Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Булгаков М.А. / Собачье сердце

Собачье сердце [2/6]

  Скачать полное произведение

    - "От севильи до гренады..." - Рассеянно запел Филипп Филиппович и
    нажал педаль в мраморном умывальнике. Зашумела вода.
     - Клянусь богом! - Говорила дама и живые пятна сквозь искусственные
    продирались на ее щеках, - я знаю - это моя последняя страсть. Ведь это
    такой негодяй! О, профессор! Он карточный шулер, это знает вся москва. Он не
    может пропустить ни одной гнусной модистки. Ведь он так дьявольски молод. -
    Дама бормотала и выбрасывала из-под шумящих юбок скомканный кружевной клок.
     Пес совершенно затуманился и все в голове у него пошло кверху ногами.
     Ну вас к черту, - мутно подумал он, положив голову на лапы и задремав
    от стыда, - и стараться не буду понять, что это за штука - все равно не
    пойму.
     Очнулся он от звона и увидел, что Филипп Филиппович швырнул в таз
    какие-то сияющие трубки.
     Пятнистая дама, прижимая руки к груди, с надеждой глядела на Филиппа
    Филипповича. Тот важно нахмурился и, сев за стол, что-то записал.
     - Я вам, сударыня, вставляю яичники обезьяны, - обьявил он и посмотрел
    строго.
     - Ах, профессор, неужели обезьяны?
     - Да, - непреклонно ответил Филипп Филиппович.
     - Когда же операция? - Бледнея и слабым голосом спрашивала дама.
     - "От севильи до гренады..." Угм... В понедельник. Ляжете в клинику с
    утра. Мой ассистент приготовит вас.
     - Ах, я не хочу в клинику. Нельзя ли у вас, профессор?
     - Видите ли, у себя я делаю операции лишь в крайних случаях. Это будет
    стоить очень дорого - 50 червонцев.
     - Я согласна, профессор!
     Опять загремела вода, колыхнулась шляпа с перьями, потом появилась
    лысая, как тарелка, голова и обняла Филиппа Филипповича. Пес дремал, тошнота
    прошла, пес наслаждался утихшим боком и теплом, даже всхрапнул и успел
    увидеть кусочек приятного сна: будто бы он вырвал у совы целый пук перьев из
    хвоста... Потом взволнованный голос тявкнул над головой.
     - Я слишком известен в москве, профессор. Что же мне делать?
     - Господа, - возмущенно кричал Филипп Филиппович, - нельзя же так.
    Нужно сдерживать себя. Сколько ей лет?
     - Четырнадцать, профессор... Вы понимаете, огласка погубит меня. На
    днях я должен получить заграничную командировку.
     - Да ведь я же не юрист, голубчик... Ну, подождите два года и женитесь
    на ней.
     - Женат я, профессор.
     - Ах, господа, господа!
     Двери открывались, сменялись лица, гремели инструменты в шкафе, и
    Филипп Филиппович работал, не покладая рук.
     Похабная квартирка. - Думал пес, но до чего хорошо! А на какого черта я
    ему понадобился? Неужели же жить оставит? Вот чудак! Да ведь ему только
    глазом мигнуть, он таким бы псом обзавелся, что ахнуть! А может, я и
    красивый. Видно, мое счастье! А сова эта дрянь... Наглая.
     Окончательно пес очнулся глубоким вечером, когда звоночки прекратились
    и как раз в то мгновение, когда дверь впустила особенных посетителей. Их
    было сразу четверо. Все молодые люди и все одеты очень скромно.
     Этим что нужно? - Удивленно подумал пес.
     Гораздо более неприязненно встретил гостей Филипп Филиппович. Он стоял
    у письменного стола и смотрел на вошедших, как полководец на врагов. Ноздри
    его ястребиного носа раздувались. Вошедшие топтались на ковре.
     - Мы к вам, профессор, - заговорил тот из них, у кого на голове
    возвышалась на четверть аршина копна густейших вьющихся волос, - вот по
    какому делу...
     - Вы, господа, напрасно ходите без калош в такую погоду, - перебил его
    наставительно Филипп Филиппович, - во-первых, вы простудитесь, а, во-вторых,
    вы наследили мне на коврах, а все ковры у меня персидские.
     Тот, с копной, умолк и все четверо в изумлении уставились на Филиппа
    Филипповича. Молчание продолжалось несколько секунд и прервал его лишь стук
    пальцев Филиппа Филипповича по расписному деревянному блюду на столе.
     - Во-первых, мы не господа, - молвил, наконец, самый юный из четверых,
    персикового вида.
     - Во-первых, - перебил его Филипп Филиппович, - вы мужчина или женщина?
     Четверо вновь смолкли и открыли рты. На этот раз опомнился первый тот,
    с копной.
     - Какая разница, товарищ? - Спросил он горделиво.
     - Я - женщина, - признался персиковый юноша в кожаной куртке и сильно
    покраснел. Вслед за ним покраснел почему-то густейшим образом один из
    вошедших - блондин в папахе.
     - В таком случае вы можете оставаться в кепке, а вас, милостивый
    государь, прошу снять ваш головной убор, - внушительно сказал Филипп
    Филиппович.
     - Я вам не милостивый государь, - резко заявил блондин, снимая папаху.
     - Мы пришли к вам, - вновь начал черный с копной.
     - Прежде всего - кто это мы?
     - Мы - новое домоуправление нашего дома, - в сдержанной ярости
    заговорил черный. - Я - Швондер, она - вяземская, он - товарищ пеструхин и
    шаровкин. И вот мы...
     - Это вас вселили в квартиру Федора Павловича саблина?
     - Нас, - ответил Швондер.
     - Боже, пропал калабуховский дом! - В отчаянии воскликнул Филипп
    Филиппович и всплеснул руками.
     - Что вы, профессор, смеетесь?
     - Какое там смеюсь?! Я в полном отчаянии, - крикнул Филипп Филиппович,
    - что же теперь будет с паровым отоплением?
     - Вы издеваетесь, профессор Преображенский?
     - По какому делу вы пришли ко мне? Говорите как можно скорее, я сейчас
    иду обедать.
     - Мы, управление дома, - с ненавистью заговорил Швондер, - пришли к вам
    после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об
    уплотнении квартир дома...
     - Кто на ком стоял? - Крикнул Филипп Филиппович, - потрудитесь излагать
    ваши мысли яснее.
     - Вопрос стоял об уплотнении.
     - Довольно! Я понял! Вам известно, что постановлением 12 сего августа
    моя квартира освобождена от каких бы то ни было уплотнений и переселений?
     - Известно, - ответил Швондер, - но общее собрание, рассмотрев ваш
    вопрос, пришло к заключению, что в общем и целом вы занимаете чрезмерную
    площадь. Совершенно чрезмерную. Вы один живете в семи комнатах.
     - Я один живу и работаю в семи комнатах, - ответил Филипп Филиппович, -
    и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку.
     Четверо онемели.
     - Восьмую! Э-хе-хе, - проговорил блондин, лишенный головного убора,
    однако, это здорово.
     - Это неописуемо! - Воскликнул юноша, оказавшийся женщиной.
     - У меня приемная - заметьте - она же библиотека, столовая, мой кабинет
    - 3. Смотровая - 4. Операционная - 5. Моя спальня - 6 и комната прислуги -
    7. В общем, не хватает... Да, впрочем, это неважно. Моя квартира свободна, и
    разговору конец. Могу я идти обедать?
     - Извиняюсь, - сказал четвертый, похожий на крепкого жука.
     - Извиняюсь, - перебил его Швондер, - вот именно по поводу столовой и
    смотровой мы и пришли поговорить. Общее собрание просит вас добровольно, в
    порядке трудовой дисциплины, отказаться от столовой. Столовых нет ни у кого
    в москве.
     - Даже у айседоры дункан, - звонко крикнула женщина.
     С Филиппом Филипповичем что-то сделалось, вследствие чего его лицо
    нежно побагровело и он не произнес ни одного звука, выжидая, что будет
    дальше.
     - И от смотровой также, - продолжал Швондер, - смотровую прекрасно
    можно соединить с кабинетом.
     - Угу, - молвил Филипп Филиппович каким-то странным голосом, - а где же
    я должен принимать пищу?
     - В спальне, - хором ответили все четверо.
     Багровость Филиппа Филипповича приняла несколько сероватый оттенок.
     - В спальне принимать пищу, - заговорил он слегка придушенным голосом,
    - в смотровой читать, в приемной одеваться, оперировать в комнате прислуги,
    а в столовой осматривать. Очень возможно, что айседора дункан так и делает.
    Может быть, она в кабинете обедает, а кроликов режет в ванной. Может быть.
    Но я не айседора дункан!.. - Вдруг рявкнул он и багровость его стала желтой.
    - Я буду обедать в столовой, а оперировать в операционной! Передайте это
    общему собранию и покорнейше вас прошу вернуться к вашим делам, а мне
    предоставить возможность принять пищу там, где ее принимают все нормальные
    люди, то-есть в столовой, а не в передней и не в детской.
     - Тогда, профессор, ввиду вашего упорного противодействия, - Сказал
    взволнованный Швондер, - мы подадим на вас жалобу в высшие инстанции.
     - Ага, - молвил Филипп Филиппович, - так? - И голос его принял
    подозрительно вежливый оттенок, - одну минуточку попрошу вас подождать.
     "Вот это парень, - в восторге подумал пес, - весь в меня. Ох,
     тяпнет он их сейчас, ох, тяпнет. Не знаю еще - каким способом, но так
    тяпнет... Бей их! Этого голенастого взять сейчас повыше сапога за
    подколенное сухожилие... Р-р-р..."
     Филипп Филиппович, стукнув, снял трубку с телефона и сказал в нее так:
     - Пожалуйста... Да... Благодарю вас. Петра Александровича попросите,
    пожалуйста. Профессор Преображенский. Петр Александрович? Очень рад, что вас
    застал. Благодарю вас, здоров. Петр Александрович, ваша операция отменяется.
    Что? Совсем отменяется. Равно, как и все остальные операции. Вот почему: я
    прекращаю работу в москве и вообще в россии... Сейчас ко мне вошли четверо,
    из них одна женщина, переодетая мужчиной, и двое вооруженных револьверами и
    терроризировали меня в квартире с целью отнять часть ее.
     - Позвольте, профессор, - начал Швондер, меняясь в лице.
     - Извините... У меня нет возможности повторить все, что они говорили. Я
    не охотник до бессмыслиц. Достаточно сказать, что они предложили мне
    отказаться от моей смотровой, другими словами, поставили меня в
    необходимость оперировать вас там, где я до сих пор резал кроликов. В таких
    условиях я не только не могу, но и не имею права работать. Поэтому я
    прекращаю деятельность, закрываю квартиру и уезжаю в сочи. Ключи могу
    передать Швондеру. Пусть он оперирует.
     Четверо застыли. Снег таял у них на сапогах.
     - Что же делать... Мне самому очень неприятно... Как? О, нет, петр
    александрович! О нет. Больше я так не согласен. Терпение мое лопнуло. Это
    уже второй случай с августа месяца. Как? Гм... Как угодно. Хотя бы. Но
    только условие: кем угодно, когда угодно, что угодно, но чтобы была такая
    бумажка, при наличии которой ни Швондер, ни кто другой не мог бы даже
    подойти к двери моей квартиры. Тщательная бумажка. Фактическая. Настоящая!
    Броня. Чтобы имя даже не упоминалось. Кончено. Я для них умер. Да.
    Пожалуйста. Кем? Ага... Ну, это другое дело. Ага... Сейчас передаю трубку.
    Будьте любезны, - змеиным голосом обратился Филипп Филиппович к Швондеру, -
    сейчас с вами будут говорить.
     - Позвольте, профессор, - сказал Швондер, то вспыхивая, то угасая, - вы
    извратили наши слова.
     - Попрошу вас не употреблять таких выражений.
     Швондер растерянно взял шапку и молвил:
     - Я слушаю. Да... Председатель домкома... Нет, действовали по
    правилам... Так у профессора и так совершенно исключительное положение... Мы
    знаем об его работе. Целых пять комнат хотели оставить ему... Ну, хорошо..
    Так... Хорошо...
     Совершенно красный, он повесил трубку и повернулся.
     Как оплевал! Ну и парень! - Восхищенно думал пес, - что он, слово, что
    ли, такое знает? Ну теперь меня бить - как хотите, а никуда отсюда не уйду.
     Трое, открыв рты, смотрели на оплеванного Швондера.
     - Это какой-то позор! - Не своим голосом вымолвил тот.
     - Если бы сейчас была дискуссия, - начала женщина, волнуясь и загораясь
    румянцем, - я бы доказала Петру Александровичу...
     - Виноват, вы не сию минуту хотите открыть эту дискуссию? - Вежливо
    спросил Филипп Филиппович.
     Глаза женщины загорелись.
     - Я понимаю вашу иронию, профессор, мы сейчас уйдем... Только я, как
    заведующий культотделом дома...
     - За-ве-дующая, - поправил ее Филипп Филиппович.
     - Хочу предложить вам, - тут женщина из-за пазухи вытащила несколько
    ярких и мокрых от снега журналов, - взять несколько журналов в пользу детей
    германии. По полтиннику штука.
     - Нет, не возьму, - кратко ответил Филипп Филиппович, покосившись на
    журналы.
     Совершенное изумление выразилось на лицах, а женщина покрылась
    клюквенным налетом.
     - Почему же вы отказываетесь?
     - Не хочу.
     - Вы не сочувствуете детям германии?
     - Сочувствую.
     - Жалеете по полтиннику?
     - Нет.
     - Так почему же?
     - Не хочу.
     Помолчали.
     - Знаете ли, профессор, - заговорила девушка, тяжело вздохнув, - если
    бы вы не были европейским светилом, и за вас не заступались бы самым
    возмутительным образом (блондин дернул ее за край куртки, но она
    отмахнулась) лица, которых, я уверена, мы еще разьясним, вас следовало бы
    арестовать.
     - А за что? - С любопытством спросил Филипп Филиппович.
     - Вы ненавистник пролетариата! - Гордо сказала женщина.
     - Да, я не люблю пролетариата, - печально согласился Филипп Филиппович
    и нажал кнопку. Где-то прозвенело. Открылась дверь в коридор.
     - Зина, - крикнул Филипп Филиппович, - подавай обед. Вы позволите,
    господа?
     Четверо молча вышли из кабинета, молча прошли приемную, переднюю и
    слышно было, как за ними закрылась тяжело и звучно парадная дверь.
     Пес встал на задние лапы и сотворил перед Филиппом Филипповичем
    какой-то намаз.
    
    3.
     На разрисованных райскими цветами тарелках с черной широкой каймой
    лежала тонкими ломтиками нарезанная семга, маринованные угри. На тяжелой
    доске кусок сыра со слезой, и в серебряной кадушке, обложенной снегом, -
    икра. Меж тарелками несколько тоненьких рюмочек и три хрустальных графинчика
    с разноцветными водками. Все эти предметы помещались на маленьком мраморном
    столике, уютно присоединившемся к грома резного дуба буфету, изрыгающему
    пучки стеклянного и серебряного света. Посреди комнаты - тяжелый, как
    гробница, стол, накрытый белой скатертью, а на ней два прибора, салфетки,
    свернутые в виде папских тиар, и три темных бутылки.
     Зина внесла серебряное крытое блюдо, в котором чт чало. Запах от блюда
    шел такой, что рот пса немедленно наполнился жидкой слюной. "Сады
    семирамиды"! - Подумал он и застучал по паркету хвостом, как палкой.
     - Сюда их, - хищно скомандовал Филипп Филиппович. - Доктор Борменталь,
    умоляю вас, оставьте икру в покое. И если хотите послушаться доброго совета:
    налейте не английской, а обыкновенной русской водки.
     Красавец тяпнутый - он был уже без халата в приличном черном костюме -
    передернул широкими плечами, вежливо ухмыльнулся и налил прозрачной.
     - Ново-благословенная? - Осведомился он.
     - Бог с вами, голубчик, - отозвался хозяин. - Это спирт. Дарья Петровна
    сама отлично готовит водку.
     - Не скажите, Филипп Филиппович, все утверждают, что очень приличная -
    30 градусов.
     - А водка должна быть в 40 градусов, а не в 30, это, во-первых, - а
    во-вторых, - бог их знает, чего они туда плеснули. Вы можете сказать - что
    им придет в голову?
     - Все, что угодно, - уверенно молвил тяпнутый.
     - И я того же мнения, - добавил Филипп Филиппович и вышвырнул одним
    комком содержимое рюмки себе в горло, - ...Мм... Доктор Борменталь, умоляю
    вас, мгновенно эту штучку, и если вы скажете, что это... Я ваш кровный враг
    на всю жизнь. "От севильи до гренады...".
     Сам он с этими словами подцепил на лапчатую серебряную вилку что-то
    похожее на маленький темный хлебик. Укушенный последовал его примеру. Глаза
    Филиппа Филипповича засветились.
     - Это плохо? - Жуя, спрашивал Филипп Филиппович. - Плохо? Вы ответьте,
    уважаемый доктор.
     - Это бесподобно, - искренно ответил тяпнутый.
     - Еще бы... Заметьте, Иван Арнольдович, холодными закусками и супом
    закусывают только недорезанные большевиками помещики. Мало-мальски уважающий
    себя человек оперирует закусками горячими. А из горячих московских закусок -
    это первая. Когда-то их великолепно приготовляли в славянском базаре. На,
    получай.
     - Пса в столовой прикармливаете, - раздался женский голос, - а потом
    его отсюда калачом не выманишь.
     - Ничего. Бедняга наголодался, - Филипп Филиппович на конце вилки подал
    псу закуску, принятую тем с фокусной ловкостью, и вилку с грохотом свалил в
    полоскательницу.
     Засим от тарелок поднимался пахнущий раками пар; пес сидел в тени
    скатерти с видом часового у порохового склада. А Филипп Филиппович, заложив
    хвост тугой салфетки за воротничок, проповедовал:
     - Еда, Иван Арнольдович, штука хитрая. Есть нужно уметь, а представьте
    себе - большинство людей вовсе есть не умеют.Нужно не только знать что
    с'есть, но и когда и как. (Филипп Филиппович многозначительно потряс
    ложкой). И что при этом говорить. Да-с. Если вы заботитесь о своем
    пищеварении, мой добрый совет - не говорите за обедом о большевизме и о
    медицине. И - боже вас сохрани - не читайте до обеда советских газет.
     - Гм... Да ведь других нет.
     - Вот никаких и не читайте. Вы знаете, я произвел 30 наблюдений у себя
    в клинике. И что же вы думаете? Пациенты, не читающие газет, чувствуют себя
    превосходно. Те же, которых я специально заставлял читать "правду", - теряли
    в весе.
     - Гм... - С интересом отозвался тяпнутый, розовея от супа и вина.
     - Мало этого. Пониженные коленные рефлексы, скверный аппетит,
    угнетенное состояние духа.
     - Вот черт...
     - Да-с. Впрочем, что же это я? Сам же заговорил о медицине.
     Филипп Филиппович, откинувшись, позвонил, и в вишневой портьере
    появилась Зина. Псу достался бледный и толстый кусок осетрины, которая ему
    не понравилась, а непосредственно за этим ломоть окровавленного ростбифа.
    Слопав его, пес вдруг почувствовал, что он хочет спать, и больше не может
    видеть никакой еды. "Странное ощущение, - думал он,
     захлопывая отяжелевшие веки, - глаза бы мои не смотрели ни на какую
    пищу. А курить после обеда - это глупость".
     Столовая наполнилась неприятным синим дымом. Пес дремал, уложив голову
    на передние лапы.
     - Сен-жюльен - приличное вино, - сквозь сон слышал пес, - но только
    ведь теперь же его нету.
     Глухой, смягченный потолками и коврами, хорал донесся откуда-то сверху
    и сбоку.
     Филипп Филиппович позвонил и пришла Зина.
     - Зинуша, что это такое значит?
     - Опять общее собрание сделали, Филипп Филиппович, - ответила
     Зина.
     - Опять! - Горестно воскликнул Филипп Филиппович, - ну, теперь стало
    быть, пошло, пропал калабуховский дом. Придется уезжать, но куда
    спрашивается. Все будет, как по маслу. Вначале каждый вечер пение, затем в
    сортирах замерзнут трубы, потом лопнет котел в паровом отоплении и так
    далее. Крышка Калабухову.
     - Убивается Филипп Филиппович, - заметила, улыбаясь, Зина и унесла
    груду тарелок.
     - Да ведь как не убиваться?! - Возопил Филипп Филиппович, - Ведь это
    какой дом был - вы поймите!
     - Вы слишком мрачно смотрите на вещи, Филипп Филиппович, - возразил
    красавец тяпнутый, - они теперь резко изменились.
     - Голубчик, вы меня знаете? Не правда ли? Я - человек фактов, человек
    наблюдения. Я - враг необоснованных гипотез. И это очень хорошо известно не
    только в россии, но и в европе. Если я что-нибудь говорю, значит, в основе
    лежит некий факт, из которого я делаю вывод. И вот вам факт: вешалка и
    калошная стойка в нашем доме.
     - Это интересно...
     Ерунда - калоши. Не в калошах счастье, - подумал пес, - но личность
    выдающаяся.
     - Не угодно ли - калошная стойка. С 1903года я живу в этом доме. И вот,
    в течение этого времени до марта 1917 года не Было ни одного случая -
    подчеркиваю красным карандашом н и о д н о г о - чтобы из нашего парадного
    внизу при общей незапертой двери пропала хоть одна пара калош. Заметьте,
    здесь 12 квартир, у меня прием. В марте 17-го года в один прекрасный день
    пропали все калоши, в том числе две пары моих, 3 палки, пальто и самовар у
    швейцара. И с тех пор калошная стойка прекратила свое существование.
    Голубчик! Я не говорю уже о паровом отоплении. Не говорю. Пусть: раз
    социальная революция - не нужно топить. Но я спрашиваю: почему, когда
    началась вся эта история, все стали ходить в грязных калошах и валенках по
    мраморной лестнице? Почему калоши нужно до сих пор еще запирать под замок? И
    еще приставлять к ним солдата, чтобы кто-либо их не стащил? Почему убрали
    ковер с парадной лестницы? Разве карл маркс запрещает держать на лестнице
    ковры? Разве где-нибудь у карла маркса сказано, что 2-й подьезд
    калабуховского дома на пречистенеке следует забить досками и ходить кругом
    через черный двор? Кому это нужно? Почему пролетарий не может оставить свои
    калоши внизу, а пачкает мрамор?
     - Да у него ведь, Филипп Филиппович, и вовсе нет калош, - заикнулся
    было тяпнутый.
     - Ничего похожего! - Громовым голосом ответил Филипп Филиппович и налил
    стакан вина. - Гм... Я не признаю ликеров после обеда: они тяжелят и скверно
    действуют на печень... Ничего подобного! На нем есть теперь калоши и эти к
    мои! Это как раз те самые калоши, которые исчезли
     весной 1917 года. Спрашивается, - ктоих попер? Я? Не может быть. Буржуй
    саблин? (Филипп Филиппович ткнул пальцем в потолок). Смешно даже
    предположить. Сахарозаводчик полозов? (Филипп Филиппович указал вбок). Ни в
    коем случае! Да-с! Но хоть бы они их снимали на лестнице! (Филипп Филиппович
    начал багроветь). На какого черта убрали цветы с площадок? Почему
    электричество, которое, дай бог памяти, тухло в течение 20-ти лет два раза,
    в теперешнее время аккуратно гаснет раз в месяц? Доктор Борменталь,
    статистика - ужасная вещь. Вам, знакомому с моей последней работой, это
    известно лучше, чем кому бы то ни было другому.
     - Разруха, Филипп Филиппович.
     - Нет, - совершенно уверенно возразил Филипп Филиппович, - нет. Вы
    первый, дорогой Иван Арнольдович,воздержитесь от употребления самого этого
    слова. Это - мираж, дым, фикция, - Филипп Филиппович широко растопырил
    короткие пальцы, отчего две тени, похожие на черепах, заерзали по скатерти.
    - Что такое эта ваша разруха? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все
    стекла, потушила все лампы? Да ее вовсе и не существует. Что вы
    подразумеваете под этим словом? - Яростно спросил Филипп Филиппович у
    несчастной картонной утки, висящей кверху ногами рядом с буфетом, и сам же
    ответил за нее. - Это вот что: если я, вместо того, чтобы оперировать каждый
    вечер, начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха. Если я,
    входя в уборную, начну, извините за выражение, мочиться мимо унитаза и то же
    самое будут делать зина и Дарья Петровна, в уборной начнется разруха.
    Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах. Значит, когда эти
    баритоны кричат "бей разруху!" - Я смеюсь.(Лицо Филиппа Филипповича
    перекосило так, что тяпнутый открыл рот).Клянусь вам, мне смешно! Это
    означает, что каждый из них должен лупить себя по затылку! И вот, когда он
    вылупит из себя всякие галлюцинации и займется чисткой сараев - прямым своим
    делом, - разруха исчезнет сама собой. Двум богам служить нельзя! Невозможно
    в одно время подметать трамвайные пути и устраивать судьбы каких-то
    испанских оборванцев! Это никому не удается, доктор, и тем более - людям,
    которые, вообще отстав в развитии от европейцев лет на 200, до сих пор еще
    не совсем уверенно застегивают свои собственные штаны!
     Филипп Филиппович вошел в азарт. Ястребиные ноздри его раздувались.
    Набравшись сил после сытного обеда, гремел он подобно древнему пророку и
    голова его сверкала серебром.
     Его слова на сонного пса падали точно глухой подземный гул. То сова с
    глупыми желтыми глазами выскакивала в сонном видении, то гнусная рожа повара
    в белом грязном колпаке, то лихой ус Филиппа Филипповича, освещенный резким
    электр вом от абажура, то сонные сани скрипели и пропадали, а в собачьем
    желудке варился, плавая в соку, истерзанный кусок ростбифа.
     Он бы прямо на митингах мог деньги зарабатывать, - мутно мечтал пес, -
    первоклассный деляга. Впрочем, у него и так, повидимому, денег куры не
    клюют.
     - Городовой! - Кричал Филипп Филиппович. - Городовой! "Угу-гу-гу!"
    Какие-то пузыри лопались в мозгу пса... Городовой! Это и только это. И
    совершенно неважно - будет ли он с бляхой или же в красном кепи. Поставить
    городового рядом с каждым человеком и заставить этого городового умерить
    вокальные порывы наших граждан. Вы говорите разруха. Я вам скажу, доктор,
    что ничто не изменится к лучшему в нашем доме, да и во всяком другом доме,
    до тех пор, пока не усмирят этих певцов! Лишь только они прекратят свои
    концерты, положение само собой изменится к лучшему.
     - Контрреволюционные вещи вы говорите, Филипп Филиппович, - шутливо
    заметил тяпнутый, - не дай бог вас кто-нибудь услышит...
     - Ничего опасного, - с жаром возразил Филипп Филиппович. - Никакой
    контрреволюции. Кстати, вот еще слово, которое я совершенно не выношу.
    Абсолютно неизвестно - что под ним скрывается? Черт его знает! Так я и
    говорю: никакой этой самой контрреволюции в моих словах нет. В них здравый
    смысл и жизненная опытность.
     Тут Филипп Филиппович вынул из-за воротничка хвост блестящей изломанной
    салфетки и, скомкав, положил ее рядом с недопитым стаканом вина. Укушенный
    тотчас поднялся и поблагодарил: "мерси".
     - Минутку, доктор! - Приостановил его Филипп Филиппович, вынимая из
    кармана брюк бумажник. Он прищурился, отсчитал белые бумажки и протянул их
    укушенному со словами: - сегодня вам, Иван Арнольдович, 40 рублей
    причитается. Прошу.
     Пострадавший от пса вежливо поблагодарил и, краснея, засунул деньги в
    карман пиджака.
     - Я сегодня вечером не нужен вам, Филипп Филиппович?- Осведомился он.
     - Нет, благодарю вас, голубчик. Ничего делать сегодня не будем.
    Во-первых, кролик издох, а во-вторых, сегодня в большом - "аида". А я давно
    не слышал. Люблю... Помните? Дуэт... Тари-ра-рим.
     - Как это вы успеваете, Филипп Филиппович? - С уважением спросил врач.
     - Успевает всюду тот, кто никуда не торопится, - назидательно об'яснил
    хозяин. - Конечно, если бы я начал прыгать по заседаниям, и распевать целый
    день, как соловей, вместо того, чтобы заниматься прямым своим делом, я бы
    никуда не поспел, - под пальцами Филиппа Филипповича в кармане небесно
    заиграл репетитор, - начало девятого... Ко второму акту поеду... Я сторонник
    разделения труда. В большом пусть поют, а я буду оперировать. Вот и хорошо.
    И никаких разрух... Вот что, Иван Арнольдович, вы все же следите
    внимательно: как только подходящая смерть, тотчас со стола - в питательную
    жидкость и ко мне!
     - Не беспокойтесь, Филипп Филиппович, - паталогоанатомы мне обещали.
     - Отлично, а мы пока этого уличного неврастеника понаблюдаем.
     Пусть бок у него заживает.
     Обо мне заботится, - подумал пес, - очень хороший человек. Я знаю кто
    это. Он - волшебник, маг и кудесник из собачьей сказки... Ведь не может же
    быть, чтобы все это я видел во сне. А вдруг - сон? (Пес во сне дрогнул). Вот
    проснусь...И ничего нет. Ни лампы в шелку, ни тепла, ни сытости. Опять
    начинается подворотня, безумная стужа, оледеневший асфальт, голод, злые
    люди... Столовая, снег... Боже, как тяжело мне будет!..
     Но ничего этого не случилось. Именно подворотня растаяла, как мерзкое
    сновидение, и более не вернулась.
     Видно, уж не так страшна разруха. Невзирая на нее, дважды день, серые
    гармоники под подоконником наливались жаром и тепло волнами расходилось по
    всей квартире.
     Совершенно ясно: пес вытащил самый главный собачий билет. Глаза его
    теперь не менее двух раз в день наливались благодарными слезами по адресу
    пречистенского мудреца. Кроме того, все трюмо в гостиной, в приемной между
    шкафами отражали удачливого пса - красавца.
     Я - красавец. Быть может, неизвестный собачий принц-инкогнито,
    размышлял пес, глядя на лохматого кофейного пса с довольной мордой,
    разгуливающего в зеркальных далях. - Очень возможно, что бабушка моя
     согрешила с водолазом. То-то я смотрю - у меня на морде - белое пятно.
    Откуда оно, спрашивается? Филипп Филиппович - человек с большим вкусом - не
    возьмет он первого попавшегося пса-дворнягу.
     В течение недели пес сожрал столько же, сколько в полтора последних
    голодных месяца на улице. Ну, конечно, только по весу. О качестве еды у
    Филиппа Филипповича и говорить не приходилось. Если даже не принимать во
    внимание того, что ежедневно Дарьей Петровной закупалась груда обрезков на
    смоленском рынке на 18 копеек, достаточно упомянуть обеды в 7 часов вечера в
    столовой, на которых пес присутствовал, несмотря на протесты изящной зины.
    Во время этих обедов Филипп Филиппович окончательно получил звание божества.
    Пес становился на задние лапы и жевал пиджак, пес изучил звонок Филиппа
    Филипповича - два полнозвучных отрывистых хозяйских удара, и вылетал с лаем
    встречать его в передней. Хозяин вваливался в чернобурой лисе, сверкая
    миллионом снежных блесток, пахнущий мандаринами, сигарами, духами, лимонами,
    бензином, одеколоном, сукном, и голос его, как командная труба, разносился
    по всему жилищу.
     - Зачем ты, свинья, сову разорвал? Она тебе мешала? Мешала, я тебя
    спрашиваю? Зачем профессора мечникова разбил?
     - Его, Филипп Филиппович, нужно хлыстом отодрать хоть один раз,
    возмущенно говорила Зина, - а то он совершенно избалуется. Вы поглядите, что
    он с вашими калошами сделал.
     - Никого драть нельзя, - волновался Филипп Филиппович, - запомни это
    раз навсегда. На человека и на животное можно действовать только внушением.
    Мясо ему давали сегодня?
     - Господи, он весь дом обожрал. Что вы спрашиваете, Филипп Филиппович.
    Я удивляюсь - как он не лопнет.
     - Ну и пусть ест на здоровье... Чем тебе помешала сова, хулиган?
     - У-у! - Скулил пес-подлиза и полз на брюхе, вывернув лапы.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ]

/ Полные произведения / Булгаков М.А. / Собачье сердце


Смотрите также по произведению "Собачье сердце":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis