Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Арцыбашев М.П. / Куприян

Куприян [1/5]

  Скачать полное произведение

    Михаил Петрович Арцыбашев
     Куприян
     I
     Куприян устал и обмок.
     Ноги его бессильно расползались по скользким мокрым кочкам; сапоги намокли, облипли грязью с сухими листьями и стали пудовыми. Куприян с трудом вытаскивал их из липкой, жирной грязи.
     Куприян был голоден и не спал прошлую ночь; в голове у него шумело, над глазами висела какая-то неприятная тяжесть. К этим ощущениям присоединялось еще и постоянное смутное сознание опасности, стоящей за плечами.
     Куприяну было скверно, как бывает скверно отощалому волку, которого начинают травить со всех сторон.
     Небо обложило еще со вчерашнего дня, и все время шел дождь. В лесу было темно и сыро, как в погребе. Еле-еле можно было различить тонкие белые стволы березок, сквозь жидкую осеннюю листву которых, тихо шурша, непрестанно пробивался мелкий назойливый дождик. Вверху было темно, пусто и холодно, внизу - мокро и тоже холодно. От мокрых деревьев, мокрой земли и моросившего в воздухе дождя получалось одно общее впечатление мокрого холода.
     Куприян почти ощупью пробирался вперед, то и дело скользя с пригорков и бухая по колено в глубокие рытвины, наполненные холодной водой. Он шел молча и усиленно сопел носом, думая, машинально и тяжело, как больной, только о том, чтобы поскорее добраться в село Дерновое, лежавшее версты за четыре от места, где он шел. Куприян не знал этого и думал, что он гораздо ближе к селу.
     Мысли у него были спутаны и неясны: то мелькал в них кусок хлеба, которого хотелось Куприяну, то вырастала смутная тревога, туда ли он идет. Потом все смешивалось и оставалось одно тупое ощущение усталости.
     Вдруг впереди послышались какие-то звуки, едва слышно пробивающиеся сквозь шум дождя. Казалось, что кто-то осторожно постукивает палкой по стволам берез.
     Куприян насторожился.
     Звуки приближались и становились яснее. Скоро Куприян разобрал осторожный стук колес по корням и тихое пофыркивание лошади.
     В этом месте деревья быстро редели и жалкими группами и одиночками тонких, чахоточных березок и осинок разбегались по широкой просеке, конец которой тонул за дождем и темнотой.
     Снизу просека была сплошь покрыта молодой и сильной зарослью дубов, елочек и свежих беленьких березок. Отсюда было видно небо, с которого неустанно моросил невидимый дождик. Здесь было гораздо светлее; стволы березок явственно белели и казались тоненькими живыми существами. Куприян мог различить расплывающуюся в темноте фигуру лошади, шагом бредущей в стороне от дороги, прямо по зарослям и кустам. За лошадью неопределенно мерещилась телега и тощая длинная фигура мужика, неподвижно сидящего на телеге свесивши ноги. Телега сворачивала все дальше и дальше от дороги, к лесу, прямо по тому месту, где, притаившись за елкой, стоял Куприян.
     - Эх! - неопределенно крякнул он, присмотревшись, и, сразу шагнув из-за елки, схватил лошадь за челку.
     Та нисколько не удивилась, мотнула головой и стала, ласково принюхиваясь к Куприяну.
     - Ну, ну... Чаво ты? - пробормотал мужик, сидевший в телеге.
     - Чего шляешься? - в свою очередь спросил довольно дружелюбно Куприян.
     - Я, ваше скородие, сам по себе, заговорил мужик необыкновенно хриплым и дрожащим фальцетом, - а ежели насчет лесу, то есть так... как перед богом, потому я, значит... по своему делу, а не то что...
     - Эх, ты... "ежели насчет лесу", - передразнил его Куприян. - На воре шапка горит! Черта мне в твоем лесе, руби хоть весь... Жертвую!..
     Куприян засмеялся.
     Мужик недоумело молчал, неподвижно сидя на телеге.
     - Из села? - спросил Куприян. - Ишь ночку выбрал! Или с вечера в кустах хоронился? Ах, ты...
     - Ну, ну... Чаво ты! - заговорил мужик и тронул вожжи. - Но!
     - Тпру! - осклабясь, тпрукнул Куприян.
     - Но!
     - Тпру!..
     Лошаденка сбилась и бестолково замоталась на одном месте, перебирая нотами по грязи. Мужик помолчал.
     - Ну, ты... Пусти, что ль! - озлился он вдруг.
     - А то что? - весело спросил Куприян, очень довольный, что он не один в лесу.
     - А то того, ежели... видишь топору? Ну!..
     - Ишь ты, какой страшный! Дурья ты голова, Игнат, своего не признал...
     Мужик встрепенулся.
     - Ты?
     - А то нет?..
     - Неужели Купря?..
     - Он самый и есть! - осклабился Куприян и, бросив лошадь, начавшую щипать какие-то листики, подошел к телеге.
     Мужичонко ужасно обрадовался.
     - Купря и есть! Я смотрю: кой черт балует? А оно - Купря, Куприян, черт!..
     - Так топор, говоришь? - спросил Куприян, ухмыляясь так, что в темноте сверкнули его зубы.
     - Ну тя к лешему!.. Топор... запужал вовсе. Я думал - што? А оно - Купря... Куда несет?
     - На село.
     - А для ча?
     - Старшину давно не видал, соскучился...
     - Вре, - недоверчиво протянул мужик и, вдруг сообразив, ударил себя обеими руками об полы и захохотал: - Ну тя к лешему! Балагур...
     - Ну, ну... Хохочи у меня! - оглянувшись, прикрикнул Куприян. - Вот услышит Вавилыч, он те даст... Лошаденка-то, чай, одна...
     - И что ты! - испугался мужик и замолк. Опять стало слышно, как дождь шуршит по листьям, точно по всей просеке кто-то осторожно пробирается сквозь кусты.
     - То-то... потише, говорю. Долго ли...
     Мужик инстинктивно подобрал вожжи и тронул лошадь мимо Куприяна.
     - Стой, черт! Стой, говорю...
     - Чаво!
     - На деревне тихо? - спросил Куприян.
     - Урядник наезжал, - почесываясь, сказал мужик. - Опосля становой... Поспрошал кой-кого. Меня спрашивал.
     - Ты что ж?
     - Что я... ничаво. Мое дело сторона. Увели точно у господина земского начальника дошадей, про то слыхал, но, одначе, не знаю... Однова ткнул в это место. "Пошел, - говорит, - сам вор, вора и покрываешь".
     Куприян помолчал.
     - А Ваську видел?
     - Третьего дни на огороде у Федора Кривого водку пил, а как услышал, что становой, сейчас шиганул в лес... Только его и видели...
     Оба замолчали. Куприян задумался, поводя широкими плечами.
     - Ну, прощай, Купря! - сказал мужик.
     - Прощай, - рассеянно ответил Куприян.
     Мужик, которого звали Мозявым и который был самым захудалым мужиком в селе, и не думал, однако, трогаться с места. Лошаденка понуро щипала молодые побеги; Куприян задумчиво поглядывал на небо, соображая, что если наезжали урядник и становой, то не сегодня завтра надо ждать обыска и облавы. Мозявый тупо смотрел на Куприяна, моргая подслеповатыми глазками. Дождь все шуршал, шуршал тоскливо! По временам по лесу пробегал ветер. И тогда таинственный протяжный гул заглушал шуршание дождя, но потом опять начинался его тягучий шепот.
     - Ты что? - спросил, очнувшись, Куприян. Мозявый вдруг оживился.
     - А ты вот что, Купря, - быстро заговорил он, - ежели насчет бабы, так я тебе говорю - боюсь!..
     - Что? - неласково переспросил Куприян.
     - Егор домой пришел! - выпалил Мозявый.
     Куприян невольно выпустил из рук вожжу, которую захватил было опять, без причины снял шапку, опять надел ее и пробормотал спавшим голосом:
     - Вре...
     - Правильно говорю, - с чувством возразил Мозявый. - Зачем врать? Я тебе, Куприян, бестолковый человек, правильно говорю: пришел седни и бабу бил... Матрену!
     - Бил? - машинально переспросил Куприян.
     - Смертным боем! - с форсом ответил Мозявый. Куприяна передернуло, точно ему сразу стало холодно.
     Мозявый захлебнулся от возбуждения.
     - Насмерть бил! "Чей парнишка?" - спрашивает... это Федька-то! "Какой, - говорит, - парнишка? Какая причина парнишке быть... - Федьке то есть... - ежели твой законный муж то есть пять лет в отсутствии?" Бил бабу оченно.
     Мозявый покачал головой.
     - Ну? - хрипло протянул Куприян.
     - Ну, Матрена и повинилась: так и так, мол... Потому то есть парнишка, а парнишке без причину никак быть невозможно. Ежели он точно пять лет...
     Куприян сосредоточенно молчал, поводя плечами.
     - Так ты бабу-то теперича брось. Плевое дело! Егор вчера под винной похвалялся: я его!.. Это тебя то есть. Да! Бутылку сам выпил... Питерский! "Я его!" - говорит... Говорю, брось бабу, и на село - ни боже мой! Ушибет Егор. Серьезный человек... Кулачищи - во!
     Мозявый в темноте развел руками.
     Куприян вдруг озлился.
     - Ну, ну, проезжай! Чего стал?.. Кулачищи! Ты смотри у меня: живым манером лошаденку-то...
     Мозявый испуганно взглянул на него и дернул лошадь. Колеса застучали по корням.
     Куприян мгновенно успокоился.
     - Эхма! - присвистнул он вслед Мозявому. - Фью! Тоже мужик называется! - презрительно сплюнув, добавил он, машинально прислушиваясь к слабому стуку колес, осторожно попрыгивающих по корням и кочкам в глубину леса.
     Силуэт мужика, лошади и телеги постепенно стушевывался в темноте, стук становился слабей и слабей, смешался и исчез в шуме дождя. Куприян вздохнул, снял шапку, почесал затылок и задумался.
     - Ишь, ты... вернулся, солдатский черт... не сдох, - пробормотал он. - А баяли, дюже был болен... не то помер, не то помрет... Вернулся! Матрена-то теперь, чай...
     Чувство ревности и мучительного недоумения охватило Куприяна. Он опять с трудом зашагал по дороге.
     "Жаль бабу, - думал он, шлепая по лужам и путаясь в мокрой траве, - забьет ее Егор... Зверь ведь, чистый зверь!.. Да и то, ежели по правде, ему тоже не очень-то... Другая, ежели бы на ее месте, отпор дала бы, а эта нет, не такая баба... смирная..."
     Лес опять стал редеть.
     II
     Между деревьями замелькал свет, бледный и расплывчатый. Дорога выходила в поле.
     Куприян постоял на опушке, глядя на село, лежавшее, как куча навозу, посреди голого черного поля, задернутого жидкой навесой обложного дождя.
     "Идти, что ль? - подумал Куприян. - Васька, чай, если не утек с перепугу, так, наверное, у Федора в риге ночует".
     Он стал медленно подниматься по размокшей черной дороге и уже не думал больше о том, где укрыться и что его могут схватить. Мысли его всецело перешли на приезд мужа его любовницы, солдата Егора Шибаева. Ему было очень тяжело от сознания неотвратимости беды, и это чувство усиливалось от усталости.
     Он был весь мокрый от пота и дождя.
     В лесу у него не было такого гнетущего чувства, как в поле. Посреди этого черною простора, над которым низко и тяжело стояло серое мутное небо, Куприян сам себе казался маленьким, беззащитным и одиноким. Его стала забирать тоска.
     Мимо него потянулись низенькие полуразвалившиеся плетни, от которых местами торчали только мокрые колья.
     Куприян перешагнул через плетень, прошел по мокрым, рыхлым и липким грядкам, спотыкаясь о сухие кочки прошлогодней капусты, не видные в темноте; потом перескочил канаву, чуть не упал и пошел огородом к одинокому, полуразвалившемуся сараю, который черным пятном вырисовывался на бледном фоне ночи. За сараем виднелись угрюмо шатающиеся метелки сухого камыша. Там начиналось болото, а за ним опять поле. Возле сарая торчала чахлая березка, лишенная листьев, плаксивая и жалкая.
     Куприян подошел и прислушался. Внутри было тихо, но ему сейчас же показалось, что в этой тишине есть кто-то живой, пристально следящий за ним из темноты.
     - Васька! - тихо позвал Куприян.
     Никто не ответил, только березка скрипнула.
     - Васька, я... Не признал? - повторил он.
     - И то... Иди, - ответил сдавленный голос так близко от него, что Куприян вздрогнул.
     - Ишь ты... притаился! - усмехнулся он и полез в сарай.
     Здесь было совсем темно, пахло сухим сеном и лежалой пылью. Шум дождя, барабанившего по соломенной крыше, был сильнее и резче.
     - Где ты там? - спросил Куприян. Кто-то зашевелился в глубине.
     - Сюда... Да на оглоблю не напорись, - отозвался Васька.
     Куприян полез на голос прямо по сену и наткнулся на человека.
     - Тише ты, черт! - огрызнулся Васька и затем весело спросил: Откелсва? Дело сделал?
     - Продал. Твоих шестнадцать...
     - Ловко! - радостно прищелкнул пальцами Васька.
     Куприян возился в сене, устраиваясь поудобнее.
     - Не ворошись, - заметил Васька.
     - Обмок.
     - Дело привычное, - беззаботно отозвался Васька.
     - Мокрень, - жаловался Куприян, начиная дрожать от мокрого армяка, казавшегося теперь, в тепле клуни, холоднее и противнее.
     - Обсушимся... во!..
     Васька с торжеством что-то показал в темноте.
     - Что? - спросил Куприян, постукивая зубами.
     - Водка, - коротко пояснил Васька, - она самая. Мы, брат, об этом положении отлично известны... Случалось... Хлебни, - глотку обожгешь и чудесно! Во!..
     Послышалось бульканье. Куприян сплюнул.
     - Ирод!
     Васька засмеялся.
     - Важно! Так по суставам и прошло. Друг сердечный, хлебни малость! Уважь! - лез он в темноте на Куприяна.
     - Отчего не уважить! - усмехнулся Куприян. Он с жадностью пил водку, чувствуя, что дрожь утихает с каждым глотком.
     - Важно, - приговаривал Васька, - добре... эх! Ты, брат, этак всю водку выхлещешь! Ну-у... что... Васька беспокойно зашевелился.
     - На.
     Васька ловко перехватил посудину и опять забулькал водкой.
     Куприяну стало лучше; дрожь почти улеглась, и в груди точно поместилось что-то теплое. Куприян стал осматриваться; глаза его привыкли к темноте, и в клуне ему уже не казалось так темно. В широкие щели проходил бледный белесый свет и видны были очертания каких-то поломанных колес, бочек и жердей. Смутно обрисовывался силуэт Васьки, по горло зарывшегося в сено.
     Дождь шумел все так же однообразно. По временам налетал ветер, и что-то, не то березка, не то стропило, жалобно скрипело.
     Куприян опять вспомнил Матрену и вздохнул.
     - Чего ты? - спросил Васька, которого разобрало от выпитой водки, и ему хотелось поговорить.
     - Скверность, брат...
     - Чего? - глупо переспросил Васька.
     - Скверно, говорю! - повторил Куприян.
     Васька равнодушно сплюнул.
     - А по мне, наплевать! Ну... Он помолчал.
     - Словят ежели... эка, подумаешь, невидаль - острог-то. Прежде оно точно, а теперя...
     Васька махнул рукой и повернулся к Куприяну.
     - Я, брат, - жидким, бесшабашным голосом заговорил он, - восемь фабрик спиной вытер, так меня острогом не удивишь! Однова работали мы на цинковом заводе... Эх, Купря! Видал пекло? Так оно само и есть! Ни тебе дыхнуть, ни тебе смотреть! И глаза и нутро ест... Суставы ломит... Ложись прямо и помирай! Ну, на ткацкой, папиросной опять же, там точно легче... а все-таки супротив фабрики, я тебя скажу, ни одному острогу не выстоять.
     - Не в остроге дело, дурья голова! - угрюмо сказал Куприян.
     - А в чем?
     - А так...
     - Ну?
     Куприян помолчал, потому что не мог точно оформить свое душевное состояние.
     - Я, собственно... Ты, брат, без году неделя так-то, а я сызмальства мыкаюсь. Ну... двенадцати годов с батькой первую лошадь свели... - Ишь ты... ловко... - похвалил Васька.
     - У нас все так... Еще дед промышлял. Потому нет никакой возможности: земли мало, да и ту хоть брось! На фабрику которые идут... Неохота! А тут голодное брюхо подводит. Ну, с деда и начали...
     - Это бывает, - равнодушно отозвался Васька.
     Батьку убили на этом деле... Брата тоже убили, а меня не тронули - мал очень был. Одначе выпороли здорово!
     - Так...
     - Ну, после и их немало в Сибирь ушло...
     - Бывает, дело такое, - опять отозвался Васька. Куприян задумчиво посмотрел в щели на небо.
     - Оно конечно, все одно... - заговорил он опять, - везде плохо... а только не по мне это... живешь, как волк, без дому... Свисти за ветром, и все тут... Хуже собаки! Иной раз тянет на пашню по весне... так бы и взрыл всю землю и чтоб зеленя, зеленя пошли вокруг... Тошно мне! На мужиков завидно!
     Васька поднял голову и вяло, но убежденно сказал:
     - Вре... зря болтаешь; а дали бы соху, опять каменья да глину драть-так первый сбежал бы...
     - Не! - кротко ответил Куприян. Оба замолчали, и опять стало слышно, как шумит дождь и скрипит березка.
     - Что ж, - вдруг с неожиданной грустью, не вязавшейся с его ухарским голосом, проговорил Васька, - может, и так... Ты думаешь, вот он, Васька... ни Богу свечка, ни черту кочерга!. А ведь я, брат... сказать... вовсе не то думал.. У меня когда-то тоже дума была... Помню, вышел весною под вечер, журавле вверху кричат, землей пахнет густо так... да... Пел я тогда очень хорошо; теперь голос пропил, а тогда здорово пел. Учитель наш, Иван Семенович, говорил, что кабы меня учить... о-го-го! А то хотелось мне описать все, как люди живут. Стою вечером, слушаю, как журавли кричат, и, черт его знает отчего, плакать вот так и хочется... Рассказал бы кому, никто не понимает, батька ругается, ну... ходу никуда нет. Ушел на фабрику, и такая меня злость взяла! Пить начал здорово... Ну а там и пришло... Все одно!
     - Так, - грустно сказал Куприян. "Скрыты", - жалобно скрипнула березка. Долго было тихо и глухо.
     - Егор пришел? - спросил вдруг Куприян...
     Васька сразу поднялся и сел.
     - Пришел, - сказал он. Ты видел?
     - Собственными глазами удостоился. Здоровый, черт, и с медалями. Усы как у солдата следовает быть...
     - Давно пришел? - сквозь зубы спросил Куприян.
     Ему стало особенно неприятно, когда он узнал, что Егор имеет и медали. Но он не знал, что это ревность, и даже сам удивился своему чувству. - Вчера, кажись... Ну и что?
     - Да что... Рассказывали: приехал, да на станции и встреть писаря. Ну, выпили первым делом, а выпивши писарь ему все и выложил... ребеночек, мол, и все прочее. Ну, тот попервоначалу, говорят, как бы в бесчувствие впал, а потом и загулял. Пришел в село не то пьяный, не то ошалелый и сейчас это бабу бить. Боялись, чтобы не убил...
     - Мне Мозявый сказывал, - хрипло проговорил Куприян. - Я его в лесу сейчас встретил.
     - Мозявый?..
     - А скверное ее дело, выходит!
     - Это точно! Я Егора знаю... бешеный человек. Убить, может, не убьет, а что много муки баба примет, так это верно... Да что... знала, на что шла!
     - Не говори. Чего так?
     - Ты говоришь: "сама шла"! Я, брат, коней красть тоже, чай, сам шел, никто в шею не толкал, а все-тки... Жаль бабу.
     Васька усмехнулся.
     - Нашел чего жалеть! Ну, изуродует он ее малость, да и то нет, потому самому баба нужна, а опосля она ему еще шестерых ребят принесет! Дело обнаковенное...
     - Хилая она... не сдержит бою.
     Васька махнул рукой и вытащил из сена бутылку.
     - А не сдержит помрет. Это уж беспрсменно, - философски заключил он и забулькал водкой. Но Куприян продолжал:
     - Жаль бабу и мальчонка жаль. Несмыслящий ведь еще.
     Васька на секунду задумался.
     - Это ты верно, - тряхнул он головой, - его житье плохо: в гроб вгонит. Бабу изуродует, нет ли, а парнишке - каюк! Фью!.. Он ему как бельмо на глазу, да и бабе срам один... Да туда и дорога.
     - А за что? - глухо спросил Куприян, глядя сквозь щель на качавшуюся от ветра тень березки.
     - Что, собственно? Ты о чем? - не понял Васька.
     - Парнишку за что, говорю? Он чем виноват?
     - Фью! Этих делов, братец ты мой, не разбирают. Виноват? Тоже сказал! Не ко двору, приблудный, ну, и ступай, откедова пришел. Верно. Да и что жалеть, много ли ему радости-то? Мужика сын...
     - А жаль, - повторил про себя Куприян.
     Ваське надоел этот разговор. Его душа, страшно и непонятно уничтоженная фабриками и заводами, где человек составляет только часть огромной машины, совершенно уже не воспринимала чувства сострадания. Ребенка он даже и за человека не считал. Посмотрев в пыльную, затхлую и темную пустоту под крышей, где на жерди возилась какая-то птица, Васька медлительно, с чувством сплюнул, а потом заснул.
     Куприян же долго ворочался на сене. Ему было и неловко от мокрого, липнущего к плечам платья, и нехорошо от дум, в которых первое место занимало всеподавляющее чувство одиночества и тяжелое, тупое недоумение от тщетного желания уяснить себе жизнь, вставшую перед ним непонятным и страшным вопросом.
     Потом армяк согрелся в сухом сене, и изморенный Куприян задремал.
     Серое утро пробралось в широкие щели и осветило пыльным молочным светом две спящие фигуры самых грозных конокрадов округи.
     Куприян спал, вытянувшись на спине, и его чернобородое, скуластое, крепкое лицо было по-мужицки серьезно и неподвижно; дышал он тяжело и ровно, широко работая грудью. Васька спал, свернувшись калачиком, поджав длинные, худые ноги в прорванных портках и положив руку под голову. Его безбородое и безусое худое лицо мертвенно неподвижно и при слабом свете утра казалось земляным; дышал он нервно, со свистом и прихлипыванием; тонкая шея его вытягивалась и веки слегка вздрагивали, как у человека, готового всякую минуту вскочить и бежать.
     На деревне пели петухи сиплыми, простуженными голосами; а за ригой, - за мокрым, покрытым сухим обломанным камышом болотом тянулись безотрадные, серые мокрые поля. Над ними плыли серые тяжелые тучи и моросилась жидкая завеса дождя.
     III
     Васька сказал Куприяну неправду: Егор Шибаев ничего не знал до самого возвращения домой.
     За пять лет солдатчины Егор Шибаев совершенно отвык от жены, но тем не менее хорошо помнил, что в деревне у него осталась жена, и хотя сам, как всякий солдат, жил с другими женщинами, кухарками и проститутками, он твердо верил в несокрушимость своих прав над женой. Мысль о том, что жена может "забаловать", очень редко приходила ему в голову. Чем больше он натирался городским лоском, соединенным с нашивками и медалями, тем больше проникался уважением к себе, и ему казалось невозможным, чтобы жена променяла его на простого мужика.
     Вспоминать о жене всегда было ему приятно, не потому, чтобы он ее любил, а потому, что он чувствовал себя солиднее, имея жену и дом. С посторонними о жене говорил всегда полупрезрительно: "Бабы, известно!" Но иногда, в особенности когда получил унтера, стал называть ее: "наша супруга". Любил писать ей письма и писал каждый месяц сам. Письма наполнял поклонами всей деревне и в конце подписывался: "Унтер-офицер такого-то полка, такого-то баталиона и роты Егор Иванов Шибаев".
     Когда он ехал домой, то нарочно не писал жене, чтобы больше поразить и ее и всю деревню неожиданным великолепием своего унтерского вида.
     В городе и солдатчине он совершенно забыл деревню, и его не тянуло туда, но когда поезд двинулся и понесся по чернеющим распаханным полям с кучами гнилого навоза и черными грачами, разгуливающими по меже, хорошее, радостное и оживленное чувство пробудилось у него в душе, и он уже по целым часам глядел в окно вагона на бесконечные серые равнины, затянутые серой завесой дождя и сливающиеся на горизонте с таким же серым небом.
     Все то грязное, скверное и бестолковое, что насадила ему в душу бессмысленная, непонятная его мужицкому уму и сердцу солдатская жизнь, разом исчезло, уступив место сначала безотчетно радостному настроению человека, приближающегося после долгого отсутствия к родным местам, а потом и деловым соображениям хозяина-мужика, проснувшегося в нем, несмотря на колоссальную величину той мерзости, разврата и лени, которая насела на него в казармах.
     Чем ближе он подъезжал к родине, тем приятнее становилось ему при мысли, что он едет не на голое место, а в дом, где есть всякое хозяйственное обзаведение и жена тоже. Последнюю он вовсе не отделял от первого, и ему не приходило в голову, как встретит его жена.
     С возвращением домой у него было связано представление об удивлении односельчан, об их любопытных расспросах, о своих хвастливых рассказах и еще о водке.
     Больше всего его тешило и занимало, что писарь, старшина и прочие сельские власти, пять лет тому назад сдавшие его, как барана, отупевшего от страха и непонимания окружающего, в рекруты, теперь встретят его как равного, потому что он - унтер, заслуженный человек.
     Выйдя из вагона на станции, лежавшей в десяти верстах от села Дернового, Егор Шибаев почувствовал себя совершенно дома и тут же подтянулся, приняв солидный и молодцеватый вид.
     И его радовало, что это удается ему хорошо и что среди мужиков, оборванных, серых и грязных, он имеет вид начальства.
     Между мужиками оказались и его знакомые, в том числе писарь и старшина.
     Писарь Исаев был тот же курчавый, красивый, но заплывший жиром человек, с маленькими постоянно бегающими глазами и одышкой, одетый в картуз, пальто и блестящие резиновые калоши.
     Старшина Головченко, пожилой, высокий и очень сутуловатый мужик с низким лбом, на котором скобкой были подрезаны волосы, был такой же, как и пять лет тому назад, и так же тупился и сопел носом.
     С ними был еще и третий деревенский мужик с бляхой сотского на груди, с длинной палкой и суровым, угрюмым лицом. Егор Шибаев знал его. Это был сильный и пьющий запоем мужик по имени Шпрунь.
     Односельчане сейчас же узнали Егора Шибаева. Писарь воззрился на него и, отдуваясь и улыбаясь, поздоровался с ним, как образованный человек, за руку.
     Старшина снял картуз и поцеловался с ним три раза. Сотский Шпрунь поднял шапку, но подойти не посмел. Егор Шибаев, хотя мальчиком и парнем часто был бит пьяным Шпрунем, не подошел к нему, думая, что недостойно его звания здороваться с простым мужиком.
     - Какими судьбами? - спросил Шибаев писаря. По делам больше. А вы окончательно в наши палестины?
     - Да.
     - Ну что же-с? После Питера вам, конечно, все оченно плохо покажется!
     Егор принял значительный вид.
     - Да оно конечно... то столица, а это, конечно, деревня, - снисходительно ответил он.
     - Что уж тут, - тяжело, точно сокрушаясь, заметил старшина и вздохнул.
     - Рады, чай, все-таки, что домой прибыли? - с любопытством и бегая глазами по сторонам, спросил писарь.
     - Как водится. Все-таки солдат, хоть там и унтер-офицер тоже, человек военный ни кола ни двора, как говорится, не имеет. А тут все в порядке... дом, хозяйство.
     - Супруга ваша здравствует, - сообщил писарь. Ему очень хотелось сообщить Егору Шибаеву об измене жены, но он не решался.
     - Благодарим вас... Опять же вот жена, - продолжал Егор солидно и внушительно, - солдатом, конечно, баловаться приходилось... по разным там... а тут все-таки, какая ни на есть, законная жена.
     - Оно конечно! - согласился писарь, бегая глазами по сторонам и не решаясь сказать то, что ему хотелось.
     Старшина вздохнул и потупился.
     - Одно слово - в гостях хорошо, а дома все лучше! - сострил писарь и сам коротко и с одышкой засмеялся.
     Егор Шибаев радостно улыбнулся.
     - Что и говорить!
     - Вы, собственно, давно из Дерновой? - спросил
     - Со вчерашнего дня.
     - Что так?
     - Да такое дело вышло... конокрадишки у нас завелись... У господина земского начальника лошадь свели... хорошую лошадь... Ну и подозрение есть такое, что из наших же деревенских.
     - Ну? - спросил Егор Шибаев, очень довольный, что писарь посвящает его в такие дела, о которых с простым мужиком и говорить бы не стал.
     - Да-с, - вздохнул писарь, - может, помните Куприяна Тесова... вот, что еще при вас в острог свезли?
     - Помню, как же...
     Писарь подумал и, окончательно решив ничего не говорить Егору о его жене, продолжал с одышкой:
     - Бежал, изволите видеть, и так полагают - его рук дело.
     - Такой род у них, - вставил старшина и тяжело вздохнул, потому что боялся за свою тройку.
     - Скажите... тэк-с. А каким бы родом мне до Дернового добраться?
     Писарь сообразил, пошевелил толстыми пальцами.
     - Мужичок тут есть наш. Может, тоже помните: Мозявым прозывается. Так он, надо быть, вскорости домой. Он муку привез господину Твердохлебову, начальнику станции...
     Егор Шибаев кивнул головой, хотя совершенно не знал этого начальника станции. Но ему казалось почему-то, что не знать начальника станции неприлично для его унтерского и столичного достоинства.
     - Ну, так вот им муку-с... а теперь, надо полагать, и в обратный. Вы попросите его. Он мужик ничего, хороший мужичок.
     - А где бы мне его?
     - А вот сейчас... Шпрунь, а Шпрунь! - крикнул писарь сотскому, который с начала разговора из уважения к начальству отошел.
     - Тут я, - отозвался он густым и хриплым с недавнего перепоя голосом.
     - Ты... найди там Мозявого и спроси, не подвезет ли вот их?.. Это ваш сундучок?
     - Мой.
     - Вот их с сундучком. Скажи: я спрашиваю.
     Сотский мрачно повернулся и пошел, топая пудовыми сапогами и стуча палкой. Писарь посмотрел ему вслед.
     - Тоже вот... обстоятельный мужик, а только зашибает.
     - Бывает, - сказал Егор Шибаев.
     Ему было очень лестно, что писарь отзывается при нем о других мужиках, как бы не причисляя его, Шибаева, к ним.
     А потому он счел нужным поддержать свое достоинство и, разгладив усы, сказал:
     - Вот у нас, в третьей роте, тоже один солдатик, из цыган он, Белокопытин по фамилии, так тоже, ежели трезвый - куда хочешь его ткни, а напьется и - дрянь человек. Уж его и так, и этак... А тоже обстоятельный, как следовает быть, по всей форме солдат...
     - Это случается, - согласился теперь писарь.
     В это время старшина кашлянул и раскрыл рот.
     На платформе показался сотский Шпрунь, со своей палкой и бляхой, а за ним, в оборванном азяме, в стоптанных лаптишках - Мозявый.
     - Вот, - сказал сотский, икнул и из уважения к начальству отошел.
     Мозявый поспешно сдернул шапчонку и остановился в трех шагах от них, вывернув носки и вытянув тонкую черную шею. Слезящимися глазками он глядел на начальство с видом забитого животного, потому что Шпрунь не заблагорассудил пояснить ему, зачем он понадобился начальству, а сам по себе, по опыту и вкоренившейся привычке, он от начальства добра не ждал.
     Писарь сразу превратился во властное начальство.
     - Эй ты, вот отвезешь их в Дерновое. Ты сейчас?
     - Сею минуту, - поспешно и хрипло, точно слова с усилием выходили у него из горла, ответил Мозявый.
     - Сундучок там у них... вот этот самый.
     Мозявый посмотрел на сундучок и заморгал глазами: сундучок был довольно велик, а лошадь у него была плохая и не кормленная целый день. Мозявому было жаль своей лошади, но ослушаться писаря он не посмел и даже с видом готовности засуетился, засунул шапку за пояс и обхватил обеими тонкими и корявыми руками сундук, но с трудом только приподнял его. Он засуетился еще больше, переложил шапку под мышку и опять ухватился за сундук.
     Шпрунь смотрел на него с явным презрением.
     - Пущай!
     Он оттолкнул Мозявого, взял без всякого усилия сундук и понес. Мозявый, почесывая спину движениями костлявых лопаток и производя носом хлипающий звук, пошел за ним.
     - Тэк-с, - сказал писарь, - вот он вас и доставит.
     - А теперь до свиданья-с, - сказал Егор Шибаев, премного вам благодарен.
     - Не за что-с, - возразил писарь, - я всегда с моим удовольствием приличному человеку всякое одолжение... До свиданья-с. Изволите кланяться вашей супруге.
     - Очень вам благодарен. До свиданья-с.
     - До свиданья-с.
     Старшина опять ничего не сказал, вздохнул и неловко, не сгибая своих заскорузлых пальцев, тряхнул руку Шибаева.
     IV
     Мозявый ждал, стоя около своей телеги, на которой уже громоздился сундук.
     Они уселись, и лошаденка, пузатая и шершавая, поплелась вялой рысцой.


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ]

/ Полные произведения / Арцыбашев М.П. / Куприян


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis