Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Искандер Ф. / Поэт

Поэт [5/7]

  Скачать полное произведение

    Силой своей любви.
     Чувствую горячо:
     Руки ее в мольбе
     Держат меня еще
     И не пускают к себе.
    Не уверен, что это стихотворение написано в трезвом виде.
    _ПРИВИДЕНЬЕ_
     Увидев привиденье,
     Сказал я: – Ну и что? -
     Взглянувши на него.
     Краснея от смущенья,
     Забыв надеть пальто,
     Исчезло привиденье,
     Ответив: – Ничего!
    Когда ко мне приходит вдохновение, прервав любую выпивку, я месяц или полтора работаю над стихами. Мне даже противно думать о выпивке. Но вот я иссяк, а вдохновение продолжается. Я чувствую, что могу впасть в безумие. И тогда выпивкой я гашу пожар вдохновения. Таким образом, вдохновение спасает от излишка выпивки, а выпивка спасает от излишка вдохновения. Но не грех ли?
    Вдохновение – дар свыше. С другой стороны, безумия боялся даже Пушкин.
    Новые времена. В Крыму на рынке подошли к продавцу арбузов. Двое молодых парней в шортах и в майках с могучими, отовсюду выпирающими мускулами выбирали себе арбуз. Я все видел и слышал, но думал о чем-то своем.
    У продавца был какой-то растерянный вид. Он кивнул на вторую кучу арбузов, побитых в дороге.
    – Вон сколько испортилось, – сказал он, в чем-то оправдываясь.
    Парни уже выбрали арбуз. Продавец дал одному из них какие-то деньги. Я думал
    – сдача.
    – А что я скажу, если другие придут? – обратился к ним продавец.
    – Скажи – Эдик уже был здесь, – ответил один из них, и они ушли.
    Я и тут ни о чем не догадался. Мы купили арбуз и пошли к себе.
    – Как обнаглели рэкетиры, – сказала жена на обратном пути.
    Тут только я понял смысл увиденной картины. Поразила ее будничность. Средь бела дня на рынке спокойная обираловка. И унылая уверенность продавца, что защиты нет и не будет.
    В саду Дома творчества шныряют машины. Раньше им въезд сюда был запрещен.
    Одна из них чуть не наехала на меня. Владелец машины притормозил, высунулся из окна и, кивнув на ресторан, гостеприимно сказал:
    – Приглашаю на ужин в восемь вечера. Вместе с вашей спутницей, не знаю, кто она вам.
    И поехал дальше.
    То, что он не понял, что я с женой, почему-то охлестнуло чудовищным оскорблением. Мол, там, в ресторане, он выяснит, кто она мне. Редкостный сукин сын, редкостный!
    В тот же день на пляже. Направо от меня шагах в пяти устроились двое: мужчина средних лет и молоденькая женщина. Видимо с похмелья, они время от времени лениво потягивали шампанское из одной бутылки. Молоденькая женщина, не стесняясь того, что на пляже много купальщиков, в том числе детей и подростков, была без лифчика, в одних трусах. Глаза ее, как и молодые крепкие груди, слегка косили. Можно сказать, что она четырьмя глазами оглядывала пляж.
    – Сегодня вечером не пойдем в ресторан, – благостно сказал мужчина, потягивая шампанское, – съедим на берегу шашлычки…
    – Нет, пойдем! – безжалостно перебила она, и он замолк. Косящие глаза и косящие груди продолжали исследовать пляж.
    Все люди связаны универсальным стремлением к наслаждению. Если в исключительных случаях человек ненавидит наслаждение, он наслаждается своей ненавистью к наслаждению.
    Но в обычной жизни один человек, скажем, получает наслаждение от чтения Евангелия, а другой получает наслаждение, пропустив рюмку водки и зажевав ее пупырчатым соленым огурчиком. Конечно, ценность наслаждения первого гораздо выше, чем ценность наслаждения второго. Но не надо преувеличивать примитивность наслаждения второго. Иногда он вправе сказать первому:
    – Отложи Евангелие! Выпей с нами рюмку и захрусти ее этим пупырчатым огурчиком. Что, не хочется? Совсем? И ничего подобного?! И никогда?! И ни при каких обстоятельствах?! Тогда тебе и Евангелие ни к чему!
    Моя покойная мама говорила:
    – Человек, который украл, грешен перед тем человеком, у которого украл.
    Человек, у которого украли, подозревая многих невинных в воровстве, грешен перед многими.
    Это стихотворение тоже написано в год смерти матери. Карабкающееся по обрыву отчаянье с удивительными ужимками юмора. Будем надеяться, что детская улыбка спасает. Может быть, затянуто? Но и тема нешуточная.
    _РАЗГОВОР_С_ЖИЗНЬЮ_
     Дай отойти на три шага!
     Жизнь, ты такая, ты сякая,
     Течешь, сквозь пальцы протекая,
     Придурковатая слегка.
     Дай отойти на три шага!
     Путана, путаница, стерва,
     Шалавая, в который раз
     То дергаешь за кончик нерва,
     То тычешь в ухо или в глаз.
     Я, кажется, дошел до точки.
     Кричу в упор:
     – Прочь, твои клейкие листочки
     И прочий вздор!
     От ран твоих себя врачуя,
     Хочу узреть твои черты.
     Со стороны взглянуть хочу я -
     Какая ты.
     Людским страданиям не внемля,
     Течешь как есть.
     Но кто плеснул на эту Землю
     Тебя? Бог весть.
     Что Бог? Вместить его обиду
     Не может наша голова.
     Он потерял людей из виду,
     Но мы его сперва.
     И если человеку зелье
     Служило много тысяч лет,
     То, значит, в уровне веселья
     Самодостаточности нет.
     Чем может нас твоя обуза
     Смягчить, привлечь?
     Увы, в жару ломоть арбуза,
     А в холод женщина как печь.
     Без тяжести твоей и речи
     Мы слышать не хотим ничьей.
     А кто взвалил тебя на плечи,
     Тому, боюсь, не до речей.
     Мысль о тебе всегда ошибка,
     Поскольку ты ее суфлер.
     Нас ожидает или сшибка,
     Или смирения позор.
     Ты шепчешь: – Силе будь покорен,
     Подальше от грызни… -
     Все так. Но страшен общий корень
     У казни и казны.
     Мысль о тебе трепещет зыбко.
     Хвать! Но монетой – в щель.
     И только детская улыбка -
     Намек на цель.
    Тот же год. Видимо, вышел из отчаянья и поспешил упрекнуть нас в недостатке веры и мужества. 
     Вся земля, как тяжелый паром,
     Повернулася трудно.
     Безобразные крики ворон
     Обозначили утро.
     Новый день, новый свет из окон
     Льется, льется – неясный.
     Но скрипучие крики ворон
     На рассвете опасны.
     Безобразные крики ворон
     Сам я вырву и выскоблю слухом.
     Но любители правды: – Вор он! -
     После вымолвят глухо.
     Этот день обернулся, как стон,
     Не охватишь умишком.
     …В безобразные крики ворон
     Вы поверили слишком!
    Все эти стихи не вошли в его позже изданные книги, и потому я их здесь помещаю. Думаю, по свойственной ему неряшливости он о них забыл. А может, они недостаточно четко выражали его мысль: энергия стиха и никаких идей!
    Сложен вопрос, но я все-таки склонен считать, что художнику в зрелом возрасте надо стараться избегать эпилогических мотивов. Молодых бездарных поэтов не читаю вообще. Читаю стареющих талантливых поэтов – и испытываю смущение. Как будто в больничной палате больные репетируют похоронный марш.
    Да, надо безжалостно стараться знать о смерти все, что может знать живой человек, но избегать мотивов угасания. Сам грешу. Но в высочайшем смысле эти мотивы бестактны.
    Бывало в истории, что того или иного хорошего художника при жизни не признавали, признание приходило после его смерти. Но никогда и нигде не бывало, чтобы тот или иной художник создал свой шедевр не при жизни.
    Следовательно, все главное происходит при жизни, из которой сам художник случайно выпал, но жизнь продолжается. Та самая жизнь, в которой и был создан шедевр.
    И при чем тут время признания? Если художник слишком озабочен временем признания, то он в иных случаях может его добиться, но не может одновременно создать шедевр. Первоначальным толчком может быть страстное желание быть признанным. Но сильная вещь получается только тогда, когда художник в процессе работы забывает обо всем на свете, кроме желания следовать художественной правде. В могучих произведениях искусства всегда проглядывает величавая особенность: равнодушие к нашему признанию. По равнодушию к нашему признанию, которое оно спокойно излучает, мы подсознательно и угадываем шедевр. Дело рук человека приобретает свойство природы: красивое дерево, гора, море равнодушны к нашему признанию.
    Российский человек (независимо от национальности) не потому глуп, что глуп, а потому глуп, что не уважает разум.
    Русский человек силен этическим порывом и слаб в исполнении этических законов. Могучий этический порыв, может быть, – следствие ужаса при виде этического беззакония. Результаты всего этого? Великая литература и ничтожная государственность.
    Бродский в своей Нобелевской речи наряду с замечательными мыслями высказывает крайне наивную вещь. Он говорит, что эстетическое восприятие мира человеком старше этического. Ребенок начинает воспринимать мир сначала эстетически.
    Все наоборот. Ребенок начинает улыбаться прежде всего матери и тянется к ней ручонками, как к источнику добра. Это совершенно очевидно. И уже позже источник добра воспринимается ребенком как источник красоты.
    Известный анекдот. Ребенок, потерявший в толпе маму, называет как главный признак ее – самая красивая.
    Тут нет никакого противоречия с тем, что я утверждаю. Это уже достаточно разумный ребенок, и он догадывается, что по признаку «самая добрая» его не поймут. Он сознает, что этот признак не наглядный. И он называет, как ему кажется, наглядный признак – самая красивая.
    Первичность добра отражена и в самом языке: добро, добротно, то есть хорошо, то есть красиво.
    Более позднее расщепление в сознании человека этики и эстетики – признак трагического падения человека.
    Но и сейчас нравственно здоровый человек, глядя на изысканно окрашенную змею, не чувствует ее красоту, а чувствует отвращение к ее узорчатой красивости. Он воспринимает ее красивость как отвратительную маскировку зла.
    Глаза как бы и видят ее красоту, но душа отказывается воспринимать ее таковой. И человек глазами души переокрашивает змею в ее зловещую сущность: подтягивает эстетику до этики.
    Добро первично, и потому роза красивая. Если бы добро не было первично, мы бы не поняли, что роза красивая. Эстетика – дитя этики. Дитя, иногда восстающее против родителей.
    У Бродского – самое бесстрашное и потому самое страшное описание смерти в русской поэзии. Возможно, это навязчивое видение смерти у человека с хронически больным сердцем. С ледяным мужеством он вглядывается в смерть. 
    Пожалуй, именно это внушает ужас. 
     Здесь по тому, что скисло молоко,
     молочник первым узнает о вашей смерти1.
    Ночью в гостинице:
     Смерть – это та же тьма, только глаз, к ней привыкнув, не различает стула2.
    У него постоянно холод смерти, космическая стужа проникает в жизнь и жизнь очень часто мало отличается от смерти. Как далеко от этого горячее отчаянье Есенина:
     В зеленый вечер под окном
     На рукаве своем повешусь.
    Все внутри жизни! Даже самоубийство! У Бродского все внутри смерти – даже жизнь!
    Многие стихи Бродского покоряют обаянием ума, могучими образами, мрачным юмором. Но некоторые вызывают отчуждение и неприязнь. Кажется, так может думать только инопланетянин. Но это не вызывает никакого любопытства, хочется оттолкнуться, быть от них подальше. Нечеловеческое.
    Если глупость влетает тебе в одно ухо, подставь второе. Что легче подставить – вторую щеку или второе ухо? Еще вопрос.
    Познакомился со своим земляком-бизнесменом. Высокий, сухощавый, в стильных очках. Похож на преподавателя вуза. Сейчас живет в Париже. Объясняет это тем, что Париж в центре Европы, откуда проще ездить по всем европейским городам, с которыми связан его бизнес.
    Очень богат. Все нажил сам, без всякой помощи со стороны. Образование – всего десять классов, но производит впечатление блестящего интеллигента.
    Достаточно свободно говорит по-французски, но дела ведет только на английском языке, который, видимо, знает в совершенстве. Неправильно понятый оттенок слова, говорит он, может вызвать большие деловые неприятности.
    Репутация многих богатых людей, по его наблюдениям, часто оказывается фикцией: все знают об их виллах, машинах, предприятиях, но никто не знает об их долгах. Однажды это становится ясным. Иногда после смерти.
    Рассказал о шутке в кругу французских друзей. Он посадил на стул посреди комнаты негритянского бизнесмена, вероятно как человека, который может судить о всех белых объективно.
    – Какая нация хуже всех остальных? – спросил он у него.
    Негр подумал, подумал и ответил:
    – Французы.
    Французские друзья дружным хохотом встретили это сообщение. Тогда он у него спросил:
    – Но кто хуже: немцы или французы?
    Негр подумал, подумал и сказал:
    – Французы.
    Тут французы протестующе завыли: хуже всех – они согласны, но хуже немцев – никогда. Конечно, все это шутка, но у каждого народа свои немцы и даже свои евреи.
    Он блестящий самоучка. Прекрасно разбирается в литературе. Меня обрадовало совпадение наших взглядов. Он, как и я, считает Льва Толстого самым великим писателем планеты.
    Зашла речь о «Хаджи-Мурате». Говорили о знаменитой сцене, где Хаджи-Мурат рассказывает о том, как он однажды струсил и с тех пор, вспоминая об этом случае, уже никогда ничего не боялся. К моему удивлению, бизнесмен всех героев этой сцены и предыдущих событий назвал по именам. Видно, великолепная память.
    Несколько лет назад он обменивал свою квартиру в Москве. Дал объявление.
    Какой-то человек позвонил и сказал, что хочет посмотреть ее. Хозяин был дома с представителем квартирного агентства, когда явился этот человек. Внезапно этот человек распахнул портфель, вынул из него гранату и закричал:
    – Ложитесь на пол! Мне нечего терять! Всех взорву!
    Представитель агентства забился в угол, а хозяин квартиры стал подходить к человеку с гранатой, который стоял в каком-то квартирном закутке. Лицо его выражало невероятное отчаяние и злобу.
    Бизнесмен подходил к нему, чтобы наброситься на него и обезоружить. При этом он говорил:
    – Не делайте глупостей! Если у вас материальные затруднения, я вам помогу.
    Говорил он это искренно или старался выиграть время, по интонации его рассказа трудно было понять, а переспросить было неловко. Скорее всего, тогда у него в голове лихорадочно взвешивались оба варианта.
    Но, видимо, нервы у человека с гранатой не выдержали. После того, как он несколько раз приказал ложиться и ему не подчинились, он кинул гранату!
    Граната взорвалась, но никого не задела. Бросивший гранату кинулся бежать.
    Бизнесмен – за ним. На каком-то лестничном марше бегущий обернулся, вынул вторую гранату из портфеля и швырнул в него. Граната перелетела через него, а так как он бежал вниз, осколки опять не задели его. Однако этому человеку удалось убежать. Потом – переполох, милиция. Портфель свой человек этот бросил. В нем оказалась только клейкая лента, которой он, видимо, собирался опутать тех, кто ляжет на пол.
    Храбрости его подивились и милиционеры. Об этой истории я слышал еще до того, как познакомился с ним. Он добавил, что читал в газете: где-то на Украине бывший офицер взорвал гранатой себя и свою семью. Он подозревает, что это был тот же человек.
    Бизнесмену сейчас сорок пять лет. Он рассказал, что в тридцать один год был страстно влюблен в одну женщину, у них был сказочный роман. Это было еще в России. Однажды приехал из командировки домой – ни любимой женщины, ни вещей, вся квартира очищена.
    Возможно, потрясенный этим случаем, он до сих пор не женат, хотя, конечно, монахом не стал. Со смехом рассказал, что все мужчины, услышав от него эту историю, неизменно говорили одно и то же:
    – Вот блядь!
    И все женщины неизменно говорили одно и то же:
    – А что она взяла?
    Получил огромное удовольствие от знакомства с ним. Кстати, он высказал интересную мысль. Иногда, сказал он, очень сильный ум мешает быстроте и точности принятия деловых решений.
    – Почему? – спросил я. – Слишком много ассоциаций?
    – Нет, – ответил он и сравнил такой ум с чрезвычайной развитостью мускулатуры у культуриста, что делает его менее ловким и подвижным.
    Маяковский по натуре был игроком. И в жизни он постоянно играл во все игры.
    Думаю, что игра отвлекала его от невыносимой тяжести трагического сознания, данного ему природой.
    После революции он включился в игру «строительство социализма». Как он, с его огромным природным, к сожалению только природным, умом мог поверить этим людям?
    Образование Маяковского. Главных поэтов России он знал прекрасно. Сильно сомневаюсь, что он знал прозу. Жуткая картина. Маяковский бреется, а Брик в это время ему зачитывает что-то. Образовывает его.
    Среди причин, смягчающих облик большевиков, мы часто забываем главную. Это грандиозное преступление всех буржуазных стран – Первая мировая война с миллионами смертей, неслыханными до этого. У большевиков нет и не было никакой вины за это преступление. И они утверждали: при нас это будет невозможно.
    Он поверил им, как великий игрок – ставка жизнь. Думаю, что он никогда в жизни не читал Ленина, хотя славил его до умопомрачения. Допустим, он раскрыл Ленина и часа два, что маловероятно при его темпераменте, читал его.
    Что бы он сказал себе, отложив Ленина? Он сказал бы себе: видимо, это настолько гениально, что мне, необразованному человеку, кажется глупым. Надо верить в него, а не читать его!
    И он верил. А как не поверить, когда ставка уже сделана – собственная жизнь.
    Я буду последним рабом социализма, сказал он себе и служил социализму, как вдохновенный раб. Перевернутая гордость. Однако в тридцатом году он окончательно убедился: опыт с социализмом полностью провалился.
    Ты был последним рабом социализма, а теперь станешь первым лакеем партии, шепнула ему судьба.
    – Нет! – рявкнул он в ответ. – Я честный игрок!
    И застрелился!
    О, если бы вовремя кто-нибудь ему убедительно сказал:
    – Поэт! Игрок! Играй во что хочешь, но никогда ни в какие игры – с государством! Здесь ты все проиграешь!
    Легко сказать! В России с государством заигрывали и Пушкин, и Достоевский.
    Государство всегда было слабоумным, как же им, людям с великим умом, с великой любовью к Родине, не поделиться этим умом со своим же государством?
    Однако этот же ум подсказывал им осторожность: слишком далеко не заходить.
    Они заигрывали, а он заигрался. Мероприятие – социализм – оказалось бесчестным, и он застрелился, как будто именно он его затеял.
    Он совпал в одной части своего темперамента с большевиками:
    – Крушить!
    Грех немалый.
    Но он не заметил, что большевикам отродясь не свойственна другая часть его темперамента:
    – Жалеть!
    Редко кто умел так жалеть, как он: лошадь упала, упала лошадь… Это он упал. Пал.
    Психологический признак кризиса государственности – это когда средний гражданин страны чувствует себя умней правительства.
    Умный человек, но вызывает брезгливость. С ним неприятно иметь дело, как с умным пауком. Что характерно: при всем его уме, когда я в разговоре с ним коснулся тонких нравственных проблем, он глядел на меня бараньими глазами, ничего не понимая. Технологический ум, и когда речь идет о культуре, он хорошо разбирается в ее технологической части.
    Чем больше Бога, тем меньше полиции.
    Поэт может быть каким угодно, но не может быть скользким.
    Понятия «народ-богоносец», «народ-судьбоносец» долго и ревниво проповедовались русской интеллигенцией. Более трезвый, мужественный, критический подход ко многим явлениям народной жизни, выраженный у Чехова и Бунина, уже ничего не мог изменить. Правило хорошего тона интеллигенции – народ свят. Большевики неожиданно расщепили понятие «народ– судьбоносец», остался рабочий класс-судьбоносец. Слабое теоретическое и даже политическое сопротивление большевикам вызвано стыдливой традицией: нельзя критиковать что-либо, идущее от народа. Как ни относились к большевикам, все-таки всегда верили, что они идут от народа. Когда опомнились, было уже поздно. Сам же народ даже отдаленно не подозревал, что он богоносец или судьбоносец. Но в той своей части, которая соприкасалась с интеллигенцией, он оказался беспредельно развратен. Он понял, что ему по какой-то ученой причине все прощается, и плюнул на свои вековые нравственные устои, которые все-таки у него были когда-то. Идеалист Маркс (тут Гегель, хоть и перевернутый) предложил материалистическое спасение мира, ибо ничего другого он не видел. Глубочайший атеизм Достоевского привел его к мысли, что там ничего нет, там действительно ничего нет, и он делает со дна грандиозный рывок к Богу. Парадокс. Маркс был недостаточным атеистом и потому не понял ошибочность атеизма. Считается, что самозванство в России процветало из-за доверчивости народа. Но откуда эта доверчивость? Самозванство – тайная мечта подавленного человека. Когда в человеке подавлена личность, в нем вырабатывается тоска по личине, которую будут уважать. Народ полусознательно был рад самозванству: фокус получился, мог быть и я. Теоретически говоря, лучшую статью о Моцарте после его смерти, даже если Моцарт умер своей смертью, должен был бы написать Сальери. Никто так не знает о достоинствах музыки Моцарта, как Сальери, потому что никого эти достоинства так не мучили, как его. Теперь, когда эти достоинства его больше никогда не будут мучить, он ему так благодарен, что скажет всю правду о них. Мысль – это то, что вносит ясность. Мысль, которая вносит темноту, это так же нелепо, как сказать: зажгли лампочку, и стало темно. Какая же это лампочка? Особенно у поэтов часто бывает: что-то забрезжило в голове – поспешил записать. Если то, что забрезжило, не вносит ясность, незачем это записывать. Никакое виртуозное рассуждение не может быть мыслью, если оно не вносит ясность. Никакая шахматная комбинация не может быть красивой, если она не учитывает ответных ходов противника. В двадцатом веке декадентское красноречие стали принимать за мысль. Ехали в машине. Попали в пробку. Стоим. Вижу, впереди нищенка – старуха, правда довольно бодрая, обходит стоящие машины и просит деньги. Безуспешно. У меня в голове мелькнула слабая жалость к ней, но я подумал, что неловко опускать стекло, незнакомому шоферу это может не понравиться. Но вдруг сам шофер говорит: «Надо дать денег старушке». Сам открывает окно и дает. И я следом дал ей деньги, и все остальные пассажиры. И было явно, что, если бы шофер не захотел дать ей деньги, скорее всего, никто не решился бы открыть окно. Цепная реакция добра. Но бывает и цепная реакция зла. Однажды в студенческие времена проходили практику в деревне. Вчетвером вскарабкались на стену давным-давно разрушенного монастыря. Только одна эта стена торчала. Самый старший из нас вдруг стал мочиться с этой стены вниз. За ним и остальные. Я был последним. Когда очередь дошла до меня, я почувствовал какой-то слабый укол совести, я почувствовал, что это нехорошо. Ни атеизма, ни религии тогда в душе моей не было. Душа заполнена была творческими мечтами. Тогда откуда этот слабый голос совести? Скорее всего, всосанное с молоком уважение к предкам. Но стыд перед товарищами, боязнь, что меня сочтут смешным чистоплюем, заставили меня сделать то же самое, что и они. С тех пор прошли десятки лет, и я со стыдом, еще до того, как стал задумываться о Боге, всю жизнь вспоминал этот поступок. Совершенно ясно, что, если бы я, рискуя быть осмеянным товарищами и даже будучи осмеянным ими, не последовал их примеру, на третий день я начисто забыл бы дискомфорт от этого стыда перед товарищами. А вот стыд, пусть и слабый, перед голосом совести, к которому я тогда не прислушался, до сих пор ношу в себе. Из этого ясно, что любой стыд перед людьми надо преодолеть, если ему противоречит голос совести, даже очень слабый. Глупому человеку в известных случаях можно разъяснить смысл умной шутки, и он рассмеется. Сделает шаг вперед. Умному человеку никак невозможно внушить, что глупая шутка смешна. Он никогда не рассмеется глупой шутке. Не может сделать шаг назад. Но эта же шутка или равная ей по уровню, высказанная младенцем, может вызвать искренний смех умного человека. В чем дело? Можно сказать, что ребенок из двух фигур, которые только и есть на его умственной шахматной доске, создал комбинацию, равную по сложности комбинации взрослого глупого человека, у которого умственная доска по нашему естественному предположению полна фигур, но он может пользоваться только двумя, как ребенок. Остальными фигурами он сам без нашей помощи не может пользоваться. Характерно, что умную шутку, которую в иных случаях можно разъяснить глупому человеку, ребенку невозможно разъяснить. У него просто в голове нет других фигур, кроме этих двух. Но шутка ребенка при его бедных возможностях – шаг вперед, и потому умный человек искренне смеется этой шутке. И когда ту же примитивную шутку придумывает взрослый человек, но при этом умственно поврежденный, и умный человек заранее это знает, он опять искренне смеется этой шутке, понимая, что взрослость данного человека – фикция, он младенец. Но ведь и глупая шутка глупого человека для него может быть шагом вперед? Почему же взрослый, умный человек, зная это, все-таки не смеется? Теоретически действительно для глупого человека это может быть шагом вперед. Можно допустить, что до этой шутки он вообще пользовался только одной фигурой. Но умному человеку мешает это понять взрослая нормальность глупого человека: он пьет водку, говорит о политике и даже небезуспешно ухаживает за женщинами, иногда пуская в ход такого рода шутки. Правда, в данном случае, если женщина не глупа, ее смех означает не признание шутки умной, а признание его мужской привлекательности. Какой милый, наивный человек, думает она, восхищенная его мужской привлекательностью и придавая его уму детскую (еще один повод к восхищению), нормальную непосредственность. То же самое происходит и с мужчинами, когда в таком роде шутит женщина. Каждый раз, когда удается написать особенно смешную вещь, через некоторое время приходит особенно пронзительная грусть. Кажется, маятник для равновесия откачивается на столько же в обратную сторону и постепенно затихает. Но почему же мы не испытываем эту пронзительную грусть после того, как мы отсмеялись над чужими смешными страницами? За наше наслаждение уже уплатил автор? Бедный автор! Бедный Гоголь!
     Разумеется, разумеется -
     В человеке разум имеется!
     Ну а счастье, коль разум имеется,
     Далеко не всегда разумеется.
    «Как я ему в глаза посмотрю?» – пока еще мир держится на этой фразе. Но дьявол подшептывает: «А ты ему по телефону все скажи – и тебе не придется смотреть ему в глаза».
    Бешенее всех взрываются терпеливые народы, как и терпеливые люди.
    Психологически это вполне естественно.
    За спиной сентиментальности всегда топор. Отсутствию внутренних тормозов в размягченном состоянии соответствует отсутствие внутренних тормозов в ожесточенном состоянии.
    Чем дар отличается от способностей?
    Всякий дар в своем деле предполагает соучастие души, тогда как в деле даже очень способного человека соучастие души не требуется.
    Настоящий поэт – это человек, который выхватывает из костра горящий уголек и пишет им ясным почерком. Уголек должен быть горящим, а почерк ясным.
    Третьего не дано.
    При всей его тупости удивительней всего не то, что у него мозги всегда отторгали мысль, удивительней всего то, что они всегда правильно угадывали, что отторгаемое и есть мысль.
    Человек сухой и крепкий; чуткий и четкий. Завидую, особенно с похмелья.
    Население – бывший народ.
    Вливаю в ненавистное тело ненавистную водку. Пусть выясняют там отношения без меня, хотя и за мой счет.
    Когда перед тобой загадочная политическая ситуация, сделай наиглупейшее предположение, и ты окажешься прав.
    Могучая шевелюра. Какая плодородная почва, во всяком случае для волос!
    Каждый раз замечаю: чем больше народу в компании, тем больше я пью. Чем объяснить? Подсознательное отвращение к толпе. Опьянение, отупение помогает не замечать ее.
    Заумь – халат психбольницы, прикрывающий банальность. Не всегда маскировочный.
    – Перепрыгни через человека!
    – Зачем?
    – Будешь сверхчеловеком!
    – Но перепрыгнуть через человека трудно!
    – А мы его пригнем!
    Обожаю детей и стариков. Духовно можно опереться только на тех, на кого физически опереться нельзя.
    Умный человек отличается от глупого не тем, что он не говорит глупости, а тем, что он их говорит гораздо реже.
    Поверил в Бога – и на трактор!
    Но русский человек, поверивший в Бога, останавливает тракториста и начинает выяснять, верит ли он в Бога. Кончается тем, что тракторист выключает трактор, сходит с него и они, усевшись под кустом, под водочку продолжают выяснять проблему. И невозможно установить, что ему было важнее – Бог или напарник для выпивки.
    Всадницы без головы и мустанг
    Но на что он жил? Он приспособился зарабатывать деньги, отшлепывая на машинке сценарии научно-популярных фильмов. Кроме того, или даже это самое главное, с коробками уже готовых фильмов по путевкам Московского бюро пропаганды литературы он ездил по стране и выступал в клубах, где сперва показывал эти вегетарианские фильмы, а потом с пылу, с жару извергал лавину своих стихов, которые провинциальная публика зачастую принимала за комментарий к фильму. Однако она хорошо ощущала энергию, которая вместе со стихами обрушивалась на нее со сцены и взбадривалась из чистой благодарности. К тому же излишняя понятность фильмов уравновешивалась некоторой непонятностью стихов.
    За такой вечер он получал шестнадцать рублей, не считая командировочных.
    Денег, конечно, мало, но он брал количеством таких встреч и был доволен романтикой гостинично-поездной жизни.
    Вот случай, рассказанный им о его еще достаточно молодой жизни кинематографиста.
    Я несколько лет писал сценарии научно-популярных фильмов для одного и того же режиссера. Написав сценарий, я уже не знал никаких забот, все усилия по проталкиванию моей работы через начальственные фильтры он брал на себя. Для меня это было очень удобно.
    Правда, он настоял на том, чтобы всегда быть соавтором сценария, и половину гонорара за него получал он. Но и так мне это было выгодно, потому что я почти никогда не показывался на глаза начальству, которое всегда и везде при виде меня испытывало неприятное беспокойство за свое кресло. Он все сам улаживал.
    Мы брали путевки в Дом творчества, где он всегда занимал двухкомнатный номер-люкс, потому что всегда приезжал с очередной любовницей и вообще обожал комфорт.
    Я занимал обычный номер, за две недели иногда успевал написать два сценария, при этом безжалостно отбросив страницу или две его жалких поползновений действительно быть соавтором.
    О чем бы я ни писал, он всегда ухитрялся на своих удивительно бездарных страницах внести какой-нибудь эротический элемент. Так, к моему сценарию о жизни дельфинов он ухитрился ни к селу ни к городу написать страницу, где в летний зной очаровательная полураздетая женщина, с полураскрытыми губками, легкой походкой, оставляя в размягченном асфальте глубокие следы от своих модных каблучков, движется в сторону дельфинария. Интересно, как она ухитрялась сохранять легкую походку, вырывая каблуки из сексуально размягченного асфальта?
    – Ты, дельфин, – сказал я ему, выбрасывая в корзину его страницу, – твоя полураздетая женщина на острых каблучках движется в сторону дельфинария, а попадает в твой номер-люкс.
    Он самодовольно рассмеялся, ничуть не жалея свою забракованную страницу, и, как бы подтвердив право быть соавтором, удалялся в свой номер, где целыми днями, валяясь на диване, читал детективные романы или занимался любовью со своей очередной пассией, надо полагать, по его неряшливости забыв вытащить из-под нее раскрытый детектив, что грозило удушением – он был довольно грузный мужчина – искомого убийцы, сыщика, невинно подозреваемых, которых было жалко, а заодно и автора – вот уж кого совсем не было жалко!


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ]

/ Полные произведения / Искандер Ф. / Поэт


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis