Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Платонов А.П. / Возвращение

Возвращение [1/2]

  Скачать полное произведение

    Алексей Алексеевич Иванов, гвардии капитан, убывал из армии по
    демобилизации. В части, где он прослужил всю войну, Иванова проводили, как
    и быть должно, с сожалением, с любовью, уважением, с музыкой и вином.
    Близкие друзья и товарищи поехали с Ивановым на железнодорожную станцию и,
    попрощавшись там окончательно, оставили Иванова одного. Поезд, однако,
    опоздал на долгие часы, а затем, когда эти часы истекли, опоздал еще
    дополнительно. Наступала уже холодная осенняя ночь; вокзал был разрушен в
    войну, ночевать было негде, и Иванов вернулся на попутной машине обратно в
    часть. На другой день сослуживцы Иванова снова его провожали; они опять
    пели песни и обнимались с убывающим в знак вечной дружбы с ним, но чувства
    свои они затрачивали уже более сокращенно, и дело происходило в узком
    кругу друзей.
    Затем Иванов вторично уехал на вокзал; на вокзале он узнал, что
    вчерашний поезд все еще не прибыл, и поэтому Иванов мог бы, в сущности,
    снова вернуться в часть на ночлег. Но неудобно было в третий раз
    переживать проводы, беспокоить товарищей, и Иванов остался скучать на
    пустынном асфальте перрона.
    Возле выходной стрелки станции стояла уцелевшая будка стрелочного
    поста. На скамейке у той будки сидела женщина в ватнике и теплом платке;
    она и вчера там сидела при своих вещах и теперь сидит, ожидая поезда.
    Уезжая вчера ночевать в часть, Иванов подумал было - не пригласить ли и
    эту одинокую женщину, пусть она тоже переночует у медсестер в теплой избе,
    зачем ей мерзнуть всю ночь, неизвестно, сможет ли она обогреться в будке
    стрелочника. Но пока он думал, попутная машина тронулась, и Иванов забыл
    об этой женщине.
    Теперь эта женщина по-прежнему неподвижно находилась на вчерашнем
    месте. Это постоянство и терпение означали верность и неизменность
    женского сердца, по крайней мере в отношении вещей и своего дома, куда эта
    женщина, вероятно, возвращалась. Иванов подошел к ней: может быть, ей тоже
    не так будет скучно с ним, как одной.
    Женщина обернулась лицом к Иванову, и он узнал ее. Это была девушка,
    ее звали "Маша - дочь пространщика", потому что так она себя когда-то
    назвала, будучи действительно дочерью служащего в бане, пространщика.
    Иванов изредка за время войны встречал ее, наведываясь в один БАО, где эта
    Маша, дочь пространщика, служила в столовой помощником повара по вольному
    найму.
    В окружающей их осенней природе было уныло и грустно в этот час.
    Поезд, который должен отсюда увезти домой и Машу и Иванова, находился
    неизвестно где в сером пространстве. Единственное, что могло утешить и
    развлечь сердце человека, было сердце другого человека.
    Иванов разговорился с Машей, и ему стало хорошо. Маша была миловидна,
    проста душою и добра своими большими рабочими руками и здоровым, молодым
    телом. Она тоже возвращалась домой и думала, как она будет жить теперь
    новой, гражданской жизнью; она привыкла к своим военным подругам, привыкла
    к летчикам, которые любили ее, как старшую сестру, дарили ей шоколад и
    называли "просторной Машей" за ее большой рост и сердце, вмещающее, как у
    истинной сестры, всех братьев в одну любовь, и никого в отдельности. А
    теперь Маше непривычно, странно и даже боязно было ехать домой к
    родственникам, от которых она уже отвыкла.
    Иванов и Маша чувствовали себя сейчас осиротевшими без армии; однако
    Иванов не мог долго пребывать в уныло-печальном состоянии, ему казалось,
    что в такие минуты кто-то издали смеется над ним и бывает счастливым
    вместо него, а он остается лишь нахмуренным простачком. Поэтому Иванов
    быстро обращался к делу жизни, то есть он находил себе какое-либо занятие
    или утешение, либо, как он сам выражался, простую подручную радость - и
    тем выходил из своего уныния. Он придвинулся к Маше и попросил, чтобы она
    по-товарищески позволила ему поцеловать ее в щеку.
    - Я чуть-чуть, - сказал Иванов, - а то поезд опаздывает, скучно его
    ожидать.
    - Только поэтому, что поезд опаздывает? - спросила Маша и внимательно
    посмотрела в лицо Иванову.
    Бывшему капитану было на вид лет тридцать пять, кожа на лице его,
    обдутая ветрами и загоревшая на солнце, имела коричневый цвет, серые глаза
    Иванова глядели на Машу скромно, даже застенчиво, и говорил он хотя и
    прямо, но деликатно и любезно. Маше понравился его глухой, хриплый голос
    пожилого человека, его темное грубое лицо и выражение силы и беззащитности
    на нем. Иванов погасил огонь в трубке большим пальцем, нечувствительным к
    тлеющему жару, и вздохнул в ожидании разрешения. Маша отодвинулась от
    Иванова. От него сильно пахло табаком, сухим поджаренным хлебом, немного
    вином - теми чистыми веществами, которые произошли из огня или сами могут
    родить огонь. Похоже было, что Иванов только и питался табаком, сухарями,
    пивом и вином. Иванов повторил свою просьбу.
    - Я осторожно, я поверхностно, Маша... Вообразите, что я вам дядя.
    - Я вообразила уже... Я вообразила, что вы мне папа, а не дядя.
    - Вон как... Так вы позволите?
    - Отцы у дочерей не спрашивают, - засмеялась Маша.
    Позже Иванов признавался себе, что волосы Маши пахнут, как осенние
    павшие листья в лесу, и он не мог их никогда забыть... Отошедши от
    железнодорожного пути, Иванов разжег небольшой костер, чтобы приготовить
    яичницу на ужин для Маши и для себя.
    Ночью пришел поезд и увез Иванова и Машу в их сторону, на родину.
    Двое суток они ехали вместе, а на третьи сутки Маша доехала до города, где
    она родилась двадцать лет тому назад. Маша собрала свои вещи в вагоне и
    попросила Иванова поудобнее заправить ей на спину мешок, но Иванов взял ее
    мешок себе на плечи и вышел вслед за Машей из вагона, хотя ему еще
    оставалось ехать до места более суток.
    Маша была удивлена и тронута вниманием Иванова. Она боялась сразу
    остаться одна в городе, где она родилась и жила, но который стал теперь
    для нее почти чужбиной. Мать и отец Маши были угнаны отсюда немцами и
    погибли в неизвестности, а теперь остались у Маши на родине лишь
    двоюродная сестра и две тетки, и к ним Маша не чувствовала сердечной
    привязанности.
    Иванов оформил у железнодорожного коменданта остановку в городе и
    остался с Машей. В сущности, ему нужно было бы скорее ехать домой, где его
    ожидала жена и двое детей, которых он не видел четыре года. Однако Иванов
    откладывал радостный и тревожный час свидания с семьей. Он сам не знал,
    почему так делал, может быть потому, что хотел погулять еще немного на
    воле.
    Маша не знала семейного положения Иванова и по девичьей застенчивости
    не спросила его о нем. Она доверилась Иванову по доброте сердца, не думая
    более ни о чем.
    Через два дня Иванов уезжал далее, к родному месту. Маша провожала
    его на вокзале. Иванов привычно поцеловал ее и любезно обещал вечно
    помнить ее образ.
    Маша улыбнулась в ответ и сказала:
    - Зачем меня помнить вечно? Этого не надо, и вы все равно забудете...
    Я же ничего не прошу от вас, забудьте меня.
    - Дорогая моя Маша... Где вы раньше были, почему я давно-давно не
    встретил вас?
    - Я до войны в десятилетке была, а давно-давно меня совсем не было...
    Поезд пришел, и они попрощались. Иванов уехал и не видел, как Маша,
    оставшись одна, заплакала, потому что никого не могла забыть: ни подруги,
    ни товарища, с кем хоть однажды сводила ее судьба. Иванов смотрел через
    окно вагона на попутные домики городка, который он едва ли когда увидит в
    своей жизни, и думал, что в таком же подобном домике, но в другом городе,
    живет его жена Люба с детьми Петькой и Настей, и они ожидают его; он еще
    из части послал жене телеграмму, что он без промедления выезжает домой и
    желает как можно скорее поцеловать ее и детей.
    Любовь Васильевна, жена Иванова, три дня подряд выходила ко всем
    поездам, что прибывали с запада. Она отпрашивалась с работы, не выполняла
    нормы и по ночам не спала от радости, слушая, как медленно и равнодушно
    ходит маятник стенных часов. На четвертый день Любовь Васильевна послала
    на вокзал детей - Петра и Настю, чтобы они встретили отца, если он приедет
    днем, а к ночному поезду она опять вышла сама.
    Иванов приехал на шестой день. Его встретил сын Петр; сейчас Петрушке
    шел уже двенадцатый год, и отец не сразу узнал своего ребенка в серьезном
    подростке, который казался старше своего возраста. Отец увидел, что Петр
    был малорослый и худощавый мальчуган, но зато головастый, лобастый, и лицо
    у него было спокойное, словно бы уже привычное к житейским заботам, а
    маленькие карие глаза его глядели на белый свет сумрачно и недовольно, как
    будто повсюду они видели один непорядок. Одет-обут Петрушка был аккуратно:
    башмаки на нем были поношенные, но еще годные, штаны и куртка старые,
    переделанные из отцовской гражданской одежды, но без прорех - где нужно,
    там заштопано, где потребно, там положена латка, и весь Петрушка походил
    на маленького небогатого, но исправного мужичка. Отец удивился и вздохнул.
    - Ты отец, что ль? - спросил Петрушка, когда Иванов его обнял и
    поцеловал, приподнявши к себе. - Знать, отец.
    - Отец... Здравствуй, Петр Алексеевич.
    - Здравствуй... Чего ехал долго? Мы ждали-ждали.
    - Это поезд, Петя, тихо шел... Как мать и Настя: живы-здоровы?
    - Нормально, - сказал Петр. - Сколько у тебя орденов?
    - Два, Петя, и три медали.
    - А мы с матерью думали - у тебя на груди места чистого нету. У
    матери тоже две медали есть, ей по заслуге выдали... Что ж у тебя мало
    вещей - одна сумка?
    - Мне больше не нужно.
    - А у кого сундук, тому воевать тяжело? - спросил сын.
    - Тому тяжело, - согласился отец. - С одной сумкой легче. Сундуков
    там ни у кого не бывает.
    - А я думал - бывает. Я бы в сундуке берег свое добро - в сумке
    сломается и помнется.
    Он взял вещевой мешок отца и понес его домой, а отец пошел следом за
    ним.
    Мать встретила их на крыльце дома; она опять отпросилась с работы,
    словно чувствовало ее сердце, что муж сегодня приедет. С завода она
    сначала зашла домой, чтобы потом пойти на вокзал. Она боялась - не явился
    ли домой Семен Евсеевич: он любит заходить иногда днем, у него есть такая
    привычка - являться среди дня и сидеть вместе с пятилетней Настей и
    Петрушкой. Правда, Семен Евсеевич никогда пустой не приходит, он всегда
    принесет что-нибудь для детей - конфет, или сахару, или белую булку, либо
    ордер на промтовары. Сама Любовь Васильевна ничего плохого от Семена
    Евсеевича не видела; за все эти два года, что они знали друг друга, Семен
    Евсеевич был добр к ней, а к детям он относился, как родной отец, и даже
    внимательнее иного отца. Но сегодня Любовь Васильевна не хотела, чтобы муж
    увидел Семена Евсеевича; она прибрала кухню и комнату, в доме должно быть
    чисто и ничего постороннего. А позже, завтра или послезавтра, она сама
    расскажет мужу всю правду, как она была. К счастью, Семен Евсеевич сегодня
    не явился.
    Иванов приблизился к жене, обнял ее и так стоял с нею, не разлучаясь,
    чувствуя забытое и знакомое тепло любимого человека.
    Маленькая Настя вышла из дома и, посмотрев на отца, которого она не
    помнила, начала отталкивать его от матери, упершись в его ногу, а потом
    заплакала. Петрушка стоял молча возле отца с матерью, с отцовским мешком
    за плечами: обождав немного, он сказал:
    - Хватит вам, а то Настька плачет, она не понимает.
    Отец отошел от матери и взял к себе на руки Настю, плакавшую от
    страха.
    - Настька! - окликнул ее Петрушка. - Опомнись, кому я говорю! Это
    отец наш, он нам родня!..
    В доме отец умылся и сел за стол. Он вытянул ноги, закрыл глаза и
    почувствовал тихую радость в сердце и спокойное довольство. Война
    миновала. Тысячи верст исходили его ноги за эти годы, морщины усталости
    лежали на его лице, и глаза резала боль под закрытыми веками - они хотели
    теперь отдыха в сумраке или во тьме.
    Пока он сидел, вся его семья хлопотала в горнице и на кухне, готовя
    праздничное угощение. Иванов рассматривал все предметы дома по порядку:
    стенные часы, шкаф для посуды, термометр на стене, стулья, цветы на
    подоконниках, русскую кухонную печь... Долго они жили здесь без него и
    скучали по нем. Теперь он вернулся и смотрел на них, вновь знакомясь с
    каждым, как с родственником, жившим без него в тоске и бедности. Он дышал
    устоявшимся родным запахом дома - тлением дерева, теплом от тела своих
    детей, гарью на печной загнетке. Этот запах был таким же, как и четыре
    года тому назад, и он не рассеялся и не изменился без него. Нигде более
    Иванов не ощущал этого запаха, хотя он бывал за войну по разным странам в
    сотнях жилищ; там пахло иным духом, в котором, однако, не было запаха
    родного дома. Иванов вспомнил еще запах Маши, как пахли ее волосы; но они
    пахли лесною листвой, незнакомой заросшей дорогой, не домом, а снова
    тревожной жизнью. Что она делает сейчас и как устроилась жить
    по-граждански, Маша - дочь пространщика? Бог с ней...
    Иванов видел, что более всех действовал по дому Петрушка. Мало того,
    что он сам работал, он и матери с Настей давал указания, что надо делать и
    что не надо и как надо делать правильно. Настя покорно слушалась Петрушку
    и уже не боялась отца, как чужого человека; у нее было живое
    сосредоточенное лицо ребенка, делающего все в жизни по правде и всерьез, и
    доброе сердце, потому что она не обижалась на Петрушку.
    - Настька, опорожни кружку от картошечной шкурки, мне посуда нужна...
    Настя послушно освободила кружку и вымыла ее. Мать меж тем поспешно
    готовила пирог-скородум, замешанный без дрожжей, чтобы посадить его в
    печку, в которой Петрушка уже разжег огонь.
    - Поворачивайся, мать, поворачивайся живее! - командовал Петрушка. -
    Ты видишь, у меня печь наготове. Привыкла копаться, стахановка!
    - Сейчас, Петруша, я сейчас, - послушно говорила мать. - Я изюму
    положу, и все, отец ведь давно, наверно, не кушал изюма. Я давно изюм
    берегу.
    - Он ел его, - сказал Петрушка. - Нашему войску изюм тоже дают. Наши
    бойцы, гляди, какие мордастые ходят, они харчи едят... Настька, чего ты
    села - в гости, что ль, пришла? Чисть картошку, к обеду жарить будем на
    сковородке... Одним пирогом семью не укормишь!
    Пока мать готовила пирог, Петрушка посадил в печь большим рогачом
    чугун со щами, чтобы не горел зря огонь, и тут же сделал указание и самому
    огню в печи:
    - Чего горишь по-лохматому, ишь во все стороны ерзаешь! Гори ровно.
    Грей под самую еду, даром, что ль, деревья на дрова в лесу росли... А ты,
    Настька, чего ты щепу как попало в печь насовала, надо уложить ее было,
    как я тебя учил. И картошку опять ты чистишь по-толстому, а надо чистить
    тонко - зачем ты мясо с картошки стругаешь: от этого у нас питание
    пропадает... Я тебе сколько раз про то говорил, теперь последний раз
    говорю, а потом по затылку получишь!
    - Чего ты, Петруша, Настю-то все теребишь, - кротко произнесла мать.
    - Чего она тебе? Разве сноровится она столько картошек очистить, и чтоб
    тебе тонко было, как у парикмахера, нигде мяса не задеть... К нам отец
    приехал, а ты все серчаешь!
    - Я не серчаю, я по делу... Отца кормить надо, он с войны пришел, а
    вы добро портите... У нас в кожуре от картошек за целый год сколько
    пищи-то пропало?.. Если б свиноматка у нас была, можно б ее за год одной
    кожурой откормить и на выставку послать, а на выставке нам медаль бы
    дали... Видали, что было бы, а вы не понимаете!
    Иванов не знал, что у него вырос такой сын, и теперь сидел и
    удивлялся его разуму. Но ему больше нравилась маленькая кроткая Настя,
    тоже хлопочущая своими ручками по хозяйству, и ручки ее уже были привычные
    и умелые. Значит, они давно приучены работать по дому.
    - Люба, - спросил Иванов жену, - ты что же мне ничего не говоришь -
    как ты это время жила без меня, как твое здоровье и что на работе ты
    делаешь?..
    Любовь Васильевна теперь стеснялась мужа, как невеста: она отвыкла от
    него. Она даже краснела, когда муж обращался к ней, и лицо ее, как в
    юности, принимало застенчивое, испуганное выражение, которое столь
    нравилось Иванову.
    - Ничего, Алеша... Мы ничего жили. Дети болели мало, я растила их...
    Плохо, что я дома с ними только ночью бываю. Я на кирпичном работаю, на
    прессу, ходить туда далеко...
    - Где работаешь? - не понял Иванов.
    - На кирпичном заводе, на прессу. Квалификации ведь у меня не было,
    сначала я во дворе разнорабочей была, а потом меня обучили и на пресс
    поставили. Работать хорошо, только дети одни и одни... Видишь, какие
    выросли? Сами все умеют делать, как взрослые стали, - тихо произнесла
    Любовь Васильевна. - К хорошему ли это, Алеша, сама не знаю...
    - Там видно будет, Люба... Теперь мы все вместе будем жить, потом
    разберемся - что хорошо, что плохо...
    - При тебе все лучше будет, а то я одна не знаю - что правильно, а
    что нехорошо, и я боялась. Ты сам теперь думай, как детей нам растить...
    Иванов встал и прошелся по горнице.
    - Так, значит, в общем ничего, говоришь, настроение здесь было у вас?
    - Ничего, Алеша, все уже прошло, мы протерпели. Только по тебе мы
    сильно скучали, страшно было, что ты никогда к нам не приедешь, что ты
    погибнешь там, как другие...
    Она заплакала над пирогом, уже положенным в железную форму, и слезы
    ее закапали в тесто. Она только что смазала поверхность пирога жидким
    яйцом и еще водила ладонью руки по тесту, продолжая теперь смазывать
    праздничный пирог слезами.
    Настя обхватила ногу матери руками, прижалась лицом к ее юбке и
    исподлобья сурово посмотрела на отца.
    Отец склонился к ней.
    - Ты чего?.. Настенька, ты чего? Ты обиделась на меня?
    Он поднял ее к себе на руки и погладил ее головку.
    - Чего ты, дочка? Ты совсем забыла меня, ты маленькая была, когда я
    ушел на войну...
    Настя положила голову на отцовское плечо и тоже заплакала.
    - Ты что, Настенька моя?
    - А мама плачет, и я буду.
    Петрушка, стоявший в недоумении возле печной загнетки, был недоволен.
    - Чего вы все?.. Настроеньем заболели, а в печке жар прогорает.
    Сызнова, что ль, топить будем, а кто ордер на дрова нам новый даст? По
    старому-то все получили и сожгли, чуть-чуть в сарае осталось - поленьев
    десять, и то одна осина... Давай, мать, тесто, пока дух горячий не остыл.
    Петрушка вынул из печи большой чугун со щами и разгреб жар по поду, а
    Любовь Васильевна торопливо, словно стараясь поскорее угодить Петрушке,
    посадила в печь две формы пирогов, забыв смазать жидким яйцом второй
    пирог.
    Странен и еще не совсем понятен был Иванову родной дом. Жена была
    прежняя - с милым, застенчивым, хотя уже сильно утомленным лицом, и дети
    были те самые, что родились от него, только выросшие за время войны, как
    оно и быть должно. Но что-то мешало Иванову чувствовать радость своего
    возвращения всем сердцем - вероятно, он слишком отвык от домашней жизни и
    не мог сразу понять даже самых близких, родных людей. Он смотрел на
    Петрушку, на своего выросшего первенца-сына, слушал, как он дает команду и
    наставления матери и маленькой сестре, наблюдал его серьезное, озабоченное
    лицо и со стыдом признавался себе, что его отцовское чувство к этому
    мальчугану, влечение к нему, как к сыну, недостаточно. Иванову было еще
    более стыдно своего равнодушия к Петрушке от сознания того, что Петрушка
    нуждался в любви и заботе сильнее других, потому что на него жалко сейчас
    смотреть. Иванов не знал в точности той жизни, которой жила без него его
    семья, и он не мог еще ясно понять, почему у Петрушки сложился такой
    характер.
    За столом, сидя в кругу семьи, Иванов понял свой долг. Ему надо как
    можно скорее приниматься за дело, то есть поступать на работу, чтобы
    зарабатывать деньги и помочь жене правильно воспитывать детей, - тогда
    постепенно все пойдет к лучшему, и Петрушка будет бегать с ребятами,
    сидеть за книжкой, а не командовать с рогачом у печки.
    Петрушка за столом съел меньше всех, но подобрал все крошки за собою
    и высыпал их себе в рот.
    - Что ж ты, Петр, - обратился к нему отец, - крошки ешь, а свой кусок
    пирога не доел... Ешь! Мать тебе еще потом отрежет.
    - Поесть все можно, - нахмурившись, произнес Петрушка, - а мне
    хватит.
    - Он боится, что если он начнет есть помногу, то Настя тоже, глядя на
    него, будет много есть, - простосердечно сказала Любовь Васильевна, - а
    ему жалко.
    - А вам ничего не жалко, - равнодушно сказал Петрушка. - А я хочу,
    чтоб вам больше досталось.
    Отец и мать поглядели друг на друга и содрогнулись от слов сына.
    - А ты что плохо кушаешь? - спросил отец у маленькой Насти. - Ты на
    Петра, что ль, глядишь?.. Ешь как следует, а то так и останешься
    маленькой...
    - Я выросла большая, - сказала Настя.
    Она съела маленький кусок пирога, а другой кусок, что был побольше,
    отодвинула от себя и накрыла его салфеткой.
    - Ты зачем так делаешь? - спросила ее мать. - Хочешь, я тебе маслом
    пирог помажу?
    - Не хочу, я сытая стала...
    - Ну, ешь так... Зачем пирог отодвинула?
    - А дядя Семен придет. Это я оставила. Пирог не ваш, я сама его не
    ела. Я его под подушку положу, а то остынет...
    Настя сошла со стула и отнесла кусок пирога, обернутый салфеткой, на
    кровать и положила его там под подушку.
    Мать вспомнила, что она тоже накрывала готовый пирог подушками, когда
    пекла его Первого мая, чтобы пирог не остыл к приходу Семена Евсеевича.
    - А кто этот дядя Семен? - спросил Иванов жену.
    Любовь Васильевна не знала, что сказать, и сказала:
    - Не знаю, кто такой... Ходит к детям один, его жену и его детей
    немцы убили, он к нашим детям привык и ходит играть с ними.
    - Как играть? - удивился Иванов. - Во что же они играют здесь у тебя?
    Сколько ему лет?
    Петрушка проворно посмотрел на мать и на отца; мать в ответ отцу
    ничего не сказала, только глядела на Настю грустными глазами, а отец
    по-недоброму улыбнулся, встал со стула и закурил папироску.
    - Где же игрушки, в которые этот дядя Семен с вами играет? - спросил
    затем отец у Петрушки.
    Настя сошла со стула, влезла на другой стул у комода, достала с
    комода книжки и принесла их отцу.
    - Они книжки-игрушки, - сказала Настя отцу, - дядя Семен мне вслух их
    читает, вот какой забавный Мишка, он игрушка, он и книжка...
    Иванов взял в руки книжки-игрушки, что подала ему дочь: про медведя
    Мишку, про пушку-игрушку, про домик, где бабушка Домна живет и лен со
    внучкой прядет...
    Петрушка вспомнил, что пора уже вьюшку в печной трубе закрывать, а то
    тепло из дома выйдет.
    Закрыв вьюшку, он сказал отцу:
    - Он старей тебя - Семен Евсеич!.. Он нам пользу приносит, пусть
    живет...
    Глянув на всякий случай в окно, Петрушка заметил, что там на небе
    плывут не те облака, которые должны плыть в сентябре.
    - Чтой-то облака, - проговорил Петрушка, - свинцовые плывут, из них,
    должно быть, снег пойдет! Иль наутро зима станет? Ведь что ж тогда нам
    делать-то: картошка вся в поле, заготовки в хозяйстве нету... Ишь
    положение какое!..
    Иванов глядел на своего сына, слушал его слова и чувствовал свою
    робость перед ним. Он хотел было спросить у жены более точно, кто же такой
    этот Семен Евсеевич, что ходит уже два года в его семейство, и к кому он
    ходит - к Насте или к его миловидной жене, - но Петрушка отвлек Любовь
    Васильевну хозяйственными делами:
    - Давай мне, мать, хлебные карточки на завтра и талоны на
    прикрепление. И еще талоны на керосин давай - завтра последний день, и
    уголь древесный надо взять, а ты мешок потеряла, а там отпускают в нашу
    тару, ищи теперь мешок, где хочешь, иль из тряпок новый шей, нам жить без
    мешка нельзя! А Настька пускай завтра к нам во двор за водой никого не
    пускает, а то много воды из колодца черпают: зима вот придет, вода тогда
    ниже опустится, и у нас веревки не хватит бадью опускать, а снег жевать не
    будешь, а растапливать его - дрова тоже нужны.
    Говоря свои слова, Петрушка одновременно заметал пол возле печки и
    складывал в порядок кухонную утварь. Потом он вынул из печи чугун со щами:
    - Закусили немножко пирогом, теперь щи мясные с хлебом есть, - указал
    всем Петрушка. - А тебе, отец, завтра с утра надо бы в райсовет и
    военкомат сходить, станешь сразу на учет - скорей карточки на тебя
    получим.
    - Я схожу, - покорно согласился отец.
    - Сходи, не позабудь, а то утром проспишь и забудешь.
    - Нет, я не забуду, - пообещал отец.
    Свой первый общий обед после войны, щи и мясо, семья съела в
    молчании, даже Петрушка сидел спокойно, точно отец с матерью и дети
    боялись нарушить нечаянным словом тихое счастье вместе сидящей семьи.
    Потом Иванов спросил у жены:
    - Как у вас, Люба, с одеждой - наверно, пообносились?
    - В старом ходили, а теперь обновки будем справлять, - улыбнулась
    Любовь Васильевна. - Я чинила на детях, что было на них, и твой костюм,
    двое твоих штанов и все белье твое перешила на них. Знаешь, лишних денег у
    нас не было, а детей надо одевать.
    - Правильно сделала, - сказал Иванов, - детям ничего не жалей.
    - Я не жалела, и пальто продала, что ты мне купил, теперь хожу в
    ватнике.
    - Ватник у нее короткий, она ходит - простудиться может, - высказался
    Петрушка. - Я кочегаром в баню поступлю, получку буду получать и справлю
    ей пальто. На базаре торгуют на руках, я ходил приценялся, есть
    подходящие...
    - Без тебя, без твоей получки обойдемся, - сказал отец.
    После обеда Настя надела на нос большие очки и села у окна штопать
    материны варежки, которые мать надевала теперь под рукавицы на работе, -
    уже холодно стало, осень во дворе. Петрушка глянул на сестру и осерчал на
    нее:
    - Ты чего балуешься, зачем очки дяди Семена одела?..
    - А я через очки гляжу, а не в них.
    - Еще чего! Я вижу! Вот испортишь глаза и ослепнешь, а потом будешь
    иждивенкой всю жизнь проживать и на пенсии. Скинь очки сейчас же, я тебе
    говорю! И брось варежки штопать, мать сама заштопает или я сам возьмусь,
    когда отделаюсь. Бери тетрадь и пиши палочки - забыла уж, когда
    занималась!
    - А Настя что - учится? - спросил отец.
    Мать ответила, что нет еще, она мала, но Петрушка велит Насте каждый
    день заниматься, он купил ей тетрадь, и она пишет палочки. Петрушка еще
    учит сестру счету; складывая и вычитая перед нею тыквенные семена, а
    буквам Настю учит сама Любовь Васильевна.
    Настя положила варежку и вынула из ящика комода тетрадь и вставочку с
    пером, а Петрушка, оставшись доволен, что все исполняется по порядку,
    надел материн ватник и пошел во двор колоть дрова на завтрашний день;
    наколотые дрова Петрушка обыкновенно приносил на ночь домой и складывал их
    за печь, чтобы они там подсохли и горели затем более жарко и хозяйственно.
    Вечером Любовь Васильевна рано собрала ужинать. Она хотела, чтобы
    дети пораньше уснули и чтобы можно было наедине посидеть с мужем и
    поговорить с ним. Но дети после ужина долго не засыпали; Настя, лежащая на
    деревянном диване, долго смотрела из-под одеяла на отца, а Петрушка,
    легший на русскую печь, где он всегда спал и зимой и летом, ворочался там,
    кряхтел, шептал что-то и не скоро еще угомонился. Но наступило позднее
    время ночи, и Настя закрыла уставшие глаза, а Петрушка захрапел на печке.
    Петрушка спал чутко и настороженно: он всегда боялся, что ночью может
    что-нибудь случиться и он не услышит - пожар, залезут воры-разбойники или
    мать забудет затворить дверь на крючок, а дверь ночью отойдет, и все тепло
    выйдет наружу. Нынче Петрушка проснулся от тревожных голосов родителей,
    говоривших в комнате рядом с кухней. Сколько было времени - полночь или
    уже под утро - он не знал, а отец с матерью не спали.
    - Алеша, ты не шуми, дети проснутся, - тихо говорила мать. - Не надо
    его ругать, он добрый человек, он детей твоих любил...
    - Не нужно нам его любви, - сказал отец. - Я сам люблю своих детей...
    Ишь ты, чужих детей он полюбил! Я тебе аттестат присылал, и ты сама
    работала, - зачем тебе он понадобился, этот Семен Евсеич? Кровь, что ль, у
    тебя горит еще... Эх ты, Люба, Люба! А я там думал о тебе другое. Значит,
    ты в дураках меня оставила...
    Отец замолчал, а потом зажег спичку, чтобы раскурить трубку.
    - Что ты, Алеша, что ты говоришь! - громко воскликнула мать. - Детей
    ведь я выходила, они у меня почти не болели и на тело полные...
    - Ну и что же!.. - говорил отец. - У других по четверо детей
    оставалось, а жили неплохо, и ребята выросли не хуже наших. А у тебя вон
    Петрушка что за человек вырос - рассуждает, как дед, а читать небось
    забыл.
    Петрушка вздохнул на печи и захрапел для видимости, чтобы слушать
    дальше. "Ладно, - подумал он, - пускай я дед, тебе хорошо было на готовых
    харчах".
    - Зато он все самое трудное и важное в жизни узнал! - сказала мать. -
    А от грамоты он тоже не отстанет.
    - Кто он такой, этот твой Семен? Хватит тебе зубы мне заговаривать, -
    серчал отец.
    - Спать пора! Чего вы разбудили меня? Дня еще нету, темно во дворе!
    Чего вы шумите и свет зажгли?
    - Спи, Настя, спи, рано еще, я сейчас сама к тебе приду, - ответила
    мать. - И ты, Петрушка, не вставай, не разговаривай больше.
    - А вы чего говорите? Чего отцу надо? - заговорил Петрушка.
    - А тебе какое дело - чего мне надо! - отозвался отец. - Ишь ты,
    сержант какой!
    - А зачем ты стекло у лампы раздавливаешь? Чего ты мать пугаешь? Она
    и так худая, картошку без масла ест, масло Настьке отдает.
    - А ты знаешь, что мать делала тут, чем занималась? - жалобным
    голосом, как маленький, вскричал отец.
    - Алеша! - кротко обратилась Любовь Васильевна к мужу.
    - Я знаю, я все знаю! - говорил Петрушка. - Мать по тебе плакала,
    тебя ждала, а ты приехал, она тоже плачет. Ты не знаешь!
    - Да ты еще не понимаешь ничего! - рассерчал отец. - Вот вырос у нас
    отросток.
    - Я все дочиста понимаю, - отвечал Петрушка с печки. - Ты сам не
    понимаешь. У нас дело есть, жить надо, а вы ругаетесь, как глупые какие...
    Петрушка умолк; он прилег на свою подушку и нечаянно, неслышно
    заплакал.
    - Большую волю дома взял, - сказал отец. - Да теперь уж все равно,
    живи здесь за хозяина...
    Утерев слезы, Петрушка ответил отцу:
    - Эх ты, какой отец, чего говоришь, а сам старый и на войне был...
    Вон пойди завтра в инвалидную кооперацию, там дядя Харитон за прилавком
    служит, он хлеб режет, никого не обвешивает. Он тоже на войне был и домой
    вернулся. Пойди у него спроси, он все говорит и смеется, я сам слышал. У
    него жена Анюта, она на шофера выучилась ездить, хлеб развозит теперь, а
    сама добрая, хлеб не ворует. Она тоже дружила и в гости ходила, ее угощали
    там. Этот знакомый ее с орденом был, он без руки и главным служит в
    магазине, где по единичкам промтовар выбрасывают...
    - Чего ты городишь там, спи лучше, скоро светать начнет, - сказала
    мать.
    - А вы мне тоже спать не давали... Светать еще не скоро будет. Этот


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ]

/ Полные произведения / Платонов А.П. / Возвращение


Смотрите также по произведению "Возвращение":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis