Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Берджес Э. / Заводной апельсин

Заводной апельсин [10/11]

  Скачать полное произведение

    -- А я-то, -- говорю, -- тут при чем, сэр? -- Вы? -- слегка tormoznulsia он, все так же bеzumno блуждая взглядом. -- Вы живое свидетельство их дьявольских козней. Народ, обычные простые люди должны знать, они понять должны... -- Бросив завтрак, хозяин встал и заходил по кухне от раковины к кладовке, продолжая громко витийствовать; -- Разве хотят они, чтобы их сыновья становились такими же несчастными жертвами, как вы? Не само ли правительство теперь будет решать, что есть преступление, а что нет, выкачивая жизнь, силу и волю из каждого, кого оно сочтет потенциальным нарушителем своего спокойствия? -- Тут он несколько приуспокоился, но к выковыриванию желтка не возвращался. -- Я статью написал, -- говорит, -- сегодня утром, пока вы спали. Через денек-другой выйдет, вкупе с фотографией, где вы избиты и замучены. Вам надо ее подписать, мой мальчик, там полный отчет о том, что с вами сделали.
     -- Да вам-то с этого, -- говорю, -- что толку, сэр? Ну, в смысле, кроме babok, которые вам за эту вашу статью заплатят? Я к тому, что зачем вам против этого самого правительства так уж упираться, если мне, конечно, позволено спрашивать?
     Он ухватился за край стола и, скрипнув прокуренными желтыми zubbjami, говорит:
     -- Кто-то должен бороться! Великие традиции свободы требуют защиты. Я не фанатик. Но когда вижу подлость, я ее стремлюсь уничтожить. Всякие партийные идеи -- ерунда. Главное -- традиции свободы. Простые люди расстаются с ними, не моргнув глазом. За спокойную жизнь готовы продать свободу. Поэтому их надо подкалывать, подкалывать! -- и с этими словами, бллин, он схватил вилку и ткнул ею -- raz i raz! -- в стену, так что она даже согнулась. Отшвырнул на пол. Вкрадчиво сказал: -- Питайся, питайся получше, мой мальчик, бедная ты жертва эпохи! -- отчего я с совершенной ясностью понял, что он близок к помешательству. -- Ешь, ешь. Вот, мое яйцо тоже съешь. Однако я не унимался:
     -- А мне что с этого будет? Меня сделают снова нормальным человеком? Я смогу снова слушать Хоральную симфонию без тошноты и боли? Смогу я снова жить нормальной zhiznnju? Со мной-то как? Он бросил на меня такой взгляд, бллин, будто совершенно об этом не думал, будто моя zhiznn вообще ерунда, если сравнивать с ней Свободу и всякий прочий kal; в его взгляде сквозило какое-то даже удивление, что я сказал то, что сказал, словно я проявил недопустимый эгоизм, требуя чего-то для себя. Потом говорит:
     -- А, да. Ну, ты живой свидетель, мой мальчик. Доедай завтрак и пойдем, посмотришь, что я написал -- статья пойдет в "Уикли Трампет" под твоим именем.
     Н-да, бллин, а написал он, оказывается, длинную и очень слезливую parashu; я читал ее вне себя от жалости к бедненькому malltshiku, который рассказывал о своих страданиях и о том, как правительство выкачало из него всю волю к zhizni, а потому, дескать, народ должен не допустить, чтобы им правило такое злонамеренное и подлое руководство, а сам этот бедный страдающий malltshik был, конечно же, не кто иной, как в. с. п то есть ваш скромный повествователь.
     -- Очень хорошо, -- сказал я. -- Просто baldiozh. Вы прямо виртуоз пера, papik.
     В ответ он этак с прищуром глянул на меня и говорит:
     -- Что-что? -- будто он меня не расслышал. -- А, это... -- говорю. -- Это такой жаргон у nadtsatyh. Все тинэйджеры на этом языке изъясняются.
     Потом он пошел на кухню мыть посуду, а я остался, сидя по-прежнему в пижамном одеянии и в тапках и ожидая, что будет в отношении меня предприниматься дальше, потому что у самого у меня планов не было никаких, бллин.
     Когда, от двери донеслось дилинь-дилинь-дилинь-канье звонка, Ф. Александр Великий был все еще на кухне.
     -- Вот! -- воскликнул он, выходя с полотенцем в руках. -- Это к нам с тобой. Открываю. -- Ну, отворил, впустил; в коридоре послышались дружеские приветствия, всякие там ха-ха-ха, и погода отвратная, и как дела, и тому подобный kal, а потом они вошли в комнату, где был камин, книжка и статья о том, как я настрадался, увидели меня, заахали. Пришедших было трое, и Ф. Алекс назвал мне их imena. Один был 3. Долин -- одышливый прокуренный толстячок, кругленький, в больших роговых очках, все время перхающий -- kashl-kashl-kashl -- с окурком tsygarki во рту; он все время сыпал себе на пиджак пепел и тут же смахивал его суетливыми rukerami. Другой был Неразберипоймешь Рубинштейн -- высоченный учтивый starikashka с джентльменским выговором и круглой бородкой. И, наконец, Д. Б. Да-Сильва -- быстрые движения и парфюмерная vonn. Все они долго и внимательно меня разглядывали и, казалось, результатами осмотра остались довольны до чрезвычайности. 3. Долин сказал:
     -- Что ж, прекрасно, прекрасно. Этот мальчик может оказаться орудием весьма действенным. Впрочем, не повредило бы, если б он выглядел похуже и поглупее -- этаким, знаете ли, зомби. Делу пошло бы на пользу. Надо будет что-нибудь в этом направлении предпринять, и непременно!
     Triop насчет зомби мне не очень-то понравился, и я сказал:
     -- Что за дела, vastshe! Что вы такое готовите своему mennshomu другу? Но тут Ф. Александр пробормотал: -- Странно, очень странно, но этот голос мне что-то напоминает. Где-то мы уже встречались, ну точно ведь встречались! -- И он, нахмурившись, погрузился в воспоминания, а я решил, что с ним, бллин, надо поосторожнее. Д. Б. Да-Сильва и говорит:
     -- Главное -- митинги. Первым долгом покажем его народу на митинге. - Разбитая жизнь--вот тональность. Людей надо взволновать. -- И он показал все свои тридцать с лишним zubbjev, очень белых на фоне смуглого, слегка
     иностранного на вид, litsa.
     -- Никто, -- вновь подал голос я, -- не говорит мне, что самому-то мне со всего этого! Меня пытали в тюрьме, вышвырнули из дому собственные родители, которых совершенно подмял под себя этот их постоялец, потом меня избили старики и чуть не убили менты, ну, и мне-то теперь -- как? На это отозвался Рубинштейн:
     -- Вот увидишь, парень. Партия не останется неблагодарной. Нет-нет! Когда сделаем дело, ты получишь очень даже соблазнительный сюрпризик. Подожди, сам увидишь.
     -- Да мне только одно и нужно! -- выкрикнул я. -- Мне только бы стать вновь нормальным, здоровым, каким я был раньше, -- чтобы в zhizni была радость, чтоб были настоящие друзья, а не такие, которые называют себя друзьями, а сами в душе предатели. Можете вы это сделать, да или нет? Кто-нибудь может сделать меня снова прежним? Только это мне нужно, и только это я хочу у вас узнать. -- Kashl-kashl-kashl. У мученика на алтаре Свободы, -- прочистив горло, заговорил 3. Долин, -- есть определенные обязанности, и вы не должны забывать о них. А мы, в свою очередь, о вас позаботимся. -- И он с дурацкой улыбочкой принялся поглаживать мне левую руку, словно я буйно помешанный. Я возмутился:
     -- Перестаньте обращаться со мной, как с вещью, которую надо пристроить к делу. Я не такой идиот, как вы думаете, глупые vyrodki. Рядовые prestupniki -- народ темный, но я-то не рядовой, не какой-нибудь тем недоразвитый. Вы меня слушаете?
     -- Тем, -- задумчиво проговорил Ф. Александр. -- Тем. Где-то мне это имя попадалось. Тем.
     -- А? -- обернулся я. -- При чем тут Тем? Вы-то что можете знать про Тема? -- и махнул рукой: -- О, Господи! -- Причем мне очень не понравилась промелькнувшая в его глазах догадка. Я пошел к двери, чтобы подняться наверх, забрать свою одежду и sliniatt.
     -- Неужто такое бывает? -- проговорил Ф. Александр, оскалив свои пятнистые zubbia и bezumno вращая глазами. -- Нет-нет, не может быть. Но попадись мне тот гад, Богом клянусь, я разорву, его в клочья. Да-да, клянусь, я руки-ноги ему повыдергаю!
     -- Ну-ну, -- сказал Д. Б. Да-Сильва, похлопывая его по груди, как psa, которого надлежит успокоить. -- Все в прошлом. То были совсем другие. Нам надо помочь бедной жертве. Мы должны это сделать во имя Будущего и нашего Дела.
     -- Пойду соберу shmotki, -- сказал я, поднимаясь по лестнице, -- в смысле одежду, и все, ухожу v otryv odi noki. Я к тому, что всем спасибо, но у меня своя zhiznn, а у вас своя. -- Еще бы, бллин, земля под ногами начинала мне уже zharitt piatki. Но. 3. Долин сказал:
     -- Ну нет. Ты теперь наш, мы тебя не отпустим. Поедем вместе. Все будет хорошо, не волнуйся. -- С этими словами он подступил ко мне, вроде как чтобы снова схватить за руку. Я было подумал затеять dratshing, однако от одной мысли об этом накатила тошнота, и я чуть в обморок не упал, так что я даже не дернулся. Еще раз глянул в полубезумные глаза Ф. Александра и говорю:
     -- Как скажете. Я в ваших руках. Но давайте, чтобы сразу и по-быстрому, bratsy. -- Потому что главным теперь для меня было поскорей выбраться из этого mesta под названием "ДОМ". Мне уже очень и очень вроде как не нравилось выражение глаз Ф. Александра.
     --- Хорошо, -- сказал Рубинштейн. -- Одевайтесь, и поехали.
     -- Тем... Тем... Тем... -- бормотал себе под нос Ф. Александр. -- Что это за Тем, кто это? -- Но я skorennko взбежал по ступенькам и спустя мгновение уже был одет. Потом с тремя этими vekami вышел и сел в машину, причем посадили меня посередке между Рубинштейном и 3. Долином, непрерывно перхающим kashl-kashl-kashl, а Д. Б. Да-Сильва, взявшись за руль, повел машину в город, в один из жилых кварталов, который был не так уж далеко от того, где я когда-то жил с родителями.
     -- Ну, парень, выходи, -- сказал 3. Долин, покашливая и при этом не забывая затягиваться tsygarkoi, так что ее тлеющий кончик начинал пылать и искриться, как небольшая доменная печь. -- Пока разместишься здесь.
     Заходим; обычный вестибюль с очередным hudozhestvom, прославляющим Трудовую Доблесть; подымаемся на лифте, бллин, и попадаем в квартирку, один к одному похожую на все прочие во всех новостройках города. Маленькая-маленькая -- всего две спальни и одна гостиная, она же столовая и кабинет, и на обеденном столе куча книг, бумаг, какие-то чернила, бутылочки и прочий kal.
     -- Твой новый дом, -- повел рукой Д. Б. Да-Сильва. -- Располагайся. Еда в холодильнике. Пижама в шкафу. Покой и отдых для смятенного ума. -- Чего? -- переспросил я, не совсем vjehav. -- Ничего, ничего, -- успокоил меня Рубинштейн своим старческим голосом. -- Мы тебя покидаем. Дела. Зайдем попозже. Будь как дома.
     -- Да, вот что, kashl-kashl-kashl, -- одышливо проговорил 3. Долин. -- Ты понял, видимо, что шевельнулось в измученной памяти нашего добрейшего Ф. Александра? Ты, случаем, не... то есть, я хочу сказать, это не ты?.. Ты понимаешь, что я имею в виду. Смелей, мы больше никому не скажем.
     -- Я понес свое наказание, -- поморщился я. -- Бог свидетель, я сполна за все расплатился. И не только за себя расплатился, но и за этих svolotshei, которые называли себя моими друзьями. -- Прилив ненависти вызвал во мне тошноту. -- Пойду прилягу, -- сказал я. -- О, какой кошмар!
     -- Кошмар, -- подтвердил Д. Б. Да-Сильва, улыбаясь во все свои тридцать zubbiev. -- Это уж точно.
     В общем, бллин, они ушли. Удалились по своим делам, посвященным, как я себе это представлял, тому, чтобы делать политику и всякий прочий kal, а я лежал на кровати в odinotshestve и полной тишине. В кровать я повалился, едва скинув govnodavy и приспустив галстук, лежал и совершенно не мог себе представить, что у меня теперь будет за zhiznn. В голове проносились всякие разные картины, вспоминались люди, которых я встречал в школе и в тюрьме, ситуации, в которых приходилось оказываться, и все складывалось так, что никому на всем bollshom белом свете нельзя верить.
     Проснувшись, я услышал за стеной музыку, довольно громкую, причем как раз она-то меня и разбудила. Это была симфония, которую я очень неплохо знал, но много лет не slushal, Третья симфония одного датчанина по imeni Отто Скаделиг, shtuka громкая и burlivaja, особенно в первой части, которая как раз и звучала. Секунды две я slushal с интересом и удовольствием, но потом на меня накатила боль и тошнота, и я застонал, взвыл прямо всеми kishkami. Эк ведь, до чего я дошел -- это при моей-то любви к хорошей музыке; я сполз с кровати, еле дотащился, подвывая, до стенки и застучал, забился в нее, vskritshivaja: "Прекратите! Прекратите! Выключите! " Но музыка не кончалась, а, наоборот, стала вроде бы даже громче. Я колотил в стену до тех пор, пока кулаки в кровь не сбил, всю кожу с них содрал до мяса, я кричал, вопил, но музыка не прекращалась. Тогда я решил от нее сбежать, выскочил из спальни, добрался до двери на лестницу, но она оказалась заперта снаружи, и я не смог выбраться. Музыка тем временем становилась все громче и громче, бллин, словно мне нарочно устроили такую пытку. Я заткнул ushi пальцами, но тромбоны с литаврами все равно прорывались. Снова я kritshal, просил выключить, молотил в стенку, но толку от этого не было ни на grosh. "Ой-ей-ей, что же делать? -- причитал я. -- Воzhennka, помоги! " Обезумев от боли и тошноты, я метался по всей квартире, пытаясь скрыться от этой музыки, выл так, будто мне выпустили kishki, и вдруг на столе, среди наваленных на него книг и бумаг, я увидел, что надо делать, -- собственно, то, что я и собирался, еще тогда, в публичной biblio, пока старцы-читатели, а потом Тем с Биллибоем, переодетые мусорами, не помешали мне, а собирался я себя прикончить, отбросить кости, свести счеты с zhiznnju в этом поганом и подлом мире. Я увидел одно слово: "СМЕРТЬ", оно было на обложке какой-то брошюрки, хотя там имелась в виду всего лишь СМЕРТЬ ПРАВИТЕЛЬСТВУ. И, словно самой судьбой мне подкинутый, рядом лежал еще один буклетик с нарисованным на обложке открыл тым окном, а под ним подпись: "Отвори окно свежему ветру, новым идеям и новой жизни". Я понял это как указание, что разгрести весь этот kal можно, лишь выпрыгнув в окно. Одно мгновенье боли, а после нескончаемый, вечный сон.
     Музыка по-прежнему кипела и клокотала всеми своими ударными и духовыми, скрипки и барабаны водопадами изливались сквозь стену. Окно в комнате, где стояла кровать, было приоткрыто. Я подошел к нему, глянул на машины, на автобусы и на людей далеко внизу. Всему этому миру я крикнул: "Прощай, прощай, пусть Вод простит тебе загубленную жизнь! " Потом я влез на подоконник (музыка была теперь от меня слева), закрыл glazzja, щекой ощутил холодное дуновение ветра и тогда прыгнул.
     6
     Прыгнуть-то я прыгнул, бллин, и об тротуар briak-nulsia будь здоров как, но в ящик сыграть--это dudki. Если бы я okotshurilsia, меня бы тут не было и я не написал бы то, что вы читаете. Видимо, чтобы убиться насмерть, все-таки высоты не хватило. Но я сломал себе спину, переломал руки и ноги и перед тем, как отключиться, бллин, боль чувствовал zhutkuju, а сверху на меня смотрели ошарашенные и испуганные litsa прохожих. И, уже vyrubajass, я вдруг осознал, что все, все до единого в этом страшном мире, против меня, что музыку за стеной мне подстроили специально, причем как раз те, кто вроде бы стал как бы моими новыми друзьями а то, чем все это кончилось, как раз и требовалось для их эгоистической и отвратной политики. Все это пронеслось во мне за одну миллионную долю миллионной доли минуты, после чего я взмыл над всем миром, над небом и над litsami уставившихся на меня сверху прохожих.
     Вернувшись к zhizni после долгого черного-черного провала, длившегося, быть может, не один миллион лет, я оказался в белоснежной больничной палате, где пахло, как всегда пахнет в больницах, -- дезинфекцией и чопорной тоскливой чистотой. Лучше бы этим всем больничным антисептикам придавали хорошую такую ядреную vonn жареного лука или хотя бы tsvetujotshkov. Мало-помалу я пришел в себя, постепенно все вспомнил, но лежал я весь спеленутый белым и тела своего не чувствовал вовсе -- ни боли, ни вообще ничего naprosh. Голова вся перемотана бинтами, какие-то клейкие нашлепки на litse, rukery тоже там и сям перемотаны, к пальцам привязаны какие-то палки, словно это не пальцы, а цветочные стебли, которым надо помочь вырасти прямыми, ноги тоже на каких-то растяжках -- сплошные бинты, проволочные распорки и стержни, а в правую руку около плеча вставлена какая-то штуковина, в которую капает кровь из перевернутой банки. Но чувствовать я ничего не чувствовал, бллин. Рядом с моей койкой сидела медсестра, которая читала книжку, напечатанную очень нечетко, хотя по черточкам перед некоторыми строчками можно было понять, что это рассказ или роман, причем, судя по ее охам и вздохам, речь там шла не иначе как про добрый старый sunn-vynn. Медсестричка была очень даже kliovaja kisa: пухленькие губки, длинные ресницы, а под жестко накрахмаленным форменным платьем вырисовывались вполне приличных размеров grudi. Я и говорю ей:
     -- Ну, я торчу, малышка! А что, заваливайся рядом, покувыркаемся!
     Однако слова еле выговаривались, rot словно окостенел, к тому же, пошевелив в нем языком, я обнаружил, что нескольких zubbjev не хватает. А медсестра как вскочит, книгу уронила на пол и говорит: -- Ой, пациент пришел в сознание! Такая симпатичная kisa могла бы называть меня и попроще, и я хотел ей об этом сказать, но вместо слов у меня получалось только пык да мык. Она вышла, оставила меня в odinotshestve, и, оглядевшись, я увидел, что лежу в небольшой комнатке на одного, не то что когда-то в детстве, когда я, попав в больницу, валялся в огромной палате, где было полно народу -- кашляющих полуживых стариков, от одного вида которых хотелось как можно скорей оттуда вырваться. Тогда у меня, бллин, была, кажется, вроде как дифтерия.
     Похоже, я еще не мог надолго удерживать сознание, потому что почти сразу же вроде как снова заснул, но к тому времени понял уже, что kisa вернулась и привела с собой одетых в белые халаты tshelovekov, которые, загадочно хмыкая, хмуро разглядывали вашего скромного повествователя. И удивительное дело, с ними был старый свищ из Гостюрьмы, который, дыша на меня застарелым алкогольным перегаром, сперва причитал: "О сын мой, сын мой", а потом сказал: "Я, -- говорит, -- оттуда ушел уже. Не смог, никак не смог я примириться с тем, что эти мерзавцы творят, а ведь они и с другими преступниками то же самое делали. Так что я ушел оттуда и рассказываю теперь обо всем этом в своих проповедях, о сын мой во Христе".
     Позже я снова проснулся, и кто бы вы думали стоял теперь возле моей кровати? Да все та же троица, те, из чьей квартиры я выпрыгнул, -- Д. Б. Да-Сильва, Не-разберипоймешь Рубинштейн и 3. Долин.
     -- Друг, -- обратился ко мне один из них (я не заметил и не расслышал толком, кто именно), -- Друг, юный друг наш, ты зажег в народе огонь возмущения. Лишил этих ужасных злодеев последнего шанса на переизбрание. С ними покончено раз и навсегда. Ты сослужил хорошую службу Свободе.
     В ответ я попытался сказать, что, если бы я умер, вам, svolotshi, политиканы проклятые, это было бы еще выгоднее, подлые вы предатели. Но получалось у меня только пык да мык. Затем один из этой троицы вытащил пачку газетных вырезок, и я увидел себя окровавленного на носилках и даже вроде как вспомнил вспышки света, когда фотографы это снимали. Одним глазом я читал заголовки, вздрагивавшие в руке veka, который держал вырезки: "ЮНАЯ ЖЕРТВА РЕФОРМАТОРОВ ПЕНИТЕНЦИАРНОЙ СИСТЕМЫ", "УБИЙЦЫ В ПРАВИТЕЛЬСТВЕ", и еще я заметил фотографию tsheloveka, показавшегося мне знакомым, а под ней подпись: "ГНАТЬ В ШЕЮ" -- видимо, это был министр нутряных, или внутряных, или каких там еще дел. Но тут медсестричка сказала: -- Его нельзя волновать. Вам нельзя делать ничего такого, что могло бы его расстроить. Пойдемте, я вас выведу.
     -- В шею, в шею, в шею, -- попытался я крикнуть им вслед, но получилось опять только пык да мык. Тем не менее троица политиков удалилась. И я удалился тоже, только не туда, куда они, а во тьму, освещаемую лишь обрывочными видениями, которые непонятно даже, можно ли называть снами, бллин. Типа, например, такого, в котором из моего тела вроде как выливают нечто наподобие грязной воды и заливают туда снова чистую. А потом пошли очень даже приятные и baldiozhnyje сны, где я угоняю чей-то автомобиль, а потом еду в нем по белу свету, и всех по дороге сшибаю и давлю, и слышу, как они издают предсмертные kritshki, а во мне ни боли от этого, ни тошноты. А еще были сны про sunn-vynn с devotshkami -- как я швыряю их наземь и насильно zasazhivaju, а вокруг все стоят, хлопают в ладоши и подбадривают меня, как bezumni. А потом я снова проснулся, и как раз па и ма пришли навестить их больного сына, причем ма прямо ревет белугой. Говорить я к этому времени стал уже лучше, так что смог сказать им:
     -- Ну-ну-ну-ну, что за дела? Вы почему решили, что я хочу вас vidett?
     А папа и говорит, этак пристыженно: -- Мы про тебя в газетах прочли, сын. Там сказано, что с тобой обошлись очень несправедливо. Что правительство довело тебя до самоубийства. В этом ведь и наша вина есть -- в какой-то мере. Я только хочу сказать, сын, что наш дом -- это твой дом. -- Тем временем мама все выла и уу-хуу-хуухала, и вид у нее был прямо оторви да выбрось. Я и говорю:
     -- А как же насчет вашего нового сына Джо? Ведь он такой правильный, умненький-благоразумненький, небось жалко расставаться-то? А ма отвечает:
     -- Ой, Алекс, Алекс, ой-ей-ей-ей -- Так что папе пришлось пояснить:
     -- Такая, понимаешь ли, скверная с ним произошла штука. Он повздорил с полицейскими, и они его отделали.
     -- Да ну? -- отозвался я. -- Правда? Такой прямо добропорядочный tshelovek, подумать только! Это вы меня budd zdorov как озадачили. -- Да он стоял себе, никому зла не делал, -- сказал папа. -- А полицейский велел ему проходить и не задерживаться. Он, понимаешь ли, на углу стоял, ждал свою девушку. Они его прогонять стали, а он сказал, что имеет право стоять, где хочет, и тогда они на него набросились и отделали его почем зря.
     -- Ужас, -- сказал я. -- Просто ужас. И где же теперь этот бедняга?
     -- Ууу-хуу-хуу, -- взвыла мать. -- Доо-моой-хуу-хуу-еехал.
     -- Да, -- подтвердил отец. -- Он уехал в свой родной город выздоравливать. И работа его перешла кому-то другому.
     -- Стало быть, -- уточнил я, -- вы хотите, чтобы я снова поселился дома и чтобы все стало, как прежде?
     -- Да, сынок, -- ответил мой папапа. -- Прошу тебя, пожалуйста.
     -- Я подумаю, -- отозвался я. -- Я хорошенько об этом подумаю.
     -- Уу-хуу-хуу, --- не унималась мать. -- Да заткнись ты, -- прикрикнул на нее я, -- или я тебе так сейчас выдам, что повод повыть у тебя найдется куда серьезнее. По зубам как vrezhu! -- Говорю, а сам чувствую, бллин, что от слов от этих самых мне вроде как легче становится, снова вроде как свежая кровь по жилам zastrujatshila. Я задумался. Получалось, что для того, чтобы мне становилось лучше, я, выходит, должен становиться хуже.
     -- Не надо так говорить с родной матерью, сын, -- сказал мой папапа. -- Все же ты через нее в этот мир пришел.
     -- Да уж, -- говорю, -- тоже мне мир -- graznyi и podtyr. -- После чего я плотно закрыл глаза, будто бы мне больно, и сказал: -- Теперь уходите. Насчет возвращения я подумаю. Но теперь все должно быть совсем по-другому.
     -- Конечно, сын, -- сказал отец. -- Все, как ты скажешь.
     -- И тогда уж сразу договоримся, кто в доме главный.
     -- Уу-хуу-хуу, -- опять взвыла мать. -- Хорошо, сын, -- сказал папапа. -- Все будет так, как ты захочешь. Только выздоравливай.
     Когда они ушли, я полежал, думая о всяких разных vestshah, в голове проносились всякие разные картины, а потом пришла медсестричка, и когда она стала расправлять на моей кровати простыни, я спросил ее: -- Давно я здесь валяюсь? -- Что-нибудь неделю или около, -- отвечает. -- И что со мной делали?
     -- Ну, -- говорит, -- у вас все кости были переломаны, масса ушибов, тяжелое сотрясение мозга и большая потеря крови. Пришлось повозиться, чтобы все это привести в порядок, такое само не заживает, верно?
     -- А с головой, -- говорю, -- мне что-нибудь делали? То есть, в смысле, в мозгах у меня не копались?
     -- Если что с вами и делали, -- отвечает, -- так только то, что вам на пользу.
     А через пару дней ко мне вошли двое моложавых vekov, по виду вроде врачей; вошли, сладенько так улыбаясь, и принесли с собой книжку с картинками. Один из них говорит:
     -- Нам надо, чтобы вы посмотрели эти картинки и сказали нам, что вы о них думаете, ладно?
     -- Что за дела, koresha? -- отозвался я. -- Какие еще новые bezumni идеи решили вы на мне отрабатывать? -- На это оба смущенно заусмехались, а потом сели по обеим сторонам кровати и раскрыли книжку. На первой странице была фотография птичьего гнезда с яйцами.
     -- Ну? -- проговорил один из докторов. -- Птичье гнездо, -- сказал я. -- Полно яиц. Очень мило.
     -- И что бы вы хотели с ним сделать? -- спросил другой.
     -- Ну, -- говорю, -- расквасить, естественно. Взять его да и шваркнуть об стену или об камень, а потом поглядеть, как там все яйца в лепешку будут.
     -- Неплохо, неплохо, -- закивали оба и перевернули страницу. Открылась картинка с большой такой птицей, которая павлин называется, и хвост у него распущен, разноцветный такой, наглый донельзя. -- Ну? -- спрашивают.
     -- Я бы хотел, -- говорю, -- выдергать у него из хвоста все перья, чтобы он орал, как резаный. А то вон какой наглый, гад.
     -- Неплохо, -- сказали они оба в один голос. -- Неплохо, неплохо. -- И давай листать страницы дальше. Где были на картинках симпатичные devotshki, я говорил, что хотел бы сделать им добрый старый sunn-vynn, а заодно и pomordovatt хорошенько. Попалась картинка, где человеку въехали сапогом в morder и в разные стороны брызжет кровь; я сказал, что хотел бы ему добавить. А еще была картинка, где nagoi друг нашего тюремного свища тащил в гору крест, и я сказал, что пошел бы следом с молотком и гвоздями. И снова: "Неплохо, неплохо". Я говорю; -- К чему все это?
     -- Глубокая гипнопедия, -- отвечает один (или какое-то словцо наподобие, точно не помню). -- Похоже, вы выздоровели.
     -- Выздоровел? -- возмутился я. -- Валяюсь тут плашмя на койке, а вы говорите -- выздоровел? Поцелуй меня в jamu, вот что, koresh!
     -- Подождите, -- сказал его приятель. -- Теперь уже недолго осталось.
     Я ждал, бллин, а заодно поправлялся, а заодно уплетал за обе щеки всякие там яйца-шмяйца, тосты-шмосты, запивая их чаем с молоком, и вот настал день, когда мне сказали, что ко мне пришел очень-очень необыкновенный посетитель.
     -- Но кто? -- допытывался я, пока поправляли белье на постели и причесывали мне grivu -- повязку с головы уже сняли, и волосы начали отрастать.
     -- Увидите, увидите, -- вот все, что мне отвечали. И я наконец увидел. В полтретьего дня палату заполонили фотографы и газетчики с блокнотами, карандашами и прочей murnioi. Они чуть ли не в трубы трубили, встречая великого и важного veka, который должен был посетить вашего скромного повествователя. Он пришел, и, конечно же, это оказался не кто иной, как министр нутряных, или внутряных, или каких еще там дел; он был одет по последней моде и вовсю поигрывал интонациями своего хорошо поставленного начальственного баса. Щелк, щелк, бац -- ожили фотокамеры, как только он подал мне ruker поздороваться. Я говорю:
     -- Так-так-так-так. Что за дела, koresh, чего pripiorsia?
     Похоже, никто меня толком не poni, но один говорит:
     -- Смотри, парень, не забывай, с кем говоришь, это министр!
     -- В гробу я видал, -- чуть ли не гавкнул я ему в ответ, -- и тебя, и твоего министра.
     -- Ну ладно, ладно, -- торопливо вклинился внутряной. -- Он говорит со мной как друг, верно, сынок?
     -- Ага, я всем друг, -- отвечаю, -- кроме тех, кому враг.
     -- А кому ты враг? -- спросил министр, и все газетчики схватились за свои блокноты. -- Скажи нам, мой мальчик.
     -- Моим врагам, -- отвечаю, -- всем тем, кто плохо себя ведет со мной.
     -- Что ж, -- сказал Минвнудел, присаживаясь на край моей койки. -- Мы, то есть все правительство, членом которого я являюсь, хотели бы, чтобы ты считал нас своими друзьями. Да-да, друзьями. Мы ведь помогли тебе, вылечили, правда же? Тебя поместили & лучшую клинику. Мы никогда тебе не желали зла, не то что некоторые другие, кто и желал, и воплощал это желание в реальных действиях. Я думаю, ты знаешь, о ком я говорю.
     -- Да-да-да-да, -- продолжал он. -- Есть люди, которые хотели бы использовать тебя, да-да, использовать в своих политических целях. Они были бы счастливы, да, счастливы, если бы ты умер, потому что думают, будто им удалось бы это свалить на правительство. Думаю, ты знаешь, кто эти люди.
     -- Есть такой человек, -- после паузы вновь заговорил МВД, -- некий Ф. Александр, сочинитель подрывной литературы, так вот он как раз и жаждал твоей крови. Прямо с ума сходил, до чего ему хотелось всадить тебе нож в спину. Но ты уже можешь не бояться. Мы его изолировали.
     -- Но мы с ним вроде как pokoreshaliss -- сказал я. -- Он был мне как мать родная.
     -- Видишь ли, он узнал, что ты когда-то нехорошо поступил с ним. Во всяком случае, -- сразу поправил сам себя МВД, -- он думает, что узнал это. Он вбил себе в голову, что из-за тебя умер один очень близкий и дорогой ему человек.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]

/ Полные произведения / Берджес Э. / Заводной апельсин


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis