитана, отвалила от корабля. В гичке поместились два человека, старик пассажир сидел на руле, а матрос-доброволец на веслах. Ночной мрак еще не рассеялся. Следуя приказу капитана, матрос яростно греб по направлению к скалам Менкье. Иного пути не было.
    На дно гички сбросили с борта корвета немного провизии: мешок с галетами, копченый говяжий окорок и бочонок с пресной водой.
    В ту самую минуту, когда гичка отошла от корвета, неунывавший даже перед лицом смерти весельчак Ла Вьевиль перегнулся через ахтерштевень и бросил вслед отъезжающим:
    -- На такой гичке спастись, конечно, легко, а утонуть и того легче.
    -- Сударь, -- прервал его лоцман, -- не время шутить.
    Через минуту гичка была уже далеко. Ветер и волна помогали гребцу, и гичка быстро неслась в темноте, временами исчезая между высоких валов.
    Над необъятными морскими просторами нависло зловещее ожидание.
    Вдруг безгласный ропот океана прорезал чей-то голос, которому почти нечеловеческую силу придавал металлический рупор, -- казалось, что сквозь медную маску вещает античный лицедей.
    Говорил капитан дю Буабертло.
    -- Королевские матросы, -- возгласил он, -- подымите на грот-мачте белый стяг. Сейчас пред нами в последний раз встанет солнце.
    И с корвета раздался оглушительный пушечный выстрел.
    -- Да здравствует король! -- закричали матросы.
    Тогда из глубин горизонта, словно эхо, раздался другой крик, все покрывающий, отдаленный, неясный, но все же донесший слова:
    -- Да здравствует Республика!
    И грохот, подобный одновременному удару трехсот громов, раздался над глубинами океана.
    Битва началась.
    Дым и огонь заволокли море.
    Там, где в воду падало ядро, по всему гребню волны вскипали крошечные фонтанчики пены.
    "Клеймор" изрыгал пламя, пушки его били по восьми вражеским кораблям.
    В то же время эскадра, расположившись полумесяцем вокруг корвета, открыла огонь из всех своих батарей. Небо запылало. Словно расплавленная лава забила из хлябей морских. Ветер яростно свивал и скручивал пурпурное пламя битвы, то открывая, то застилая корабли-призраки. А впереди на фоне багряного неба четко вырисовывался темный остов "Клеймора".
    Видно было, как на верхушке грот-мачты полощется по ветру стяг с королевскими лилиями.
    Два человека, сидевшие в гичке, молчали.
    Треугольное основание рифа Менкье, образующее под водой как бы усеченный конус, занимает большее пространство, чем весь остров Джерсей; море покрывает его, но до края его плоской вершины даже в штормовые дни не доходят волны прибоя. На северо-восток тянется гряда из шести огромных утесов, выстроившихся по прямой линии, -- издали они кажутся высокой стеной, обвалившейся в двух-трех местах. Через узенький пролив, отделяющий главную вершину от шести утесов, можно пробраться только на лодке, да и то имеющей мелкую осадку. По ту сторону пролива снова расстилается морская гладь.
    Матрос, которому доверили судьбу гички, направил ее как раз в этот пролив. Таким образом, скалы Менкье защищали беглецов от превратностей боя. Гребец искусно вел гичку через узенький пролив, ловко избегая подводных камней с правого и левого борта. По мере удаления от "Клеймора" все бледнее становились вспышки пламени на горизонте, все глуше доносился бешеный вой орудий; но по упорству взрывов можно было судить, что корвет держится стойко и мужественно и что там твердо решили с толком истратить все сто семьдесят ядер.
    Вскоре гичка очутилась в открытом море, вдали от рифов, вдали от боя, вне предела досягаемости ядер.
    Мало-помалу поверхность вод посветлела; сверкающие полосы, на которые еще набегала ночная мгла, стали шире, взбаламученная пена весело рассыпалась брызгами, и в первых лучах зари по барашкам волн пробежали беловатые отсветы. Вставал день.
    Гичка ушла далеко от врага, но впереди ее поджидала еще более грозная опасность. Она спаслась от картечи, но в любую минуту ее могли поглотить волны. Неприметная скорлупка пустилась в плавание без парусов, без мачты, без компаса, и вся сила этой молекулы, отдавшей себя на милость двух колоссов -- океана и бури, -- заключалась лишь в паре весел.
    Тогда, среди бескрайних просторов моря, среди окружающего безмолвия, человек, сидевший на веслах, вскинул бледное в предрассветном сумраке лицо и, пристально посмотрев на человека, сидящего на корме, произнес:
    -- Я брат канонира, которого расстреляли по вашему приказу.
    Книга третья
    ГАЛЬМАЛО
    I
    Слово есть глагол
    Старик медленно поднял голову.
    Тому, кто произнес эти слова, было около тридцати лет. На лбу его лежала полоска морского загара; и странен был его взгляд -- в простодушных глазах крестьянина светилась проницательность матроса. В мощных руках весла казались двумя перышками. Вид у него был незлобивый.
    За матросским поясом виднелся кинжал и пара пистолетов рядом с четками.
    -- Кто вы? -- переспросил старик.
    -- Я же вам сказал.
    -- Что вы от меня хотите?
    Матрос бросил весла, скрестил на груди руки и ответил:
    -- Я хочу вас убить.
    -- Как вам угодно, -- бросил старик.
    Матрос возвысил голос:
    -- Готовьтесь.
    -- К чему готовиться?
    -- К смерти.
    -- Почему к смерти? -- спросил старик.
    Воцарилось молчание. Матрос словно опешил от такого вопроса и ничего не ответил. Потом он промолвил:
    -- Я же сказал, что хочу вас убить.
    -- А я спрашиваю, почему?
    Глаза матроса метнули молнию.
    -- Потому что вы убили моего брата.
    -- Но ведь до этого я спас ему жизнь.
    -- Верно. Сначала спасли, а потом убили.
    -- Нет, не я его убил.
    -- А кто же?
    -- Его собственная вина.
    Матрос, разинув рот, молча смотрел на старика, потом его брови снова грозно нахмурились.
    -- Как вас зовут? -- спросил старик.
    -- Зовут меня Гальмало, впрочем вам вовсе не обязательно знать имя того, кто вас убьет!
    Как раз в эту минуту над горизонтом поднялось солнце. Первый луч упал прямо на лицо матроса, подчеркивая дикарскую выразительность черт. Старик внимательно вглядывался в своего спутника.
    Пушки все еще грохотали за рифом; залпы теперь следовали друг за другом в каком-то судорожном беспорядке, рывками, словно в агонии. Клубы дыма заволокли все небо. Гичка, не управляемая ударами весел, неслась по прихоти волн.
    Матрос выхватил из-за пояса пистолет и взял в левую руку четки.
    Старец поднялся во весь свой рост.
    -- Ты веришь в бога? -- спросил он.
    -- Отче наш иже еси на небесех, -- пробормотал матрос.
    И он осенил себя крестным знамением.
    -- Есть у тебя мать?
    -- Есть.
    Он снова осенил себя крестным знамением. Потом добавил:
    -- Решено. Даю вам всего одну минуту, ваша светлость.
    И он взвел курок.
    -- Почему ты так меня величаешь?
    -- Потому что вы сеньор. Это сразу видать.
    -- А у тебя-то самого есть сеньор?
    -- Есть. Да еще какой важный. Как же без сеньора жить!
    -- А где он сейчас?
    -- Не знаю. Уехал куда-то из наших краев. Звали его маркиз де Лантенак, виконт де Фонтенэ, принц Бретани; он всем Семилесьем владел. Хоть я его никогда в глаза не видал, а все-таки он мой хозяин.
    -- Ну, а если бы ты его увидел, повиновался бы ты ему или нет?
    -- Разумеется. Я ведь не нехристь какой-нибудь, как же не повиноваться. Прежде всего мы должны повиноваться господу богу, потом королю, потому что король вроде бога на земле, потом сеньору, потому что сеньор для нас почти что король. Да все это к делу не относится, вы убили моего брата, значит я должен вас убить.
    Старик ответил.
    -- Я убил твоего брата и тем сделал доброе дело.
    Матрос судорожно сжал рукоятку пистолета.
    -- Готовьтесь! -- сказал он.
    -- Я готов, -- ответил старик.
    И спокойно добавил:
    -- А где же священник?
    Матрос удивленно поднял на него глаза:
    -- Священник?
    -- Да, священник. Я ведь позвал к твоему брату священника! Стало быть, и ты должен позвать.
    -- Где же я его возьму? -- ответил матрос.
    И добавил:
    -- Да разве в открытом море найдешь священника?
    Издали доносились отрывистые отзвуки боя, становившиеся все тише.
    -- У тех, кто умирает там, есть священник, -- произнес старик.
    -- Что верно, то верно, -- пробормотал матрос. -- У них есть господин кюре.
    Старик спокойно продолжал:
    -- Вот ты хочешь погубить мою душу, а ведь это грех.
    Матрос в раздумье потупил голову.
    -- И губя мою душу, -- добавил старик, -- ты тем самым губишь и свою душу. Слушай. Мне жаль тебя. Ты волен поступать так, как тебе заблагорассудится. А я выполнил свой долг -- я спас сначала жизнь твоему брату, потом отнял у него жизнь, и сейчас я выполняю свой долг, стараясь спасти твою душу. Подумай хорошенько. Ведь дело идет о тебе самом. Слышишь выстрелы? Там на корвете в эту минуту гибнут люди, там они стонут в предсмертных муках, там мужья, которые никогда больше не увидят своих жен, там отцы, которые никогда больше не увидят своих детей, братья, которые, подобно тебе, не увидят своего брата. А по чьей вине? По вине твоего собственного брата. Ты веруешь в бога? Так знай же, что бог скорбит сейчас, бог скорбит о сыне своем христианнейшем короле Франции, который страдает в тюрьме Тампль столь же безвинно, как сын божий Иисус Христос; бог скорбит о своей святой бретонской церкви; бог скорбит о поруганных своих храмах, об уничтоженных священных книгах, об оскверненных домах молитвы; бог скорбит об убиенных пастырях церкви. А мы, что мы делали на том судне, которое борется сейчас с гибелью? Мы старались помочь нашему господу. Если бы брат твой был добрый слуга, если бы он верно нес свою службу, как положено человеку разумному и полезному для нашего общего дела, не произошло бы несчастья с каронадой, корвет не был бы искалечен, не сбился бы с пути, миновал бы эту гибельную эскадру и мы бы сейчас -- а ведь нас немало, -- мы, доблестные солдаты и доблестные моряки, счастливо высадились бы на французский берег и с мечом в руке, с гордо развевающимся белым стягом, радостно помогали бы отважным вандейским крестьянам спасти Францию, спасти короля, спасти бога. Вот, что мы сделали, вот, что мы могли бы сделать. И вот то, что я, единственно оставшийся в живых, буду делать. Но ты противишься этому. В борьбе нечестивцев против священников, в борьбе цареубийц против короля, в борьбе сатаны против бога ты держишь руку сатаны. Брат твой был первым пособником дьявола, а ты второй его пособник. Он начал черное дело, а ты довершишь начатое. Ты вместе с цареубийцами против престола, ты вместе с нечестивцами против церкви. Ты хочешь лишить господа бога последнего его оплота. Ибо, если я, я, представляющий ныне короля, не попаду на французскую землю, не перестанут полыхать в огне хижины, стенать осиротевшие семьи, проливать свою кровь священнослужители, страдать Бретань, король пребудет в узилище, а Иисус Христос в скорби. И кто тому будет виной? Ты. Что ж, действуй, если желаешь. Я надеялся на тебя. Видно, я ошибся. Ах да, правда, я убил твоего брата. Твой брат оказался храбрым, и я наградил его; он оказался виноватым, и я покарал его. Он изменил своему долгу, но я не изменил своему. И, приведись еще раз, я поступил бы точно так же. Клянусь святой Анной Орейской, что смотрит на нас с небес: так же, как я приказал расстрелять твоего брата, я приказал бы расстрелять и своего собственного сына. А теперь ты волен поступать, как знаешь. Да, мне жаль тебя, ты солгал своему командиру. У тебя, христианина, нет веры, у тебя, бретонца, нет чести. Меня передали в руки верного человека, а я оказался в руках изменника; ты обещал сохранить мне жизнь, а несешь мне смерть. А знаешь ли ты, кого ты губишь? Себя самого. Ты отнимаешь мою бренную жизнь у короля и вручаешь свою бессмертную душу сатане. Что ж, твори свое черное дело, твори. Недорого же ты ценишь свое место в раю. С твоей помощью победит дьявол, с твоей помощью падут храмы, с твоей помощью безбожники будут попрежнему лить из колоколов пушки, и то, что должно служить спасению души человека, обратится в смертоносное орудие против него. И вот сейчас, в ту самую минуту, когда я с тобой говорю, медь колокола, который благовестил на твоих крестинах, может быть, убила твою родную мать. Что ж, торопись, помогай дьяволу, не медли. Да, я покарал твоего брата, но знай, я лишь орудие в руце божьей. Ого, да ты, как видно, берешься судить пути господни, ты, чего доброго, будешь осуждать и гром, который разит с небес. Он падет на твою голову, несчастный. Но берегись. А знаешь ли ты, что на мне почиет милость божья? Не знаешь? Так действуй. Сверши свой замысел. Что ж! Ты волен ввергнуть меня, да и себя самого в ад. В твоей власти погубить в геенне огненной наши бессмертные души. Но отвечать перед господом будешь ты один. Здесь нет никого, кроме нас с тобой да морской пучины. Что ж, начинай, действуй, рази. Я стар, а ты молод, я без оружия, а ты вооружен, так убей же меня.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ]

/ Полные произведения / Гюго В. / Девяносто третий год


Смотрите также по произведению "Девяносто третий год":


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis