Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Берджес Э. / Заводной апельсин

Заводной апельсин [7/11]

  Скачать полное произведение

    -- Остановите! Пожалуйста, остановите фильм! Я не могу больше. -- И голос доктора Бродского:
     -- Остановить? Как ты сказал, остановить? Ну что ты, мы еще только начали. -- И он с остальными вместе громко рассмеялся.
     5
     Я не хочу описывать, бллин, остальные ужасные vestshi, которые меня заставили просмотреть в тот вечер. Все эти головастые докторы Бродские и Браномы и все прочие в белых халатах -- вы помните, там ведь была еще и devotshka, которая крутила ручки на приборном пульте, -- все они, по-моему, куда гаже и отвратнее любого из prestupnikov в Гостюрьме. Ну в самом деле: я ведь даже и помыслить не мог бы, чтобы кому-то пришло в голову делать такие фильмы, которые меня заставляли смотреть привязанным к креслу, да еще с насильно открытыми glazzjami. Все, что я мог делать, это поднимать kritsh, чтобы выключили, выключили, отчасти перекрывая этим шум драк, резни и музыку, которая это сопровождала. Можете себе представить мое облегчение, когда, просмотрев последний отрывок, услышал я голос доктора Бродского, который со скучающим зевком произнес: "Ну, пожалуй, для первого дня довольно, как вы считаете, доктор Браном? " Включили свет, а мою голову все еще распирало буханье словно бы какой-то огромной машины, производящей боль, во рту был kal и сухость, и такое чувство, будто я сейчас vybliuju всю zhratshku, которая съедена мной, бллин, с тех пор как я был младенцем.
     -- Ладно, -- сказал доктор Бродский, -- пусть отправляется обратно в постель. -- Затем он вроде как потрепал меня по плечу и говорит: -- Неплохо, неплохо. Очень многообещающее начало. -- И, во весь рот осклабившись, поплелся вон; доктор Браном пошел следом, однако перед уходом одарил меня дружелюбной и участливой улыбкой, словно он со всем происходящим не имеет ничего общего, а втянут в это силком, так же как я.
     В общем, отвязали они меня от кресла, освободили кожу над глазами, чтобы я мог открывать и закрывать их, и я их закрыл -- о, бллин, какая боль и буханье было у меня в голове! -- а потом меня перевалили в кресло-каталку и повезли в палату, причем medbrat, который меня вез, все время бубнил себе под нос какой-то эстрадный kal, так что я не выдержал и говорю: "Заткнись, ты!" -- но он только усмехнулся и ответил: "Брось, ерунда, парень", -- и запел еще громче. Ну, положили меня в постель, я чувствовал себя bollnym и разбитым, но спать не мог, однако вскоре почувствовал, что скоро вроде как почувствую, что скоро почувствую себя вроде как чуть лучше, а потом мне принесли чашку свежего горячего tshaja с молоком и с сахаром, и когда я его выпил, пришло ощущение, что этот ужасный кошмар вроде как отошел в прошлое и кончился. А затем пришел улыбчивый и доброжелательный доктор Браном. Он говорит:
     -- Ну, по моим расчетам вам уже должно стать лучше. Правильно?
     -- Сэр... -- преодолевая слабость, отозвался я. Как-то я не вполне poni, что он имел в виду, говоря о расчетах, потому что когда ты bolen и начинаешь чувствовать себя лучше, это твое личное дело, и никакие расчеты тут ни при чем. Он сел, весь такой diko располагающий и дружелюбный, на край кровати и сказал:
     -- Доктор Бродский вами доволен. У вас очень положительная реакция. Завтра, разумеется, будет два сеанса, утренний и вечерний, так что могу себе представить, какой вы будете к концу дня измотанный. Но нам надо жать на все педали, чтобы вас вылечить. -- А я говорю:
     -- Вы к тому, чтобы мне снова?.. Чтобы я снова смотрел на?.. О нет, -- простонал я. -- Это ужасно!
     -- Разумеется, ужасно, -- улыбнулся доктор Браном. -- Насилие -- ужасающая штука. Этому-то вы у нас и учитесь. Ваше тело этому учится.
     -- Но я все же не понимаю, -- проговорил я. -- Не понимаю, почему мне так плохо от этого. Раньше мне никогда от этого плохо не делалось. Раньше было как раз наоборот. Я в смысле, что когда я делал это или смотрел на это, я чувствовал себя как раз хорошо. Не понимаю, что такое... почему... какого figa...
     -- Жизнь -- удивительная штука, -- сказал Браном тоном святоши. -- Процессы жизни, устройство человеческого организма -- кому дано полностью постигнуть эти чудеса? Доктор Бродский, конечно же, выдающийся человек. С вами происходит то, что и должно происходить с каждым нормальным, здоровым человеческим существом, наблюдающим действие сил зла, работу разрушительного начала. Вас делают нормальным, вас делают здоровым.
     -- Во-первых, мне этого не нужно, -- сказал я. -- Во-вторых, я вообще не понимаю. Я чувствую себя совершенно больным от того, что вы со мной делаете.
     -- Разве вы сейчас плохо себя чувствуете? -- спросил он со своей дружелюбной улыбкой от uha до uha. -- Вы пьете чай, отдыхаете, спокойно беседуете с другом -- вам сейчас может быть только хорошо!
     Слушая его, я осторожненько попробовал вновь ощутить боль и тошноту в голове и во всем теле, но нет, бллин, действительно я чувствовал себя хорошо и даже проголодался.
     -- Не могу взять в толк, -- сказал я. -- Вы, видимо, специально что-то делаете, чтобы мне было так скверно. -- И я в раздумье нахмурился.
     -- Вам только что было плохо, -- сказал он, -- потому что вы выздоравливаете. Когда человек здоров, он отзывается на зло чувством страха и дурноты. Вы выздоравливаете, вот и все. Завтра к этому времени вы будете еще здоровее. -- Затем он похлопал меня по коленке и вышел, а я задумался, силясь разгадать эту головоломку. Похоже было, что провода и всякие прочие штуки, которые они цепляли к моему телу, заставляли меня чувствовать себя больным, и все это сплошной подвох. Я все еще силился найти разгадку и подумывал уже о том, не лучше ли будет завтра вообще воспротивиться их попыткам привязать меня к креслу и затеять с ними настоящий dratshing -- есть же у меня все-таки какие-то права! -- когда ко мне вошел еще один человек. Это был улыбчивый starikashka, который назвался представителем комиссии по социальной интеграции бывших заключенных; он принес с собой множество бумажек и бланков.
     -- Куда, -- обратился он ко мне, -- вы пойдете, когда окажетесь на свободе?
     Я, по правде говоря, как-то даже не думал о таких вещах, и вообще до меня только теперь начало доходить, что очень скоро я буду свободен как вольный ветер, и тут же я осознал, что это произойдет только в том случае, если я буду идти у них на поводу и не стану затевать dratshing, kritshing, не буду ни от чего отказываться и так далее. Я говорю: -- Ну, домой пойду. Назад к своим predkarn. -- К вашим -- кому? -- Он не очень-то vjezzhal в жаргон nadtsatyh, поэтому я пояснил: -- В свой родной дом, к родителям. -- Понятно, -- отозвался он. -- А когда у вас в последний раз с ними было свидание?
     -- С месяц назад, -- сказал я, -- или что-то около. Нам отменили потом все свидания из-за того, что какому-то prestupniku удалось протащить в зону durr, которую ему передала его kisa. Этакую подлянку сыграли -- чтобы безвинных людей всех из-за одного наказывали! Поэтому я их уже около месяца не видел.
     -- Понятно, -- сказал kashka. -- А ваши родители информированы о том, что вас перевели сюда и скоро освободят? -- Слово-то какое: освободят, -- спятить можно! Я говорю:
     -- Нет. -- И добавил: -- Будет им приятный такой сюрприз, а что? Вдруг вхожу в дверь и говорю: "Вот и я, явился не запылился, снова на свободе! " Очень даже neslabo.
     -- Ладно, -- сказал представитель комиссии, -- этот вопрос отпал. Раз у вас есть где жить, пускай. Теперь остается проблема работы, верно? -- И он показал мне длинный перечень всяких мест, куда я мог устроиться на работу, но я подумал -- вот еще, это дело потерпит. Сперва надо устроить себе небольшой отпуск. А потом всегда можно будет пуститься в krasting и запросто набить полные карманы deng, единственное только, что теперь мне надо будет работать очень осмотрительно и действовать в odinotshestve; никаким так называемым друзьям я уже не верил. Поэтому я предложил ему с этим делом подождать и обсудить как-нибудь потом. "Хорошо-хорошо-хорошо", -- сразу же согласился он и поднялся уходить. И тут выяснилось, что он какой-то слегка с приветом, потому что в дверях он хихикнул и говорит:
     -- А ты не хочешь мне напоследок двинуть в рыло? Я даже решил, что скорей всего ослышался, и говорю: -- Чего?
     -- Не хочешь ли ты, -- снова хихикнул он, -- напоследок вроде как дать мне в морду? Я озадаченно нахмурился и сказал: -- Зачем?
     -- Ну, -- усмехнулся он, -- просто чтобы посмотреть, как ты выздоравливаешь. -- И с этими словами он нагнулся, подставляя мне hariu, жирную и расплывшуюся в ухмылке. Я сжал кулак и с размаху двинул, но он проворно отстранился, все еще ухмыляясь, так что мой кулак пронзил пустой воздух. Все это показалось мне очень непонятным, и я нахмурился, а он удалился, хохоча во всю глотку. И тут, бллин, я снова почувствовал тошноту, точь-в-точь как после сеанса, хотя и ненадолго, всего на пару минут. Потом тошнота исчезла, и когда мне принесли обед, оказалось, что аппетит мой не пострадал, и я готов наброситься на жареную курицу. Однако странно -- с чего это вдруг starikashke захотелось получить toltshok в litso? И, опять-таки, странно, с чего мне потом стало дурно?
     А самое странное случилось, когда я в ту ночь заснул, бллин. Мне приснился кошмар, причем, как вы, вероятно, догадываетесь, на тему одного из фильмов, которые я смотрел перед этим. Кошмарный сон это ведь, в общем-то, тоже всего лишь фильм, который крутится у тебя в голове, только это такой фильм, в который можно войти и стать его персонажем. Это со мной и произошло. Мой кошмар напоминал один из фрагментов, которые мне показывали под конец сеанса, там хохочущие malltshiki резвились с молоденькой kisoi, которая обливалась кровью и kritshala, а вся ее одежда была vrazdryzg. Я был среди тех, кто с ней shustril, -- одетый по последней моде nadtsatyh, я хохотал и был вроде как за главаря. А потом, в разгар dratsinga, меня словно бы парализовало, я почувствовал ужасную дурноту, и все остальные malltshiki принялись надо мной громко потешаться. А потом я дрался с ними и, силясь проснуться, плавал в лужах собственной крови, чуть не утопал в ней, и очутился опять в палате, в своей постели. Меня затошнило, я вылез из кровати и на дрожащих ногах ринулся к двери, потому что туалет был в конце коридора. И -- вот те раз, бллин! -- дверь была заперта. Я оглянулся и, словно впервые, увидел на окне решетку. Так что, доставая из прикроватной тумбочки какую-то миску, я уже понимал, что деваться некуда. Хуже того, я даже не смел забыться сном. Вскоре я обнаружил, что до рвоты все-таки не дойдет, но для того, чтобы лечь в кровать и вновь заснуть, я уже был слишком puglyi. Однако все равно потом я вдруг заснул, как провалился, и снов больше не видел.
     6
     -- Остановите! остановите! остановите! -- кричал я как заведенный. -- Выключите, svolotshi griaznyje, я не могу больше! -- То был следующий день, бллин, и я вовсю старался, как утром, так и после обеда, играть по их правилам, во всем потакать им и, пока на экране мелькают всякие ужасы, сидеть на этом пыточном кресле как pai-maltshik со вздернутыми веками и привязанными к захватам кресла руками и ногами, лишенный возможности шевельнуться. На этот раз меня заставляли смотреть vestsh, которая прежде не показалась бы мне чересчур неприятной -- всего-навсего crasting: трое или четверо maltshikov обчищают лавку, набивая карманы babkami и одновременно пиная вопящую старую ptitsu, причем довольно-таки лениво, только чтобы пустить красную jushku. Однако буханье и какие-то взрывы -- трах-тах-тах-тах в голове, дурнота и ужасная раздирающая сухость во рту были еще хуже, чем вчера. -- Хватит, ну хватит же! Так нечестно, вы, kozly voniutshije! -- кричал я, пытаясь выпутаться из захватов, но это было невозможно, кресло ко мне как приклеилось.
     -- Первый класс! -- воскликнул доктор Бродский. -- Ты у нас прямо молодец. Еще отрывочек, и заканчиваем.
     На экране опять возникли картины старинной войны 1939--1945 годов, пленка--вся царапанная, драная и полустершаяся -- была заснята немцами. Начиналась она немецким орлом и нацистским флагом с изломанным крестом, который так любят рисовать malltshiki в школах, а потом появились кичливые и надменные немецкие офицеры, они шли по улицам, от которых, кроме пыли, бомбовых воронок и развалин, ничего не осталось. Потом показали, как людей ставят к стенке и расстреливают, а офицеры подают команды, а еще показали ужасные nagije тела, брошенные в канаву -- одни ребра и белые костлявые ноги. Потом пошли кадры, где людей куда-то тащат, а они кричат, но на звуковой дорожке их криков не было, бллин, была одна музыка, а людей тащили и по дороге избивали. Тут я сквозь боль и дурноту заметил, что это была за музыка, пробивающаяся сквозь треск и взвизгивание старой пленки: это был Людвиг ван, последняя часть Пятой симфонии, и я закричал как bezymni:
     -- Стоп! -- кричал я. -- Прекратите, подлые griaznyje kozly! Это грех, вот что это такое, это самый последний грех, вы, ублюдки! -- Остановить они, конечно, не остановили, тем более что пленки оставалось всего минуты на две -- как кого-то там избили в кровь, опять дала залп очередная зондеркоманда, потом нацистский флаг и конец. Однако, когда зажегся свет, передо мной стояли оба -- и доктор Бродский, и доктор Браном. Бродский спросил: -- Ну-ка, насчет греха подробнее, а? -- Грех, -- сказал я сквозь ужасную дурноту, -- грех использовать таким образом Людвига вана. Он никому зла не сделал. Бетховен просто писал музыку. -- И тут меня по-настоящему стошнило, так что им пришлось принести тазик, сделанный вроде как в форме почки.
     -- Музыку, -- задумчиво произнес доктор Бродский. -- Так ты, стало быть, музыку любишь. Я-то сам в ней ничего не смыслю. Что ж, это удобный эмоциональный стимулянт, и вот тут-то уж я дока. Ну-ну. Что скажете, Браном?
     -- Ничего не поделаешь, -- отозвался доктор Бра-ном. -- Каждый убивает то, что любит, как сказал один поэт, сидевший в тюрьме. В этом есть некий элемент наказания. Комендант будет доволен. -- Пить, -- простонал я. -- Ради Бога!
     -- Отвяжите его, -- приказал доктор Бродский. -- И дайте ему графин со льдом. -- Санитары принялись за работу, и вскоре я поглощал воду галлон за галлоном -- о, как это было божественно! Доктор Бродский говорит:
     -- Похоже, вы достаточно развитой молодой человек. Да и вкус у вас кое-какой имеется. Вам сейчас показали очередной фрагмент о насилии. Насилие и воровство, воровство как аспект насилия. -- Я не отвечал ни слова, бллин, меня все еще тошнило, хотя уже и слегка поменьше. Но день был просто ужасный. -- Ну так вот, -- продолжил доктор Бродский, -- как вы думаете, что с вами происходит? Скажите, что, по-вашему, мы тут с вами делаем?
     -- Вы делаете меня больным, я становлюсь больным, когда смотрю эти ваши извращенские фильмы. Но на самом деле это не из-за фильмов. Хотя, когда вы останавливаете фильм, я перестаю чувствовать себя больным.
     -- Правильно, -- сказал доктор Бродский. -- Ассоциативный метод, древнейший в мире способ обучения. А на самом деле из-за чего все это?
     -- Из-за griaznyh kozlinyh vesfshei, которые происходят у меня в tykve и в kishkah, -- ответил я. -- Вот из-за чего.
     -- Эк ведь загнул, -- покачал головой доктор Бродский, улыбаясь одними губами. -- Язык племени мум-ба-юмба. Вам что-нибудь известно о происхождении этого наречия, а, Браном?
     -- Да так, -- пожал плечами доктор Браном, который уже не строил из себя моего закадычного друга. -- Видимо, кое-какие остатки старинного рифмующегося арго. Некоторые слова цыганские... Н-да. Но большинство корней славянской природы. Привнесены посредством пропаганды. Подсознательное внедрение.
     , -- Ладненько, ладненько, -- потирая ладошки, проговорил доктор Бродский, вроде как в раздумье и совершенно больше мной не интересуясь. -- Да, так вот, -- спохватился он, -- провода тут ни при чем. То что к тебе прикрепляют, служит для другого. Просто мы измеряем с их помощью твои реакции. Что остается, ну?
     И тут я сразу понял -- конечно же, что я за глупый shut, как я раньше-то не догадался, что были ведь еще и уколы в ruker!
     -- А! -- вскричал я. -- А, все понял! Вонючий kal, подлые трюкачи! Предатели, pidery заразные, больше у вас это не пройдет!
     -- Я рад, что вы заявили протест, -- сказал доктор Бродский. -- Теперь у нас по этому поводу полная ясность. Но мы ведь можем вводить в ваш организм вакцину Людовика и другими путями. Через пищу, например. Но подкожные инъекции лучше всего. И не надо против этого бороться, я вас умоляю. Толку от вашего сопротивления не будет. Вы все равно нас не пересилите.
     -- Грязные vyrodki, -- со всхлипом проговорил я. Потом более жестко: -- Я не возражаю, пускай будет насилие и всякий прочий kal. С этим я уже смирился. Но насчет музыки это нечестно. Нечестно, чтобы я становился больным, когда слушаю чудесного Людвига вана, Г. Ф. Генделя или еще кого-нибудь. Так делать могут только злобные svolotshi, я никогда вас не прощу за это, kozly!
     Оба постояли с видом слегка вроде как задумчивым. Наконец доктор Бродский сказал:
     -- Разграничение всегда непростое дело. Мир един, жизнь едина. В самом святом и приятном присутствует и некоторая доля насилия -- в любовном акте, например; да и в музыке, если уж на то пошло. Нельзя упускать шанс, парень. Выбор ты сделал сам.
     Я не понял этой его тирады, но сказал так: -- Вам нет необходимости углублять курс моего лечения, сэр. -- Тут я исхитрился и прибавил к своему тону еще толику смирения. -- Вы доказали мне, что всякий там dratsing, toltshoking, убийства и тому подобное -- вещи нехорошие, очень и очень нехорошие. Я усвоил этот урок, сэр. Я вижу сейчас то, чего никогда не видел прежде. Я излечился, слава Богу. -- И с этими словами я как бы молитвенно воздел glazzja к потолку. Однако оба моих мучителя печально покачали головами, а доктор Бродский сказал:
     -- Пока вы еще не излечены. Многое еще предстоит сделать. Только тогда, когда ваше тело начнет реагировать мгновенно и действенно на всякое насилие как на змею, причем без какой бы то ни было нашей поддержки, без медикаментозной стимуляции, только тогда... А я говорю:
     -- Но, сэр, господа, у меня ведь и соображение какое-то имеется! Насилие-- это зло, потому что оно против общества, потому что каждый vek на земле имеет право на zhiznn, право на счастье, на то, чтобы его не били, и не издевались, и не сажали на nozh. Я многому научился, ну правда же, ей-богу! -- Но доктор Бродский долго от души над этим смеялся, показывая белые zubbja, а потом говорит: "Ересь эпохи разума" или что-то в этом духе, столь же мудреное.
     -- Я понимаю, -- продолжил он, -- что такое добро, и одобряю его, но делаю при этом зло. Нет-нет, мой мальчик, это уж ты предоставь нам. Но ты не унывай. Скоро все кончится. Теперь уже меньше чем через две недели ты будешь свободным человеком. -- И он потрепал меня по плечу.
     Меньше чем через две недели. О други мои, о братие, это же целая вечность! Это все равно что время от начала мира до его конца. По сравнению с этими двумя неделями отсидеть в Гостюрьме четырнадцать лет от звонка до звонка было бы сущей чепухой. И каждый день одной то же. Впрочем, через три или четыре дня после того разговора с Бродским и Браномом, когда вошла kisa со шприцем, я сказал:
     -- Вот уж на fig, -- и toltshoknul ее по руке, так что шприц -- дзынь-блям -- упал на пол. Это я сделал специально, чтобы поглядеть, что они предпримут. А предприняли они то, что ко мне явились четверо или пятеро здоровенных ambalov в белых халатах, они свалили меня на кровать и, смеясь мне в litso, надавали затрещин, а kisa-медсестричка со словами "Вы гадкий, злой хулиган, поняли?" вонзила мне в руку другой шприц и нарочно, чтобы сделать мне больно, изо всех сил нажала на поршень, вгоняя мне под кожу раствор. И опять, обессиленного, меня ввезли на каталке в этот их адский кинозал.
     Каждый день, бллин, показывали примерно одно и то же, сплошные пинки, toltshoki и кровь, кровь красными ручьями, стекающая с lits и tel, забрызгивая объектив камеры. Все те же ухмыляющиеся или хохочущие malltshiki, одетые по последней принятой у nadtsatyh моде, хихикающие японские мастера заплечных дел либо нацистские штурмовики или зондеркоманды. И с каждым днем жесточайшая жажда, желание уме реть от нее и от боли -- головной, зубной, всевозможной -- становилось все сильней и сильней. Пока однажды утром я не попытался победить мучителей тем, что -- трах, трах, трах -- стал колотиться головой о стену, чтобы упасть без сознания, но результатом была лишь дурнота оттого, что это тоже было насилием, очень похожим на насилие из фильмов; я обессилел, дал сделать себе укол, и меня снова, как и прежде, отвезли в зал.
     А потом наступило утро, когда, проснувшись и поедая на завтрак яйца, поджаренную булку с джемом и горячий чай с молоком, я подумал: "Должно быть, уже немного осталось. Уж теперь-то срок, наверное, совсем близок. Я уже настрадался так, что больше страдать просто не способен". Я ждал и ждал, бллин, когда придет та kisa со шприцем, но она так и не пришла. Вместо нее явился санитар в белом и сказал:
     -- Сегодня, старина, тебе разрешается идти самому.
     --- Идти? -- спросил я. -- Куда?
     -- Да все туда же, -- ответил он. -- Ну да, не надо смотреть так удивленно. Пойдешь сам смотреть фильмы, в моем сопровождении, конечно. Тебя больше не будут возить в каталке.
     -- Но, -- продолжал недоумевать я, -- как же насчет утреннего укола? -- Потому что я действительно удивился, бллин, ведь они так неукоснительно всегда следили за тем, чтобы пичкать меня этой вакциной Людовика, как они ее называли. -- Неужто мне больше не будут всаживать в бедную мою исколотую руку эту проклятую тошнотную жидкость?
     -- С этим покончено, -- усмехнулся санитар. -- Отныне и присно и во веки веков. Аминь. Будешь теперь обходиться без уколов, парень. Сам будешь пешком ходить в камеру ужасов. Но привязывать и насильно заставлять смотреть тебя все равно будут. Пошли, пошли, тигренок.
     Пришлось мне надеть халат и tufli и topat по коридору в этот их кинематограф.
     На сей раз, бллин, не только тошнота одолевала меня, но и удивление. Опять понеслись все те же драки, насилие, раздробленные черепа, опять растерзанные kisy сочились кровью, умоляя о пощаде -- что называется, жестокость и грязь в частной жизни. Все те же Концлагеря, евреи и серые улицы завоеванных городов, полные танков и солдат в форме, люди, падающие под убийственным автоматным огнем, -- так сказать, общественная сторона того же самого. Теперь я не мог списать свое чувство дурноты и жажды, чувство выжженности изнутри ни на что, кроме фильмов, которые меня вынуждали смотреть (веки вздернуты, руки-ноги привязаны к захватам кресла, но никаких проводов, ничего уже не прицеплено ни к голове, ни к телу). Так что же, как не фильмы, которые я смотрю, производит на меня это действие? Правда, не исключено, конечно же, и такое, бллин, что эта жидкость Людовика, действуя на манер прививки, циркулирует у меня в крови и отныне всегда, во веки веков будет заставлять меня заболевать каждый раз, когда я вижу насилие и жестокость. От такой мысли я разинул rot и зарыдал -- УУУУУ-хууу-хуууу, -- отчего слезы вроде как застлали вид на то, чем мне полагалось во что бы то ни стало любоваться, застлали его благостными каплями бегучего серебра. Но эти svolotshi в белом проворно подоспели с платками и принялись вытирать мне слезы, приговаривая: "Ну, ну, разнюнился, вакса-плакса! " И снова все чисто у меня перед глазами -- немцы подталкивают причитающих и плачущих евреев -- vekov, zhenstshin, malеshikov и devotshek -- в камеры, где им всем конец от ядовитого газа. "Уууу-хууу-хууууу! " -- снова, не удержавшись, завыл я, и снова ко мне подскочили вытереть слезы, проворно, чтобы я не упустил ни одной детали из того, что мне показывали. То был ужасный и отвратительный день, о други мои и братие.
     Вечером после обеда, состоявшего из тушеной баранины, фруктового пирога и мороженого, я лежал в своей палате odi noki и про себя думал: "Будь оно все проклято, последний шанс--это только выбраться отсюда немедленно". Впрочем, оружия нет как нет. Держать при себе бритву мне не разрешалось, каждый день меня брил толстый лысый vek, который приходил ко мне перед завтраком, но при этом каждый раз присутствовали два выродка в белых халатах, чтобы я не выкидывал фокусов и был послушным и сговорчивым maltshikom. Ногти на руках мне коротко подстригали и заравнивали пилкой, чтобы я не мог царапаться. Но быстрота реакции у меня еще осталась, хотя меня и измотали, ослабили, бллин, до состояния бледной тени того, каким я был когда-то на свободе. И вот слезаю я с кровати, подхожу к запертой двери и начинаю dubasitt ee кулаками, одновременно подняв kritsh: "Помогите, ну помогите же, мне плохо! Пожалуйста! Ну я умру так! Помогите! " Прямо горло надсадил, пока докричался. Потом слышу: шаги по коридору и вроде как недовольное ворчание; я узнал голос санитара, который приносил мне zhratshku и провожал к моему ежедневному мучению. Он бормотал:
     -- Что такое? В чем дело? Что ты там такое задумал?
     -- О, я умираю, -- простонал я. -- Ужасная боль в боку. Аппендицит, не иначе. Ооооооо!
     -- Сам ты хуже всякого аппендицита, -- проворчал санитар, и тут -- о радость! -- слышу звяканье ключей. -- Если это очередная шутка, приятель, я приведу людей, и мы будем лупцевать тебя весь вечер. -- Он отпер замок, и надо мной пронеслось сладостное дуновение предчувствия свободы. Он распахнул дверь, а я стоял за ее открывшейся створкой и при свете коридорной лампочки видел, как он остановился и озадаченно озирается. Тогда я замахнулся двумя руками сразу, чтобы свалить его сокрушительным ударом по шее, но тут, клянусь, едва я вроде как представил себе: вот он лежит на полу, стонет или вообще vyrubilsia, и только это у меня приятно защекотало в животе, как сразу же волной подкатила к горлу тошнота и ужасный страх, словно я вот-вот умру. Еле доковыляв, я рухнул на койку -- блах, блах, блах, -- а санитар, который был не в белом, а в обыкновенном домашнем халате, понял, что было у меня на уме, и говорит:
     -- Что ж, и этот урок на пользу, не правда ли? Век живи, век учись, как говорится. А ну, дружочек, вставай, вставай с кровати и ударь меня. Ну да, ударь, конечно, я серьезно. Врежь мне хорошенько в челюсть. Позарез надо, ну, ей-богу же! -- Но я только и мог, что лежать и хныкать -- УУУУУ-УУУ-ХУУУУУ! -- Подонок, -- процедил санитар. -- Дерьмо. -- Он взял меня за шиворот пижамной куртки и приподнял, причем я обвис в его руке, безвольно и расслабленно; и тут он размахнулся и правой рукой влепил мне полновесный toltshok в litso. -- Это, -- пояснил он, -- за то, что поднял меня с постели, пакость ты мелкая. -- После этого он вытер руки одна о другую -- шись-шись -- и вышел вон. Klutsh-klufsh -- щелкнул замок.
     Скорей заснуть -- скорей, чтобы отделаться от недостойного и гадостного чувства, будто получить удар лучше, чем ударить самому. Если бы санитар не ушел, я бы еще, чего доброго, подставил другую щеку!
     Я не поверил своим usham. Казалось, меня держат в этом поганом meste целую вечность и будут держать еще столько же. Однако вечность целиком уместилась в две недели, и наконец мне сказали, что эти две недели кончаются: "Завтра, дружок, на выход", -- да еще большим пальцем этак, словно показывая, где этот самый выход располагается. А потом и санитар, который toltshoknul меня, но продолжал носить мне на подносе zhratshku и провожать на ежедневную пытку, подтвердил:
     -- Последний тяжелый день тебе остался. Вроде как выпускной экзамен, -- и гаденько при этом uchmylialsia.
     В то утро я ожидал, что меня, как обычно, в пижаме и тапочках поведут в этот их кинозал. Но нет. В то утро мне вернули мою рубашку, нижнее belljo, боевой костюм и govnodavy, причем все вычищенное, выстиранное и наглаженное. Мне отдали даже опасную бритву, которой я вовсю пользовался во дни веселых выступлений. Так что, одеваясь, я только озадаченно хмурился, но nedonosok в белом лишь ухмылялся, ничего не объясняя, бллин.
     Меня вполне вежливо проводили туда же, куда всегда, но там кое-что изменилось. Киноэкран задернули занавесом, а под отверстиями для проекторов никаких матовых стекол уже не было -- их, видимо, подняли или раздвинули в стороны, как дверцы шкафа. Там, где когда-то были только звуки -- kashl-kashl-kashl -- и неясные тени, теперь открыто восседала публика, и в этой публике кое-какие litsa были мне знакомы. Присутствовал комендант Гостюрьмы, присутствовал капеллан -- священник, или свищ, как мы его между собой называли, присутствовал начальник охраны и присутствовал тот самый важный и шикарно одетый vek, который оказался министром то ли внутренних, то ли нутряных дел. Остальных я не знал. Там же были и доктор Бродский с доктором Браномом, правда, уже не в белых халатах; теперь они были одеты так, как и положено одеваться intellam, достаточно преуспевающим, чтобы следить за модой. Доктор Браном стоял молча, а стоявший рядом с ним доктор Бродский, обращаясь к собравшимся, что-то им поученому втолковывал. Увидев меня в дверях, он произнес:


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]

/ Полные произведения / Берджес Э. / Заводной апельсин


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis