Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Пильняк Б.А. / Мать сыра-земля

Мать сыра-земля [1/4]

  Скачать полное произведение

    Крестьянин сельца Кадом Степан Климков пошел в лес у Йвового Ключа воровать корье, залез на дуб и -- сорвался с дерева, повис на сучьях, головою вниз, зацепился за сук оборками от лаптей; у него от прилива крови к голове лопнули оба глаза. Ночью полесчик Егор доставил лесокрада в лесничество, доложил Некульеву, что привел "гражданина самовольного порубщика." Лесничий Некульев приказал отпустить Степана Климкова. Климков стоял в темноте, руки по швам, босой (оборки перерезал Егор, когда стаскивал Климкова с дуба, и лапти свалились по дороге). Климков покойно сказал:
     -- Мне бы провожатого, господин товарищ, глаза те вытекли у меня, без остачи.
     Некульев наклонился к мужику, увидал дремучую бороду, -- то место, где были глаза, уже стянулось в две мертвые щелочки, и из ушей и из носа текла кровь.
     Климков, остался ночевать в лесничестве; спать легли в сторожке у Кузи. Кузя, лесник и сказочник, рассказывал сказку про трех попов, про обедни, про умного мужика Илью Иваныча: про его жену Аннушку и пьяницу Ванюшу. Ночь была июньская и лунная. Волга под горой безмолствовала. Ночью приходил старец Игнат из пещеры, за которым бегал пастух Минька, -- старец определил, что глаз Степану Климкову не вернуть -- ни молитвой, ни заговором, -- но надо прикладывать подорожник, "чтобы не вытекли мозги." -- --
     -- - ...Главный герой этого рассказа о лесе и мужиках (кроме лесничего Антона Ивановича Некульева, кроме кожевенницы Арины-Ирины -- Сергеевны Арсеньевой, кроме лета, оврагов, свистов и посвистов) -- главный герой -- волченок, маленький волченок Никита, как назвала его Ирина Сергеевна Арсеньева, эта прекрасная женщина, так нелепо погибшая и мерившая -- этим волченком -- погибшим за шкуру -- столь многое. Он, этот волченок, был куплен за несколько копеек в Тетюшах -- подлинных, а не в тетюшиных, с маленькой буквы, на Волге, в Казанской губернии, весной. На пароходной конторке его продавал мальчишка, его никто не покупал, он лежал в корзинке. И его купила Ирина Сергеевна.
     Он только-только научился открывать глаза, его шкурка цветом походила на черный листовой табак, от него разило псиной, -- она взяла его к себе за пазуху, пригрела у своей груди. Это ей пришло на мысль сравнить цвет его шерсти с табаком, -- он маленький, меньше чем котенок, дурманил ее, как табак, прекрасной таинственностью. Мальчишка, продавший волченка, рассказал, что его нашли в лесу на поляне, -- мальчишки пошли в лес за птичьими яйцами и набрели на волчий выводок (волчата были еще слепыми), пять волченковых братишек умерли от голода, он один остался жив. -- Волченок не мог лакать. Ирина Сергеевна отстала от парохода, достала в Тетюшах -- по мандату -- соску, такую, какими кормят грудных детей, -- и кормила волченка из этой соски, -- она шептала волченку, когда кормила его:
     -- Ешь, глупыш мой, -- соси, Никита, -- рости!
     Она научилась часами -- матерински -- говорить с волченком. Волченок был дик, он пугался Ирины Сергеевны, он залезал в темные углы, поджимал под себя пушистый свой хвостишко, -- и черные его сторожкие глаза сосредоточенным блеском всегда стерегли оттуда, из темноты, каждое движение рук и глаз Ирины Сергеевны, -- и когда глаза их встречались, -- глаза волченка, не мигающие, становились особенно чужими -- смотрели с этой трехугольной головы двумя умными блестящими пуговицами, -- но весь треугольник головы, состоящий из острой пасти и черных тоже острых ушей, -- был глуп, никак не страшный. И от волченка страшно пахло псиной, все прокисало его духом. -- --
     -- - Есть в волжской природе -- Саратовских, Самарских плесов -- какая то пожухлость. Волга -- древний русский водный путь -- текла простором, одиночеством, дикостями. Июлем на горах пожухла трава пахнет полынью, блестит под луной кремень, пылятся, натруживаются ноги, -- и листья на дубах и на кленах тверды, как жестяные, сосну не рассадишь силой, спокойствует лишь татарский неклен, нет цветов, и костры на горах -- не смешаешь их со сполохами -- видны с Волги на десятки верст, сквозь пыль Астраханской мги. И тогда известно, что пыль рождена -- кузнечиками, июньским кузнечиковым стрекотом. Справа -- горы в лесах, за горами -- степи, слева -- займища, за займищами степи. Вдали во мге за Волгой видны не русские колокольни: это немецкие "колонки".
     Когда то, кажется император Павел, дал князю Кадомскому дарственную грамоту, где императорской рукой было написано:
     -- ....... "Приедешь, Ваше Сиятельство, на Волгу в гор. В., там в тридцати верстах есть гора Медынская, взойдешь, Ваше Сиятельство, на эту гору и все, что глаз Вашего Сиятельства увидит -- твое -- -" -- - на Волге, в степных уже местах, на горах и по островам, на семьдесят верст по берегу, возникли Медынские леса, возрос строевой -- сосновый -- лес, дубы, клены, вязы, -- заросли, пущи, раменье, саженцы -- двадцать семь тысяч десятин. У Медынской горы в лощине стал княжий дом, оторопел девятьсот семнадцатым годом. Ничего, кроме лесных сторожек, да кордонов, в лесах не было, деревни и села отодвинулись от лесов, посторонились лесам и князю. -- Лесничий Некульев так писал друзьям в губком о дороге к нему: -- "... пароходом надо добраться до села Вязовы; в Вязовах надо найти -- или полесчика Кузьму Егорова Цыпина, и он протрясет шестнадцать верст на телеге, по лесам, по горам и буеракам, -- или рыбака Василия Иванова Старкова (надо спрашивать Васятку-Рыбака), и он отвезет -- на себе -- вверх по Волге двенадцать верст. Это врут, что только в Китае ездят на людях: в наших местах это тоже практикуется, -- Старков впряжется в ляму, сын его сядет к рулю, ты в лодку, -- и бичевой, как триста лет назад, на себе, по очереди, они дотянут тебя до лесничества. Он же, Старков, если его спросить: -- "сколько у вас в Вязовах коммунистов?" -- ответит: -- "коммунистов у нас мало, у нас все больше народ, коммунистов токмо два двора." -- А если добиваться дальше, кто же собственно этот народ? -- он скажет: -- "народ -- знамо: народ. -- Народ в роде, как бы, большевики." -- --
     Леса стояли безмолвны, пожухли, в ночи. -- Но если-б было такое большое ухо, которое слыхало бы на десятки верст, -- в лесном шорохе и шелесте в ночи, оно услыхало бы многие трески падающих деревьев, спиленных воровски, дзеньканье пил, разговоры в лощинах, на горах, в пещерах и шалашах самогонщиков и дезертиров, шаги и окрики, и пальба в небо полесчиков и лесников, посвисты и пересвисты, и совиный крик, и людской крик, и стоны битых, и топоты копыт. Ночами далеко видны лесные костры, и если эти костры люди зажгли в лощине, -- далеко по росе стелется дым, -- страшны ночные костры, и страшные были рассказываются около ночных российских костров. Волки далеко обходят костры. -- Дни в лесах -- в июле -- всегда просторны, и пахнут леса татарским некленом. -- Лесные люди -- лесничие, полесчики, объезчики, лесники -- убежденнейше убеждены, что весь человеческий мир разделен на них, лесничих, полесчиков и лесников и на -- "граждан самовольных порубщиков." -- --
     -- - Был бодрый солнечный день, когда лесничий Антон Некульев, бодрый и веселый человек, разыскал в Вязовах полесчика Кузьму Цыпина, рассказал ему, что он новый лесничий, что он коммунист, что на пароходе была теснотища чертова, что ему надо в сельский совет, что ночью ему надо в Медынь, что Ленин, чорт подери, -- башка! Он не говорил о том, что за ним едет еще шестнадцатеро мастеровых, чтобы не дать разграбить леса, ибо эти леса играли решающую роль в пароходном движении по Волге, -- что дан ему и его шестнадцатерым мандат расправляться вплоть до расстрелов. -- В сельском совете, в тишине и покойствии, сидели председатель и секретарь, пили самогон и закусывали соминой, -- председатель велел секретарю подать третий стакан Некульеву. -- Цыпин слушал и смотрел все обстоятельно; утром еще, как только приехал Некульев, по кордонам послал в Медынь эстафету, чтобы выехал Кузя за новым лесничим, -- слова "эстафета" и "кордон" застряли в лесном лексиконе от княжеских времен. Цыпин слушал Некульева обстоятельно, но, будучи страстным охотником, в ответ рассказывал о тетеревах, о лисицах, о двустволках, -- рассказал, впрочем, как убили мужики предшественника лесничего: убили в доме, выпороли ему кишки, кишками связали по рукам и по ногам, -- все стремились всунуть в рояль, но не всунули, и вместе с роялем сбросили с обрыва к Волге, -- рояль и до сих пор висит на обрыве, застрял в тальнике; -- а охота в тех местах царская, -- ежели, например, покорыститься травить лису в январе, когда она голодает, можно в зиму набрать шкур штук сто, -- только, конечно, не дело это для ружейного охотника, -- наоборот, позор. -- Кузя приехал на шарабане, где передние колеса были заменены тележными, а задние остались на резине. Кузя выстроился во фрунт, руки по швам, зарапортовал -- честь имею явиться... -- Некульев подал ему руку, хлопнул по плечу. Кузя сказал:
     -- Честь имею доложить, так что, лучше нам заночевать здесь, а то -- глянь -- пришибут еще ночью, которые порубщики. Честь имею, так что народ стал прямо сволочь, одно безобразие.
     Цыпин оказался иного мнения о положении вещей. Рассуждал:
     -- Это чтобы товарища Антона Ивановича Некульева тронуть? -- Да он сам коммунист, большевик. Теперь леса наши. Это -- чтобы тронуть? -- Да я вас до Ивова ключа провожу, по степу поедем, в объезд. У Антона Ивановича -- наган, у тебя -- винтовка, у меня -- винтовка, сыну велю итти вперед, двухстволку дам. Да мы их всех перестреляем! Это чтобы большевиков трогать, -- на то он и приехал, что леса наши. Теперь бери сколько хошь, без воровства, по закону.
     Степи в июле удушливы, томит стрекот кузнечиков и пахнет полынью. Все время мигали зарницы. Спустились с горы, проехали овраг, проехали мимо ветрянок, и кругом полегла степь, испоконная как века. Поехали в объезд. Цыпин скоро заснул, Кузя мурлыкал себе под нос. Было очень темно и тихо, только трещали кузнечики. Снова спустились в балку и слышно стало, как пищат, посвистывают неподалеку сурки, -- Кузя слез с шарабана, повел лошадь под уздцы, сказал, что сурки своими норами всю дорогу изрыли, чего доброго лошадь ногу сломает. Выехали на гору и увидали, как далеко в степи, на горах, над Волгой в безмолвии разорвалось небо молнией, -- грома не докатилось. -- "Гроза будет," -- сонно сказал Цыпин. -- И опять распахнулось небо, также безмолвно, только теперь слева, над степями подлинными. Лошадь побежала рысью, сухой чернозем разносил топот копыт и тарахтение колес гулко, -- показалось, что кузнечики стихли, -- и огромная половина неба, от востока до запада порвалась беззвучно, открыла свои бесконечности, рядом с дорогой склонили подсолнечники тяжелые свои головы, -- и тогда по степи прокатились далекие огромные дроги грома, стало очень душно. Молнии вспыхивали уже бессчетно, все небо рвалось молниями в лоскутья и все небо стало кегельбаном, чтобы веселым стихиям катать кегли грома. Цыпин проснулся, сказал: "Надо-ть, Кузя, к пастухам ехать, в землянке дождь пересидим, мокнуть никак не охота." --
     Гроза, просторы, громы, молнии -- показались Некульеву необычайной радостью, на все дни бытия его в лесах запомнилась ему эта ночь, -- этак хорошо иной раз в молодости перекричать грозу, покричать вместе с громами! -- До пастушьей землянки не успели доехать: заметался по степи ветер во все стороны, молнии метались и громы гремели со всех сторон, -- дождь окатил шагах в ста от землянки и вымочил сразу, до нитки. Чернозем на тропке к землянке расползся в миг, ручей потек в землянку. Крикнул кто-то испуганно: -- "Какой черт еще тут ходит?" -- Лошадь у плетня стала покорно. Некульев в ярком молнийном свете нацелился, как шагнуть к землянке, -- и в кромешном дождевом мраке покатился в лужу. В громах услыхал рядом разговор: -- "Ты Потап? Это я, Цыпин." "Спички у нас вымокли. Тебя, что на охоту понесло, что ли?" "Не, барина везу, коммуниста, нового лесничего." -- Опять разорвалось молнией небо, мимо пробежал мальченка в землянку, -- сказал, проваливаясь вместе с землянкой во мрак: -- "Тятянь, опять волки пришли, стая. Тама лошадь чужая стоит, чужая, возле ней!" -- Кузя остался сидеть у лошади под шарабаном, -- Цыпин и Некульев с ружьями, старик пастух с палкой, пошли к лошади. Лошадь нашли влезшую на плетень, она храпела, а Кузя стоял стряхивая с себя грязь, часто-часто и плаксиво подматершинивая. -- "Сел под шарабан, как светанет молонька, -- каак маханет сивый на плетень, -- как только затылок цел остался?!" -- "Дурак, это волки!" -- "Нну?" -- Стащили с плетня лошадь, заменили лопнувшую чересседелку веревкой. Решили ехать дальше. Поехали. Дорогу сразу развезло, текли ручьи. Спустились в овражек. Сказал Цыпин: -- "Ты, Кузя, мостом не ездий, лошадь ногу сломат. Тута у моста, -- пояснил он Некульеву, -- барина-князя мужики убили." По овражку мчал ручей, дождь прошел, гроза уходила, молнии и громы стали реже. Стали подниматься из овражка, ноги у лошади поползли по грязи, расползлись, -- слезли. Стали подталкивать шарабан, -- влезли на пол-горы и вновь поползли вниз, все вместе, и лошадь, и шарабан, и люди; лошадь упала, пришлось выпрягать. Полыхнула молния и увидели -- наверху на краю овражка, шагах в десяти рядком, сидела стая волков. Сказал Цыпин: -- "Надо-ть тащить телегу, ночевать здесь нельзя, волки замают." -- Вывели сначала наверх лошадь, потом вытащили шарабан. -- Некульеву все время было очень весело. --
     Дождь прошел. Въехали во мрак, и шелесты, и запахи, и в брызги с ветвей -- в лес. Цыпин слез, отстал, пошел в сторожку к приятелю. Некульев недоумевал, как это в этом сыром и пахучем мраке, где ничего не видно, хоть глаз выткни, разбирается Кузя и не путает дорогу. Кузя был молчалив. --
     -- Когда князя-барина мужики порешили убить, -- этот самый Цыпин пришел ко князю Кадомскому и говорит: -- "Так и так, уехать вам надо, громить вас будут, порешили мужики убить." -- Князь лакею. -- "Приказать заложить тройку!" -- А Цыпин ему: -- "Лошадей, ваше сиятельство, дать вам нельзя, мы не позволим." -- Князь заметался, вроде прасола нарядился, сапоги у купца взял, картуз и на шею красный платок, -- жена шаль надела. Вышли они ночью, потихоньку, -- а у мосточка им навстречу Цыпин: -- "Так и так, ваше сиятельство, на чаек с вашей милости, что упредил." -- Дал ему князь монету, рубль серебром, -- и кто убил князя -- неизвестно. --
     Кузя замолчал. Некульев тоже молчал. Ехали шагом в кромешном мраке. Изредка горели на земле ивановские червячки.
     -- А то вот еще, кстати сказать, жил в одном селе мужик, очень умный, хозяйственный мужик, звали, скажем, Илья Иванович, -- начал не спеша и напевно Кузя. -- А у него была жена красавица, молодуха, и жена мужу верная, звать -- Аннушка. А село было большое и в ем, заметьте, три церкви разным богам... И вот пошла Аннушка к обедне, а кстати сказать, в каждой церкви обедни начинались в разное время. Идет Аннушка, а навстречу ей поп: -- "Так и так, здравствуй, Аннушка", -- а потом в сторонку: -- "Так и так, Аннушка, как бы нам встретиться вечерком, на зорьке?" -- "Чтой-то вы, батюшка?" -- ему Аннушка, да шасть от него, прямо в другую церкву. А навстречу ей другой поп: -- "Так и так, здравствуй, Аннушка!" -- и опять в сторону: -- "Так и так Аннушка, не антиресуешся ли ты со мной переночевать?"
     -- Ты это про что говоришь-то? -- спросил недоуменно Некульев.
     -- А это я сказку рассказываю, -- очень все любят, как я рассказываю. -- --
     -- - И еще был бодрый солнечный день, -- день, который благостным солнцем вышел из сырого мрака степной грозовой ночи, когда до одури пахло -- и лесною, и земною, -- благодатью. Легкие бухнули, как рубка от воды, -- хорошо пахнет, когда неклены топятся солнцем. Оторопелый белый дом ящерками и осколками стекол грелся на солнце, и с виноградника на террасе, едва лишь коснуться его, зрелые падали капли дождя. Волга над обрывом плавила солнце, нельзя было смотреть. Если вставить рамы, привинтить дверные ручки, вмазать отдушники и дверцы к печам, застлать растащенный паркет новым полом, -- дом будет попрежнему исправен, все пустяки! -- И из дальних комнат, глухо отчеканивая потолочным эхо шаги, в комнату, где на наружной двери была вывеска -- "контора", -- вышел бодрый человек в синей косоворотке, в охотничьих сапогах, -- красавец, кольцекудрый, молодой. Пенснэ перед глазами сидели как влитые, -- совсем не так, как непокорствовали волосы. В конторе, скучной как вся бухгалтерия земного шара, на чертежном столе лежали планы и карты, и на другом -- зеленое сукно было залито чернилами и стеарипом многих ночей и писак, -- и солнце в окна несло бодрость всего земного шара. Навстречу Некульеву шагнул Кузя. Руки по швам, -- и был Кузя босоног, в синих суконных жандармских штанах и бесцветной от времени рубахе, не подпоясанный и с растегнутым воротом, -- и были у Кузи огромные бурые -- страшные -- усы, делавшие доброе его круглое лицо никак не страшным, а глуповатым. Кузя сказал:
     -- Честь имею доложить, там объездчики пришли, мужики, -- лесокрадов объездчики доставили. А еще спрашивает вас женщина. -- Допустить? --
     -- Пускай всех.
     -- Честь имею доложить, старый лесничий со всеми вот в это окошко говорили, специально на этот случай велено в стене дыру сделать.
     -- Пускай всех.
     На несколько минут в конторе был митинг, ввалили мужики; -- кто из них был пойман на порубке, кто пришел ходоком -- разобрать возможности не было; объездчики выстроились по-солдатски, в ряд, с винтовками. Загалдели мужики миролюбиво, но сторожко: -- "Леса теперь наши, сами хозява!" -- "Как ты товарищ сам коммунист, -- желам пилить в Мокром буераке, как он Кадомский!" -- "Немцы из-за Волги, -- ежели на нашу сторону в леса поедут, все ноги переломаем!.." -- "Татары вот тоже либо мордва." -- "Ты, товарищ-барин, рассуди толком, -- мы пилили и желаем продать в Саратов по сходной цене!" -- Сказал Некульев весело: -- "Дурака, товарищи, ломать нечего и нечего дураками прикидываться. Что я коммунист, -- это верно, а грабить лесов я не дам. И сами вы знаете, что это не дело, а орать я тоже умею, глотка здоровая." -- Рядом с Некульевым стал мужик, босиком, в армяке, в руках держал меховую шапку, -- Некульев сказал: -- "Ну что ты шапку ломаешь, как не стыдно, надень!" -- Мужик смутился, шмыгнул глазами, поспешил надеть, сдернул, злобно ответил: -- "Чай здесь изба, образа висят!.." -- Попарно, не спеша и покойно вошли в комнату шестеро, немцы, все в жилетах, но оборванцы, как и русские. -- "Konnen Sie deutsch sprechen?" -- спросил немец. -- Мужики загалдели о немцах, -- вон, наши леса! -- Некульев сел на стол, вытянул вперед ноги, покачался на столе, заговорил деловито: -- "Товарищи, вы садитесь на окнах, что ли, -- давайте говорить толком. Тут вот арестованные есть, так я их отпущу, и пилы и топоры верну -- не в этом дело. А лесов без толку пилить нельзя, посудите сами" -- - и заговорил о вещах, ясных ему, как выеденные яйца. -- Мужики и немцы ушли молча, многие к концу разговора шапки, все же, понадевали, -- последним сказал Некульев дружески: -- "Делать я, товарищи, буду, как необходимо, и сделаю, что надо, -- а вы как хотите!.." Некульев любил быть "без дураков". -- --
     Кузя выстроился во фронт, сказал:
     -- Честь имею доложить, -- яишек вы не хотите ли, либо молока? У самих у нас нету, -- Маряша в колонку к немцам сплават. -- --
     -- Мне вообще надо с твоей женой поговорить, чтобы кормила меня, -- давайте есть вместе. Яиц купите. -- --
     И было солнечное утро, и был бодр и красив молодостью и бодростью Некульев, и стоял босой, руки по швам глупорожий Кузя, -- когда вошла в контору прекраснейшая женщина, Арина Арсеньева, кожевенница. Конторское зеленое сукно было закапано многими стеаринами и чернилами. --
     -- "Мне надо получить у вас ордер на корье. Драть корье мы будем своими силами. Вот мандат, -- корье мне нужно для шихановских кожевенных заводов" -- и на мандате вправо вверху "пролетарии всех стран, соединяйтесь!", -- и на документах, на членской книжке -- прекрасные обоим слова -- Российская Коммунистическая Партия. -- "Ваш предшественник убит? -- князь убит?" -- "Мужики кругом в настоящей в крестьянской войне с лесами." -- Разговор их был длинен, странен и -- бодр, бодр как бодрость всего солнца. -- У одного -- там где-то, лесной институт в Германии, Российские заводы и заводские поселки, быть революционером -- это профессия, в заводских казармах, в корридорах тусклые огни, и так сладок сон в тот час, когда стучит по комарам будило ("вставайте, вставайте, -- на смену, -- гудок прогудел!") -- а мир прекрасен, мир солнечен, потому что -- через лесной институт, через окопы на Нароче -- от детства на Урале, от книг в картонных переплетах (долины под горою, -- а за горою, в дебрях, где кажется и не был человек, медведи и монах в землянке) -- твердая воля и твердая вера в прекрасность мира -- "без дураков": -- это у Некульева, -- и все шахматно верно и здесь, в Медынах, и там в Москве, и в Галле, и в Париже, и в Лондоне, и на Уральских заводах. -- И у нее: -- Волга, Поволжские степи, Заволжье, забор на краю села, -- по ту сторону забора разбойные степи и путины, по эту -- чаны с дубящейся кожей и трупный запах кож и дубья -- и этот запах даже в доме, даже от воскресных пирогов, пухлых, как перина, и от перин, как в праздник пироги, и ладан матери (мать умерла, когда было тринадцать лет и надо было мать заменить по хозяйству и научиться кожевенному делу) и, отец, как бычья дубленая кожа из чана, и часы с кукушкой, и домовой за печкой, и черти, -- и тринадцати лет в третьем классе гимназии -- уже оформилась под коричневым платьицем грудь, -- и обильно возросла к семнадцати заволжская красавица девушка-женщина; Петербург и курсы встретили туманной прямолинейностью, но туманы были низки как потолки дома, и на Шестнадцатой Линии в студенческой комнате надо было изводить клопов, -- но все же потолки после них -- дома, когда умер отец -- показались еще ниже, душными, закопченными, домового за печкой уже не было, а запах кож напомнил таинственное детство; -- она вошла в дом -- как луна в ночь, старший приказчик -- бульдогом -- принес просаленные бухгалтерские книги, а жандармы прикатили крысами, шарили, шуршали, -- ни с домом, ни с бухгалтерией, ни с крысами примириться нельзя, никогда, кричать громко право дала красота, и тюремные корридоры стали Петербургскою прямолинейностью, где луну никогда и никак не потушишь: -- это у Арины Арсеньевой, -- и тоже все шахматно верно и кожевенные заводы (ими пахнет детство) нужны для Красной армии, их необходимо пустить. Годы у женщин сменяют солнечность лунностью: семнадцати-летняя обильность к тридцати годам -- тяжелое вино, когда все время было не до вин. -- "И эти места, и леса, все Поволжье я знаю доподлинно." -- --
     На солнце от зелени виноградников свет зеленоват, расправляется воздух, -- Некульев заметил: О зеленом свете такие стали синие венки на белках Арины, а зрачки уходят в пропасть -- и показалось, что из глаз запахло дубленой кожей. -- В контору вошли трое: мужик, баба, паренек-подросток. Мужик неуверенно сказал:
     -- Честь имею явиться, второй после Кузи лесничий, с одиннадцатого кордону. Егор Нефедов. А это моя жена, Катя. А это сын, Васятка.
     Лесника перебила жена, заговорила обиженно: -- "Ты, барин, Кузе сказал, что с Маряшей исть хочешь. Как хотишь, твоя барская воля, а то можно и у нас, не хуже чай Маряшки. Мы избу строим, муж мой маломощный, грызь у него, мы из Кадом. -- Как хотишь, твоя барская воля. У Маряшки ведь трое малолеток, мал-мала меньше, а нас всего трое." -- Катя подобрала губы, руки уперла в боки, воинственно выжидая. -- Некульев молча по очереди пожал всем руку, сказал: "Ступайте с богом, буду знать." -- И Арина Арсеньева заметила в солнце: синяя бритая кожа скул и подбородка Некульева -- тверда, крепка. Арина сказала тихо, с горечью:
     -- Вы знаете, когда "влазины" бывают, -- влазины, это так называется новоселье, -- ведь до сих пор крестьяне у нас вперед себя пускают в избу петуха и кошку, а потом уже идут люди и надо -- по поверью -- входить ночью в полнолуние. Ночью же и скотину перегоняют. И до рассвета в ту ночь хозяйка-баба голая дом обегает три раза. Это все для домового делается. -- -- Глава первая -- Ночи, дни.
     Спросить о лесе Маряшу, Катяшу, Кузю, Егора -- расскажут.
     -- В лесах по суземам и раменьям живет леший -- ляд. Стоят леса темные от земли до неба, -- и не оберешься всевозможных Марьяшиных фактов. -- Неоделимой стеной стоят синеющие леса. Человек по раменьям с трудом пробирается, в чаще все замирает и глохнет. Здесь, рядом с молодой порослью, стоят засохшие дубы и ели, чтобы свалиться на землю, приглушить и покрыться гробяною парчею мхов. И в июльский полдень здесь сумрачно и сыро. Здесь даже птица редко прокричит, -- если же со степей найдет ветер, тогда старцы -- дубы трутся друг о друга, скрипят, сыпят гнилыми ветвями, трухой. -- Кузе, Маряше, Катяше, Егору -- здесь страшно, ничтожно, одиноко, бессильно, мурашки бегут по спинам. На раменьях издревле поселился тот чорт, который называется лядом, и Кузя рассказывал даже про видимость черта: красивый кушак, левая пола кафтана запахнута на правую, а не на левую; левый лапоть надет на правую ногу, а правый на левую; глаза горят как угли, а сам весь состоит из мхов и еловых шишек; видеть же ляда можно, если посмотреть через правое лошадиное ухо.
     Белый дом в лощине у Медынской горы днями стоял тихо, в зелени, прохладный, как пруд. Ночами дом шалел: напряженным Некульевским глазам -- на глаза попадалась -- битая мебель, корки порванных книг, всякая ерунда. На террасе в мусорном хламе Некульев нашел песочные часы, -- песок из одной стеклянной колбы перетекал в другую каждые пять минут, лунными ночами поблескивало зеленовато стекло колб; днями Некульев забывал об этих песочных часах, но ночами многие пяти-минутки он тратил на них; Некульев любил быть без дураков, он не замечал, что у него -- помимо сознанья и воли -- каждый шорох в доме, каждый глупый мышиный пробег -- покрывает гусиной кожей спину, и появилась привычка не спать ночами, бодрость никогда не покидала, но все казался кто-то -- не то третий, не то седьмой какой-то, и каждая ночь была как все. Была луна и под горой на воде ломались сотни лун, дом немотствовал, деревья у дома стояли серебрянными, расположилась тишина, в которой слышны лишь совы. Лунный свет бороздил паркет в зале. Окна Некульев тщательно закрыл, но в окнах не было стекол. Три двери в зале Некульев задвинул мебельной рухлядью и подпер дрекольем. У одной из дверей стоял диван, и Некульев лежал на нем. На стуле рядом висел наган в расстегнутой кобуре, к дивану в ногах была прислонена винтовка. На диване лежало большое здоровое красивое тело, вот то, что глупо покрывается от каждого шороха гусиной кожей. Некульев покойно знал, что у Ивового ключа стерегут лес Кандин и Коньков, двое мастеровых, и они твердые ребята, мазу не дадут. А горами пешком не пройдешь, не то чтобы приехать на телеге, если же проберутся сюда, то секретной дверью, оставшейся от помещика-князя и случайно найденной, он пройдет в подвал, а оттуда под землей в овраг, а там -- ищи, свищи!.. -- Лампенка горела, чтобы отвести глаза, в правом крыле дома, где окна были тщательно завешаны. -- Луна заглядывала в окна, в дом, где все было разбито. Некульев поднялся с дивана, взял револьвер, отодвинул кол от двери и пошел темными комнатами, еще неуверенно, ибо плохо привык к дому, -- на кухне он попил у ведра воды и вернулся обратно; в дверях прислушался к дому, не заметив, что тело покрылось гусиной кожей, -- подпер дверь колом; -- и опять отпер поспешно: когда брал ведро, положил на подоконник револьвер, забыл его, поспешно пошел назад. На окне в зале в пыльном лунном свете лежали песочные часы, -- Некульев стал пересыпать песок, -- склонил кудрявую голову к мутно стеклянным колбам.
     И тогда -- нежданно застучали в окно там, где была лампа, -- неуверенный голос окликнул: -- "Эй, кто тама, выходите. Милиционер требует!" -- Некульев ловкой кошкой взял винтовку, бесшумно выглянул в разбитое окно: стоял на луне у дома с багром в руках паренек, осматривался кругом, в тишину. Некульев покойно сказал: -- "Ты кто такой?" -- Паренек обрадованно заговорил: -- "Иди, тебя требует милиционер!" -- "Ты почему с багром?" -- "А это я от собак. Собак-от нетути? -- Милиционер на берегу, в лодке!"
     Парнишка, Кузя и Некульев (эти двое с винтовками) по обрыву спустились к Волге. У берега стояли три дощаника. По берегу ходил милиционер с наганом и саблей в руках и с винтовкой за плечами. Милиционер закричал:
     -- Вы что-же, черти, спите, когда лес воруют?! -- Я ездил ловить самогонщиков, два дощаника поймал, три дня ловлю, не спал, еду сейчас мимо Мокрой горы, а с горы с самой верхушки, смотрю, летят вниз бревна, -- лесокрады работают, а вы спите! Я сам бы поймал лесокрадов, да вишь у меня только два понятых, а остальные самогонщики с поличным, -- уйду -- разбегутся. Сорок ведер самогонки везу, три дня не спал... Так прямо с верхушки и сигают, и на воде два пустых дощаника!..


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ]

/ Полные произведения / Пильняк Б.А. / Мать сыра-земля


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis