Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Маяковский В.В. / Про это

Про это [1/2]

  Скачать полное произведение

    В этой теме,
     и личной
     и мелкой,
    перепетой не раз
     и не пять,
    я кружил поэтической белкой
    и хочу кружиться опять.
    Эта тема
     сейчас
     и молитвой у Будды
    и у негра вострит на хозяев нож.
    Если Марс,
     и на нем хоть один сердцелюдый,
    то и он
     сейчас
     скрипит
     про то ж.
    Эта тема придет,
     калеку за локти
    подтолкнет к бумаге,
     прикажет:
     - Скреби! -
    И калека
     с бумаги
     срывается в клекоте,
    горько строчками в солнце песня рябит.
    Эта тема придет,
     позвонится с кухни,
    повернется,
     сгинет шапчонкой гриба,
    и гигант
     постоит секунду
     и рухнет,
    под записочной рябью себя погребя.
    Эта тема придет,
     прикажет:
     - Истина! -
    Эта тема придет,
     велит:
     - Красота! -
    И пускай
     перекладиной кисти раскистены -
    только вальс под нос мурлычешь с креста.
    Эта тема азбуку тронет разбегом -
    уж на что б, казалось, книга ясна! -
    и становится
     - А -
     недоступней Казбека.
    Замутит,
     оттянет от хлеба и сна.
    Эта тема придет,
     вовек не износится,
    только скажет:
     - Отныне гляди на меня! -
    И глядишь на нее,
     и идешь знаменосцем,
    красношелкий огонь над землей знаменя.
    Это хитрая тема!
     Нырнет под события,
    в тайниках инстинктов готовясь к прыжку,
    и как будто ярясь
     - посмели забыть ee! -
    затрясет;
     посыпятся души из шкур.
    Эта тема ко мне заявилась гневная,
    приказала:
     - Подать
     дней удила! -
    Посмотрела, скривясь, в мое ежедневное
    и грозой раскидала людей и дела.
    Эта тема пришла,
     остальные оттерла
    и одна
     безраздельно стала близка.
    Эта тема ножом подступила к горлу.
    Молотобоец!
     От сердца к вискам.
    Эта тема день истемнила, в темень
    колотись - велела - строчками лбов.
    Имя
     этой
     теме:
    ............!
     * * * * *
    * * * * *
    I
     БAЛЛАДА РЕДИНГСКОЙ ТЮРЬМЫ
     Стоял - вспоминаю.
     Был этот блеск.
     И это
     тогда
     называлось Невою.
     Маяковский, "Человек".
     (13 лет работы, т. 2, стр. 77)
    
     О балладе и о балладах
    Немолод очень лад баллад,
    но если слова болят
    и слова говорят про то, что болят,
    молодеет и лад баллад.
    Лубянский проезд.
     Водопьяный.
     Вид
    вот.
     Вот
     фон.
     В постели она.
     Она лежит.
    Он.
     На столе телефон.
    "Он" и "она" баллада моя.
    Не страшно нов я.
    Cтрашно то,
     что "он" - это я,
    и то, что "она" -
     моя.
    При чем тюрьма?
     Рождество.
     Кутерьма.
    Без решеток окошки домика!
    Это вас не касается.
     Говорю - тюрьма.
    Стол.
     На столе соломинка.
    
     По кабелю пущен номер
    
    Тронул еле - волдырь на теле.
    Трубку из рук вон.
    Из фабричнон марки -
    две стрелки яркие
    омолниили телефон.
    Соседняя комната.
     Из соседней
     сонно:
    - Когда это?
     Откуда это живой поросенок? -
    Звонок от ожогов уже визжит,
    добела раскален аппарат.
    Больна она!
     Она лежит!
    Беги!
     Скорей!
     Пора!
    Мясом дымясь, сжимаю жжение.
    Моментально молния телом забегала.
    Стиснул миллион вольт напряжения.
    Ткнулся губой в телефонное пекло.
    Дыры
     сверля
     в доме,
    взмыв
     Мясницкую
     пашней,
    рвя
     кабель,
     номер
    пулей
     летел
     барышне.
    Смотрел осовело барышнин глаз -
    под праздник работай за двух.
    Красная лампа опять зажглась.
    Позвонила!
     Огонь потух.
    И вдруг
     как по лампам пошло куролесить,
    вся сеть телефонная рвется на нити.
    - 67-10!
    Соедините! -
    В проулок!
     Скорей!
     Водопьяному в тишь!
    Ух!
     А то с электричеством станется -
    под рождество
     на воздух взлетишь
    со всей
     со своей
     телефонной
     станцией.
    Жил на Мясницкой один старожил.
    Сто лет после этого жил -
    про это лишь -
     сто лет! -
    говаривал детям дед.
    - Было - суббота...
     под воскресенье...
    Окорочок...
     Хочу, чтоб дешево...
    Как вдарит кто-то!..
     Землетрясенье...
    Ноге горячо...
     Ходун - подошва!.. -
    Не верилось детям,
     чтоб так-то
     да там-то.
    Землетрясенье?
     Зимой?
     У почтамта?!
    
     Телефон бросается на всех
    Протиснувшись чудом сквозь тоненький
     шнур,
    раструба трубки разинув оправу,
    погромом звонков громя тишину,
    разверг телефон дребезжащую лаву.
    Это визжащее,
     звенящее это
    пальнуло в стены,
     старалось взорвать их.
    Звоночинки
     тыщей
     от стен
     рикошетом
    под стулья закатывались
     и под кровати.
    Об пол с потолка звоночище хлопал.
    И снова,
     звенящий мячище точно,
    взлетал к потолку, ударившись об пол,
    и сыпало вниз дребезгою звоночной.
    Стекло за стеклом,
     вьюшку за вьюшкой
    тянуло
     звенеть телефонному в тон.
    Тряся
     ручоночкой
     дом-погремушку,
    тонул в разливе звонков телефон.
    
     Секундантша
    
    От сна
     чуть видно -
     точка глаз
    иголит щеки жаркие.
    Ленясь, кухарка поднялась,
    идет,
     кряхтя и харкая.
    Моченым яблоком она.
    Морщинят мысли лоб ее.
    - Кого?
     Владим Владимыч?!
     А! -
    Пошла, туфлею шлепая.
    Идет.
     Отмеряет шаги секундантом.
    Шаги отдаляются...
     Слышатся еле...
    Весь мир остальной отодвинут куда-то,
    лишь трубкой в меня неизвестное целит
     Просветление мира
    
    Застыли докладчики всех заседаний,
    не могут закончить начатый жест.
    Как были,
     рот разинув,
     сюда они
    смотрят на рождество из рождеств.
    Им видима жизнь
     от дрязг и до дрязг.
    Дом их -
     единая будняя тина.
    Будто в себя,
     в меня смотрясь,
    ждали
     смертельной любви поединок.
    Окаменели сиренные рокоты.
    Колес и шагов суматоха не вертит.
    Лишь поле дуэли
     да время-доктор
    с бескрайним бинтом исцеляющей смерти.
    Москва -
     за Москвой поля примолкли.
    Моря -
     за морями горы стройны.
    Вселенная
     вся
     как будто в бинокле,
    в огромном бинокле (с другой стороны).
    Горизонт распрямился
     ровно-ровно.
    Тесьма.
     Натянут бечевкой тугой.
    Край один -
     я в моей комнате,
    ты в своей комнате - край другой.
    А между -
     такая,
     какая не снится,
    какая-то гордая белой обновой,
    через вселенную
     легла Мясницкая
    миниатюрой кости слоновой.
    Ясность.
     Прозрачнейшей ясностью пытка.
    В Мясницкой
     деталью искуснейшей выточки
    кабель
     тонюсенький -
     ну, просто нитка!
    И всe
     вот на этой вот держится ниточке.
    
     Дуэль
    Раз!
     Трубку наводят.
     Надежду
    брось.
     Два!
     Как раз
    остановилась,
     не дрогнув,
     между
    моих
     мольбой обволокнутых глаз.
    Хочется крикнуть медлительной бабе:
    - Чего задаетесь?
     Стоите Дантесом.
    Скорей,
     скорей просверлите сквозь кабель
    пулей
     любого яда и веса.-
    Страшнее пуль -
     оттуда
     сюда вот,
    кухаркой оброненное между зевот,
    проглоченным кроликом в брюхе удава
    по кабелю,
     вижу,
     слово ползет.
    Страшнее слов -
     из древнейшей древности,
    где самку клыком добывали люди еще,
    ползло
     из шнура -
     скребущейся ревности
    времен троглодитских тогдашнее чудище.
    А может быть...
     Наверное, может!
    Никто в телефон не лез и не лезет,
    нет никакой троглодичьей рожи.
    Сам в телефоне.
     Зеркалюсь в железе.
    Возьми и пиши ему ВЦИК циркуляры!
    Пойди - эту правильность с Эрфуртской
     сверь!
    Сквозь первое горе
     бессмысленный,
     ярый,
    мозг поборов,
     проскребается зверь.
     Что может сделаться с человеком
    
    Красивый вид.
     Товарищи!
     Взвесьте!
    В Париж гастролировать едущий летом,
    поэт,
     почтенный сотрудник "Известий",
    царапает стул когтем из штиблета.
    Вчера человек -
     единым махом
    клыками свой размедведил вид я!
    Косматый.
     Шерстью свисает рубаха.
    Тоже туда ж!?
     В телефоны бабахать!?
    К своим пошел!
     В моря ледовитые!
     Размедвеженье
    Медведем,
     когда он смертельно сердится,
    на телефон
     грудь
     на врага тяну.
    А сердце
    глубже уходит в рогатину!
    Течет.
     Ручьища красной меди.
    Рычанье и кровь.
     Лакай, темнота!
    Не знаю,
     плачут ли,
     нет медведи,
    но если плачут,
     то именно так.
    То именно так:
     без сочувственной фальши
    скулят,
     заливаясь ущельной длиной.
    И именно так их медвежий Бальшин,
    скуленьем разбужен, ворчит за стеной.
    Вот так медведи именно могут:
    недвижно,
     задравши морду,
     как те,
    повыть,
     извыться
     и лечь в берлогу,
    царапая логово в двадцать когтей.
    Сорвался лист.
     Обвал.
     Беспокоит.
    Винтовки-шишки
     не грохнули б враз.
    Ему лишь взмедведиться может такое
    сквозь слезы и шерсть, бахромящую глаз.
     * * * * *
    Протекающая комната
    
    Кровать.
     Железки.
     Барахло одеяло.
    Лежит в железках.
     Тихо.
     Вяло.
    Трепет пришел.
     Пошел по железкам.
    Простынь постельная треплется плеском.
    Вода лизнула холодом ногу.
    Откуда вода?
     Почему много?
    Сам наплакал.
     Плакса.
     Слякоть.
    Неправда -
     столько нельзя наплакать.
    Чертова ванна!
     Вода за диваном.
    Под столом,
     за шкафом вода.
    С дивана,
     сдвинут воды задеваньем,
    в окно проплыл чемодан.
    Камин...
     Окурок...
     Сам кинул.
    Пойти потушить.
     Петушится.
     Страх.
    Куда?
     К какому такому камину?
    Верста.
     За верстою берег в кострах.
    Размыло все,
     даже запах капустный
    с кухни
     всегдашний,
     приторно сладкий.
    Река.
     Вдали берега.
     Как пусто!
    Как ветер воет вдогонку с Ладоги!
    Река.
     Большая река.
     Холодина.
    Рябит река.
     Я в середине.
    Белым медведем
     взлез на льдину,
    плыву на своей подушке-льдине.
    Бегут берега,
     за видом вид.
    Подо мной подушки лед.
    С Ладоги дует.
     Вода бежит.
    Летит подушка-плот.
    Плыву.
     Лихорадюсь на льдине-подушке.
    Одно ощущенье водой не вымыто:
    я должен
     не то под кроватные дужки,
    не то
     под мостом проплыть под каким-то.
    Были вот так же:
     ветер да я.
    Эта река!..
     Не эта.
     Иная.
    Нет, не иная!
     Было -
     стоял.
    Было - блестело.
     Теперь вспоминаю.
    Мысль растет.
     Не справлюсь я с нею.
    Назад!
     Вода не выпустит плот.
    Видней и видней...
     Ясней и яснее...
    Теперь неизбежно...
     Он будет!
     Он вот!!!
    
     Человек из-за 7-ми лет
    
    Волны устои стальные моют.
    Недвижный,
     страшный,
     упершись в бока
    столицы,
     в отчаянье созданной мною,
    стоит
     на своих стоэтажных быках.
    Небо воздушными скрепами вышил.
    Из вод феерией стали восстал.
    Глаза подымаю выше,
     выше...
    Вон!
     Вон -
     опершись о перила моста...
    Прости, Нева!
     Не прощает,
     гонит.
    Сжалься!
     Не сжалился бешеный бег,
    Он!
     Он -
     у небес в воспаленном фоне,
    прикрученный мною, стоит человек.
    Стоит.
     Разметал изросшие волосы.
    Я уши лаплю.
     Напрасные мнешь!
    Я слышу
     мой,
     мой собственный голос.
    Мне лапы дырявит голоса нож.
    Мой собственный голос -
     он молит,
     он просится:
    - Владимир!
     Остановись!
     Не покинь!
    Зачем ты тогда не позволил мне
     броситься?
    С размаху сердце разбить о быки?
    Семь лет я стою.
     Я смотрю в эти воды,
    к перилам прикручен канатами строк.
    Семь лет с меня глаз эти воды не сводят.
    Когда ж,
     когда ж избавления срок?
    Ты, может, к ихней примазался касте?
    Целуешь?
     Ешь?
     Отпускаешь брюшко?
    Сам
     в ихний быт,
     в их семейное счастье
    намереваешься пролезть петушком?!
    Не думай! -
     Рука наклоняется вниз его.
    Грозится
     сухой
     в подмостную кручу.
    - Не думай бежать!
     Это я
     вызвал.
    Найду.
     Загоню.
     Доконаю.
     Замучу!
    Там,
     в городе,
     праздник.
     Я слышу гром его.
    Так что ж!
     Скажи, чтоб явились они.
    Постановленье неси исполкомово.
    Муку мою конфискуй,
     отмени.
    Пока
     по этой
     по Невской
     по глуби
    спаситель-любовь
     не придет ко мне,
    скитайся ж и ты,
     и тебя не полюбят.
    Греби!
     Тони меж домовьих камней! -
     Спасите!
    
    Стой, подушка!
     Напрасное тщенье.
    Лапой гребу -
     плохое весло.
    Мост сжимается.
     Невским течением
    меня несло,
     несло и несло.
    Уже я далеко.
     Я, может быть, за день.
    За день
     от тени моей с моста.
    Но гром его голоса гонится сзади.
    В погоне угроз паруса распластал.
    - Забыть задумал невский блеск?!
    Ее заменишь?!
     Некем!
    По гроб запомни переплеск,
    плескавший в "Человеке".-
    Начал кричать.
     Разве это осилите?!
    Буря басит -
     не осилить вовек.
    Спасите! Спасите! Спасите! Спасите!
    Там
     на мосту
     на Неве
     человек!
     * * * * *
    II
     НОЧЬ ПОД РОЖДЕСТВО
     Фантастическая реальность
    
    Бегут берега -
     за видом вид.
    Подо мной -
     подушка-лед.
    Ветром ладожским гребень завит.
    Летит
     льдышка-плот.
    Спасите! - сигналю ракетой слов.
    Падаю, качкой добитый.
    Речка кончилась -
     море росло.
    Океан -
     большой до обиды.
    Спасите!
     Спасите!..
     Сто раз подряд
    реву батареей пушечной.
    Внизу
     подо мной
     растет квадрат,
    остров растет подушечный.
    Замирает, замирает,
     замирает гул.
    Глуше, глуше, глуше...
    Никаких морей.
     Я -
     на снегу.
    Кругом -
     версты суши.
    Суша - слово.
     Снегами мокра.
    Подкинут метельной банде я.
    Что за земля?
     Какой это край?
    Грен л люб-ландия?
    
     Боль были
    
    Из облака вызрела лунная дынка,
    cтену постепенно в тени оттеня.
    Парк Петровский.
     Бегу.
     Ходынка
    за мной.
     Впереди Тверской простыня.
    А-у-у-у!
     К Садовой аж выкинул "у"!
    Оглоблей
     или машиной,
    но только
     мордой
     аршин в снегу.
    Пулей слова матершины.
    "От нэпа ослеп?!
    Для чего глаза впряжены?!
    Эй,ты!
     Мать твою разнэп!
    Ряженый!"
    Ах!
     Да ведь
    я медведь.
    Недоразуменье!
     Надо -
     прохожим,
    что я не медведь,
     только вышел похожим.
    
     Спаситель
    Вон
     от заставы
     идет человечек.
    За шагом шаг вырастает короткий.
    Луна
     голову вправила в венчик.
    Я уговорю,
     чтоб сейчас же,
     чтоб в лодке.
    Это - спаситель!
     Вид Иисуса.
    Спокойный и добрый,
     венчанный в луне.
    Он ближе.
     Лицо молодое безусо.
    Совсем не Исус.
     Нежней.
     Юней.
    Он ближе стал,
     он стал комсомольцем.
    Без шапки и шубы.
     Обмотки и френч.
    То сложит руки,
     будто молится.
    То машет,
     будто на митинге речь.
    Вата снег.
     Мальчишка шел по вате.
    Вата в золоте -
     чего уж пошловатей?!
    Но такая грусть,
     что стой
     и грустью ранься!
    Расплывайся в процыганенном романсе.
     Романс
    
    Мальчик шел, в закат глаза уставя.
    Был закат непревзойдимо желт.
    Даже снег желтел в Тверской заставе.
    Ничего не видя, мальчик шел.
    Шел,
    вдруг
    встал.
    В шелк
    рук
    сталь.
    С час закат смотрел, глаза уставя,
    за мальчишкой легшую кайму.
    Снег, хрустя, разламывал суставы.
    Для чего?
     Зачем?
     Кому?
    Был вором-ветром мальчишка обыскан.
    Попала ветру мальчишки записка.
    Стал ветер Петровскому парку звонить:
    - Прощайте...
     Кончаю...
     Прошу не винить...
     Ничего не поделаешь
    
    До чего ж
    на меня похож!
    Ужас.
     Но надо ж!
     Дернулся к луже.
    Залитую курточку стягивать стал.
    Ну что ж, товарищ!
     Тому еще хуже -
    семь лет он вот в это же смотрит с моста.
    Напялил еле -
     другого калибра.
    Никак не намылишься -
     зубы стучат.
    Шерстищу с лапищ и с мордищи выбрил.
    Гляделся в льдину...
     бритвой луча...
    Почти,
     почти такой же самый.
    Бегу.
     Мозги шевелят адресами.
    Во-первых,
     на Пресню,
     туда,
     по задворкам.
    Тянет инстинктом семейная норка.
    За мной
     всероссийские,
     теряясь точкой,
    сын за сыном,
     дочка за дочкой.
    
     Всехные родители
    
    - Володя!
     На рождество!
    Вот радость!
     Радость-то во!.. -
    Прихожая тьма.
     Электричество комната.
    Сразу -
     наискось лица родни.
    - Володя!
     Господи!
     Что это?
     В чем это?
    Ты в красном весь.
     Покажи воротник!
    - Не важно, мама,
     дома вымою.
    Теперь у меня раздолье -
     вода.
    Не в этом дело.
     Родные!
     Любимые!
    Ведь вы меня любите?
     Любите?
     Да?
    Так слушайте ж!
     Тетя!
     Сестры!
     Мама!
    Тушите елку!
     Заприте дом!
    Я вас поведу...
     вы пойдете...
     Мы прямо...
    сейчас же...
     все
     возьмем и пойдем.
    Не бойтесь -
     это совсем недалеко -
    600 с небольшим этих крохотных верст.
    Мы будем там во мгновение ока.
    Он ждет.
     Мы вылезем прямо на мост.
    - Володя,
     родной,
     успокойся! -
     Но я им
    на этот семейственный писк голосков:
    - Так что ж?!
     Любовь заменяете чаем?
    Любовь заменяете штопкой носков?
    
     Путешествие с мамой
    Не вы -
     не мама Альсандра Альсеевна.
    Вселенная вся семьею засеяна.
    Смотрите,
     мачт корабельных щетина -
    в Германию врезался Одера клин.
    Слезайте, мама,
     уже мы в Штеттине.
    Сейчас,
     мама,
     несемся в Берлин.
    Сейчас летите, мотором урча, вы:
    Париж,
     Америка,
     Бруклинский мост,
    Сахара,
     и здесь
     с негритоской курчавой
    лакает семейкой чай негритос.
    Сомнете периной
     и волю
     и камень.
    Коммуна -
     и то завернется комом.
    Столетия
     жили своими домками
    и нынче зажили своим домкомом!
    Октябрь прогремел,
     карающий,
     судный.
    Вы
     под его огнеперым крылом
    расставились,
     разложили посудины.
    Паучьих волос не расчешешь колом.
    Исчезни, дом,
     родимое место!
    Прощайте! -
     Отбросил ступеней последок.
    - Какое тому поможет семейство?!
    Любовь цыплячья!
     Любвишка наседок!
    
     Пресненские миражи
    
    Бегу и вижу -
     всем в виду
    кудринскими вышками
    себе навстречу
     сам
     иду
    с подарками под мышками.
    Мачт крестами на буре распластан,
    корабль кидает балласт за балластом.
    Будь проклята,
     опустошенная легкость!
    Домами оскалила скалы далекость.
    Ни люда, ни заставы нет.
    Горят снега,
     и голо.
    И только из-за ставенек
    в огне иголки елок.
    Ногам вперекор,
     тормозами на быстрые
    вставали стены, окнами выстроясь.
    По стеклам
     тени
     фигурками тира
    вертелись в окне,
     зазывали в квартиры.
    С Невы не сводит глаз,
     продрог,
    стоит и ждет -
     помогут.
    За первый встречный за порог
    закидываю ногу.
    В передней пьяный проветривал бредни.
    Стрезвел и дернул стремглав из передней.
    Зал заливался минуты две:
    - Медведь,
     медведь,
     медведь,
     медв-е-е-е-е... -
     Муж Феклы Давидовны со мной
     и со всеми знкомыми
    
    Потом,
     извертясь вопросительным знаком,
    хозяин полглаза просунул:
     - Однако!
    Маяковский!
     Хорош медведь! -
    Пошел хозяин любезностями медоветь:
    - Пожалуйста!
     Прошу-с.
     Ничего -
     я боком.
    Нечаянная радость-с, как сказано у Блока.
    Жена - Фекла Двидна.
    Дочка,
    точь-в-точь
     в меня, видно -
    семнадцать с половиной годочков.
    А это...
     Вы, кажется, знакомы?! -
    Со страха к мышам ушедшие в норы,
    из-под кровати полезли партнеры.
    Усища -
     к стеклам ламповым пыльники -
    из-под столов пошли собутыльники.
    Ползут с-под шкафа чтецы, почитатели.
    Весь безлицый парад подсчитать ли?
    Идут и идут процессией мирной.
    Блестят из бород паутиной квартирной.
    Все так и стоит столетья,
     как было.
    Не бьют -
     и не тронулась быта кобыла.
    Лишь вместо хранителей духов и фей
    ангел-хранитель -
     жилец в галифе.
    Но самое страшное:
     по росту,
     по коже
    одеждой,
     сама походка моя! -
    в одном
     узнал -
     близнецами похожи -
    себя самого -
     сам
     я.
    С матрацев,
     вздымая постельные тряпки,
    клопы, приветствуя, подняли лапки.
    Весь самовар рассиялся в лучики -
    хочет обнять в самоварные ручки.
    В точках от мух
     веночки
     с обоев
    венчают голову сами собою.
    Взыграли туш ангелочки-горнисты,
    пророзовев из иконного глянца.
    Исус,
     приподняв
     венок тернистый,
    любезно кланяется.
    Маркс,
     впряженный в алую рамку,
    и то тащил обывательства лямку.
    Запели птицы на каждой на жердочке,
    герани в ноздри лезут из кадочек.
    Как были
     сидя сняты
     на корточках,
    радушно бабушки лезут из карточек.
    Раскланялись все,
     осклабились враз;
    кто басом фразу,
     кто в дискант
     дьячком.
    - С праздничком!
     С праздничком!
     С праздничком!
     С праздничком!
    нич- С -
     ком! -
    Хозяин
     то тронет стул,
     то дунет,
    сам со скатерти крошки вымел.
    - Да я не знал!..
     Да я б накануне...
    Да, я думаю, занят...
     Дом...
     Со своими...
     * * * * *
    Бессмысленные просьбы
    
    Мои свои?!
     Д-а-а-а -
     это особы.
    Их ведьма разве сыщет на венике!
    Мои свои
     с Енисея
     да с Оби
    идут сейчас,
     следят четвереньки.
    Какой мой дом?!
    Сейчас с него.
    Подушкой-льдом
    плыл Невой -
    мой дом
    меж дамб
    стал льдом,
    и там...
    Я брал слова
     то самые вкрадчивые,
    то страшно рыча,
     то вызвоня лирово.
    От выгод -
     на вечную славу сворачивал,
    молил,
     грозил,
     просил,
     агитировал.
    - Ведь это для всех...
     для самих...
     для вас же...
    Ну, скажем, "Мистерия" -
     ведь не для себя ж?!
    Поэт там и прочее...
     Ведь каждому важен...
    Не только себе ж -
     ведь не личная блажь...
    Я, скажем, медведь, выражаясь грубо...
    Но можно стихи...
     Ведь сдирают шкуру?!
    Подкладку из рифм поставишь -
     и шуба!..
    Потом у камина...
     там кофе...
     курят...
    Дело пустяшно:
     ну, минут на десять...
    Но нужно сейчас,
     пока не поздно...
    Похлопать может...
     Сказать -
     надейся!..
    Но чтоб теперь же...
     чтоб это серьезно...-
    Слушали, улыбаясь, именитого скомороха.
    Катали по столу хлебные мякиши.
    Слова об лоб
     и в тарелку -
     горохом.
    Один расчувствовался,
     вином размягший:
    - Поооостой...
     поооостой...
    Очень даже и просто.
    Я пойду!..
     Говорят, он ждет...
     на мосту...
    Я знаю...
     Это на углу Кузнецкого моста.
    Пустите!
     Ну-кося! -
    По углам -
     зуд:
     - Наззз-ю-зззюкался!
    Будет ныть!
    Поесть, попить,
    попить,поесть -
    и за 66!
    Теорию к лешему!
    Нэп -
     практика.
    Налей,
     нарежь ему.
    Футурист,
     налягте-ка! -
    Ничуть не смущаясь челюстей целостью,
    пошли греметь о челюсть челюстью.
    Шли
     из артезианских прорв
    меж рюмкой
     слова поэтических споров.
    В матрац,
     поздоровавшись,
     влезли клопы.
    На вещи насела столетняя пыль.
    А тот стоит -
     в перила вбит.
    Он ждет,
     он верит:
     скоро!
    Я снова лбом,
     я снова в быт
    вбиваюсь слов напором.
    Опять
     атакую и вкривь и вкось.
    Но странно:
     слова проходят насквозь.
     Необычайное
    
    Стихает бас в комариные трельки.
    Подбитые воздухом, стихли тарелки.
    Обои,
     стены
     блекли...
     блекли...
    Тонули в серых тонах офортовых.
    Со стенки
     на город разросшийся
     Беклин
    Москвой расставил "Остров мертвых".
    Давным-давно.
     Подавно -
    теперь.
     И нету проще!
    Вон
     в лодке,
     скутан саваном,
    недвижный перевозчик.
    Не то моря,
     не то поля -
    их шорох тишью стерт весь.
    А за морями -
     тополя
    возносят в небо мертвость.
    Что ж -
     ступлю!
     И сразу
     тополи
    сорвались с мест,
     пошли,
     затопали.
    Тополи стали спокойствия мерами,
    ночей сторожами,
     милиционерами.
    Расчетверившись,
     белый Харон
    стал колоннадой почтамтских колонн.
    
     Деваться некуда
    
    Так с топором влезают в сон,
    обметят спящелобых -
    и сразу
     исчезает все,
    и видишь только обух.
    Так барабаны улиц
     в сон
    войдут,
     и сразу вспомнится,
    что вот тоска
     и угол вон,
    за ним
     она -
     виновница.
    Прикрывши окна ладонью угла,
    стекло за стеклом вытягивал с краю.
    Вся жизнь
     на карты окон легла.
    Очко стекла -
     и я проиграю.
    Арап -
     миражей шулер -
     по окнам
    разметил нагло веселия крап.
    Колода стекла
     торжеством яркоогним
    сияет нагло у ночи из лап.
    Как было раньше -
     вырасти б,
    стихом в окно влететь.
    Нет,
     никни к стенной сырости.
    И стих
     и дни не те.
    Морозят камни.
     Дрожь могил.
    И редко ходят веники.
    Плевками,
     снявши башмаки,
    вступаю на ступеньки.
    Не молкнет в сердце боль никак,
    кует к звену звено.
    Вот так,
     убив,
     Раскольников
    пришел звенеть в звонок.
    Гостье идет по лестнице...
    Ступеньки бросил -
     стенкою.
    Стараюсь в стенку вплесниться
    и слышу -
     струны тенькают.
    Быть может, села
     вот так
     невзначай она.
    Лишь для гостей,
     для широких масс.
    А пальцы
     сами
     в пределе отчаянья
    ведут бесшабашье, над горем глумясь.
     Друзья
    
    А вороны гости?!
     Дверье крыло
    раз сто по бокам коридора исхлопано.
    Горлань горланья,
     оранья орло
    ко мне доплеталось пьяное допьяна.
    Полоса
    щели.
    Голоса
    еле:
    "Аннушка -
    ну и румянушка!"
    Пироги...
     Печка...
    Шубу...
     Помогает...
     С плечика...
    Сглушило слова уанстепным темпом,
    и снова слова сквозь темп уанстепа:
    "Что это вы так развеселились?
    Разве?!"
     Слились...
    Опять полоса осветила фразу.
    Слова непонятны -
     особенно сразу.
    Слова так
     (не то чтоб со зла):
    "Один тут сломал ногу,
    так вот веселимся, чем бог послал,
    танцуем себе понемногу".
    Да,
     их голоса.
     Знакомые выкрики.
    Застыл в узнаванье,
     расплющился, нем,
    фразы крою по выкриков выкройке.
    Да -
     это они -
     они обо мне.
    Шелест.
     Листают, наверное, ноты.
    "Ногу, говорите?
     Вот смешно-то!"
    И снова
     в тостах стаканы исчоканы,
    и сыплют стеклянные искры из щек они.
    И снова
     пьяное:
     "Ну и интересно!
    Так, говорите, пополам и треснул?"
    "Должен огорчить вас, как ни грустно,
    не треснул, говорят,
     а только хрустнул".
    И снова
     хлопанье двери и карканье,
    и снова танцы, полами исшарканные.
    И снова
     стен раскаленные степи
    под ухом звенят и вздыхают в тустепе.
     Только б не ты
    
    Стою у стенки.
     Я не я.
    Пусть бредом жизнь смололась.
    Но только б, только б не ея
    невыносимый голос!
    Я день,
     я год обыденщине предал,
    я сам задыхался от этого бреда.
    Он
     жизнь дымком квартирошным выел.
    Звал:
     решись
     с этажей
     в мостовые!
    Я бегал от зова разинутых окон,
    любя убегал.
     Пускай однобоко,
    пусть лишь стихом,
     лишь шагами ночными -
    строчишь,
     и становятся души строчными,
    и любишь стихом,
     а в прозе немею.
    Ну вот, не могу сказать,
     не умею.
    Но где, любимая,


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ]

/ Полные произведения / Маяковский В.В. / Про это


Смотрите также по произведению "Про это":


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis