Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Тургенев И.С. / Отцы и дети

Отцы и дети [11/13]

  Скачать полное произведение

    Однажды - дело было утром - Павел Петрович хорошо себя чувствовал и перешел с постели на диван, а Николай Петрович, осведомившись об его здоровье, отлучился на гумно. Фенечка принесла чашку чаю и, поставив ее на столик, хотела было удалиться. Павел Петрович ее удержал.
     - Куда вы так спешите, Федосья Николаевна? - начал он. - Разве у вас дело есть?
     - Нет-с... да-с... Нужно там чай разливать.
     - Дуняша это без вас сделает; посидите немножко с больным человеком. Кстати, мне нужно поговорить с вами.
     Фенечка молча присела на край кресла.
     - Послушайте, - промолвил Павел Петрович и подергал свои усы, - я давно хотел у вас спросить: вы как будто меня боитесь?
     - Я-с?..
     - Да, вы. Вы на меня никогда не смотрите, точно у вас совесть не чиста.
     Фенечка покраснела, но взглянула на Павла Петровича. Он показался ей каким-то странным, и сердце у ней тихонько задрожало.
     - Ведь у вас совесть чиста? - спросил он ее.
     - Отчего же ей не быть чистою? - шепнула она.
     - Мало ли отчего! Впрочем, перед кем можете вы быть виноватою? Передо мной? Это невероятно. Перед другими лицами здесь в доме? Это тоже дело несбыточное. Разве перед братом? Но ведь вы его любите?
     - Люблю.
     - Всей душой, всем сердцем?
     - Я Николая Петровича всем сердцем люблю.
     - Право? Посмотрите-ка на меня, Фенечка (он в первый раз так назвал ее...). Вы знаете - большой грех лгать!
     - Я не лгу, Павел Петрович. Мне Николая Петровича не любить - да после этого мне и жить не надо!
     - И ни на кого вы его не променяете?
     - На кого ж могу я его променять?
     - Мало ли на кого! Да вот хоть бы на этого господина, что отсюда уехал.
     Фенечка встала.
     - Господи Боже мой, Павел Петрович, за что вы меня мучите? Что я вам сделала? Как это можно такое говорить?..
     - Фенечка, - промолвил печальным голосом Павел Петрович, - ведь я видел...
     - Что вы видели-с?
     - Да там... в беседке.
     Фенечка зарделась вся до волос и до ушей.
     - А чем же я тут виновата? - произнесла она с трудом.
     Павел Петрович приподнялся.
     - Вы не виноваты? Нет? Нисколько?
     - Я Николая Петровича одного на свете люблю и век любить буду! - проговорила с внезапною силой Фенечка, между тем как рыданья так и поднимали ее горло, - а что вы видели, так я на Страшном суде скажу, что вины моей в том нет и не было, и уж лучше мне умереть сейчас, коли меня в таком деле подозревать могут, что я перед моим благодетелем, Николаем Петровичем...
     Но тут голос изменил ей, и в то же время она почувствовала, что Павел Петрович ухватил и стиснул ее руку... Она посмотрела на него, и так и окаменела. Он стал еще бледнее прежнего; глаза его блистали, и, что всего было удивительнее, тяжелая, одинокая слеза катилась по его щеке.
     - Фенечка! - сказал он каким-то чудным шепотом, - любите, любите моего брата! Он такой добрый, хороший человек! Не изменяйте ему ни для кого на свете, не слушайте ничьих речей! Подумайте, что может быть ужаснее, как любить и не быть любимым! Не покидайте никогда моего бедного Николая!
     Глаза высохли у Фенечки, и страх ее прошел, до того велико было ее изумление. Но что сталось с ней, когда Павел Петрович, сам Павел Петрович прижал ее руку к своим губам и так и приник к ней, не целуя ее и только изредка судорожно вздыхая...
     "Господи! - подумала она, - уж не припадок ли с ним?.."
     А в это мгновение целая погибшая жизнь в нем трепетала.
     Лестница заскрипела под быстрыми шагами... Он оттолкнул ее от себя прочь и откинулся головой на подушку. Дверь растворилась - и веселый, свежий, румяный появился Николай Петрович. Митя, такой же свежий и румяный, как и отец, подпрыгивал в одной рубашечке на его груди, цепляясь голыми ножками за большие пуговицы его деревенского пальто.
     Фенечка так и бросилась к нему и, обвив руками и его и сына, припала головой к его плечу. Николай Петрович удивился: Фенечка, застенчивая и скромная, никогда не ласкалась к нему в присутствии третьего лица.
     - Что с тобой? - промолвил он и, глянув на брата, передал ей Митю. - Ты не хуже себя чувствуешь? - спросил он, подходя к Павлу Петровичу.
     Тот уткнул лицо в батистовый платок.
     - Нет... так... ничего... Напротив, мне гораздо лучше.
     - Ты напрасно поспешил перейти на диван. Ты куда? - прибавил Николай Петрович, оборачиваясь к Фенечке; но та уже захлопнула за собою дверь. - Я было принес показать тебе моего богатыря, он соскучился по своем дяде. Зачем это она унесла его? Однако что с тобой? Произошло у вас тут что-нибудь, что ли?
     - Брат! - торжественно проговорил Павел Петрович.
     Николай Петрович дрогнул. Ему стало жутко, он сам не понимал почему.
     - Брат, - повторил Павел Петрович, - дай мне слово исполнить одну мою просьбу.
     - Какую просьбу? Говори.
     - Она очень важна; от нее, по моим понятиям, зависит все счастье твоей жизни. Я все это время много размышлял о том, что я хочу теперь сказать тебе... Брат, исполни обязанность твою, обязанность честного и благородного человека, прекрати соблазн и дурной пример, который подается тобою, лучшим из людей!
     - Что ты хочешь сказать, Павел?
     - Женись на Фенечке... Она тебя любит, она - мать твоего сына.
     Николай Петрович отступил на шаг и всплеснул руками.
     - Ты это говоришь, Павел? ты, которого я считал всегда самым непреклонным противником подобных браков! Ты это говоришь! Но разве ты не знаешь, что единственно из уважения к тебе я не исполнил того, что ты так справедливо назвал моим долгом!
     - Напрасно ж ты уважал меня в этом случае, - возразил с унылою улыбкою Павел Петрович. - Я начинаю думать, что Базаров был прав, когда упрекал меня в аристократизме. Нет, милый брат, полно нам ломаться и думать о свете: мы люди уже старые и смирные; пора нам отложить в сторону всякую суету. Именно, как ты говоришь, станем исполнять наш долг; и посмотри, мы еще и счастье получим в придачу.
     Николай Петрович бросился обнимать своего брата.
     - Ты мне окончательно открыл глаза! - воскликнул он. - Я недаром всегда утверждал, что ты самый добрый и умный человек в мире; а теперь я вижу, что ты такой же благоразумный, как и великодушный.
     - Тише, тише, - перебил его Павел Петрович. - Не развереди ногу твоего благоразумного брата, который под пятьдесят лет дрался на дуэли, как прапорщик. Итак, это дело решенное: Фенечка будет моею... belle-soeur*.
     ______________
     * свояченицей (франц.).
     - Дорогой мой Павел! Но что скажет Аркадий?
     - Аркадий? Он восторжествует, помилуй! Брак не в его принсипах, зато чувство равенства будет в нем польщено. Да и действительно, что за касты au dixneuvieme siecle?*
     ______________
     * в девятнадцатом веке? (франц.).
     - Ах, Павел, Павел! дай мне еще раз тебя поцеловать. Не бойся, я осторожно.
     Братья обнялись.
     - Как ты полагаешь, не объявить ли ей твое намерение теперь же? - спросил Павел Петрович.
     - К чему спешить? - возразил Николай Петрович. - Разве у вас был разговор?
     - Разговор у нас? Quelle idee!*
     ______________
     * Что за мысль! (франц.).
     - Ну и прекрасно. Прежде всего выздоравливай, а это от нас не уйдет, надо подумать хорошенько, сообразить...
     - Но ведь ты решился?
     - Конечно, решился и благодарю тебя от души. Я теперь тебя оставлю, тебе надо отдохнуть; всякое волнение тебе вредно... Но мы еще потолкуем. Засни, душа моя, и дай Бог тебе здоровья!
     "За что он меня так благодарит? - подумал Павел Петрович, оставшись один. - Как будто это не от него зависело! А я, как только он женится, уеду куда-нибудь подальше, в Дрезден или во Флоренцию, и буду там жить, пока околею".
     Павел Петрович помочил себе лоб одеколоном и закрыл глаза. Освещенная ярким дневным светом, его красивая, исхудалая голова лежала на белой подушке, как голова мертвеца... Да он и был мертвец. XXV
     В Никольском, в саду, в тени высокого ясеня, сидели на дерновой скамейке Катя с Аркадием; на земле возле них поместилась Фифи, придав своему длинному телу тот изящный поворот, который у охотников слывет "русачьей полежкой". И Аркадий и Катя молчали; он держал в руках полураскрытую книгу, а она выбирала из корзинки оставшиеся в ней крошки белого хлеба и бросала их небольшой семейке воробьев, которые, с свойственной им трусливою дерзостью, прыгали и чирикали у самых ее ног. Слабый ветер, шевеля в листьях ясеня, тихонько двигал взад и вперед, и по темной дорожке, и по желтой спине Фифи, бледно-золотые пятна света; ровная тень обливала Аркадия и Катю; только изредка в ее волосах зажигалась яркая полоска. Они молчали оба; но именно в том, как они молчали, как они сидели рядом, сказывалось доверчивое сближение; каждый из них как будто и не думал о своем соседе, а втайне радовался его близости. И лица их изменились с тех пор, как мы их видели в последний раз: Аркадий казался спокойнее, Катя оживленнее, смелей.
     - Не находите ли вы, - начал Аркадий, - что ясень по-русски очень хорошо назван: ни одно дерево так легко и ясно не сквозит на воздухе, как он.
     Катя подняла глаза кверху и промолвила: "Да", а Аркадий подумал: "Вот эта не упрекает меня за то, что я красиво выражаюсь".
     - Я не люблю Гейне, - заговорила Катя, указывая глазами на книгу, которую Аркадий держал в руках, - ни когда он смеется, ни когда он плачет; я его люблю, когда он задумчив и грустит.
     - А мне нравится, когда он смеется, - заметил Аркадий.
     - Это в вас еще старые следы вашего сатирического направления... ("Старые следы! - подумал Аркадий. - Если б Базаров это слышал!") Погодите, мы вас переделаем.
     - Кто меня переделает? Вы?
     - Кто? - Сестра; Порфирий Платонович, с которым вы уже не ссоритесь; тетушка, которую вы третьего дня проводили в церковь.
     - Не мог же я отказаться! А что касается до Анны Сергеевны, она сама, вы помните, во многом соглашалась с Евгением.
     - Сестра находилась тогда под его влиянием, так же как и вы.
     - Как и я! Разве вы замечаете, что я уже освободился из-под его влияния?
     Катя промолчала.
     - Я знаю, - продолжал Аркадий, - он вам никогда не нравился.
     - Я не могу судить о нем.
     - Знаете ли что, Катерина Сергеевна? Всякий раз, когда я слышу этот ответ, я ему не верю... Нет такого человека, о котором каждый из нас не мог бы судить! Это просто отговорка.
     - Ну, так я вам скажу, что он... не то что мне не нравится, а я чувствую, что и он мне чужой, и я ему чужая... да и вы ему чужой.
     - Это почему?
     - Как вам сказать... Он хищный, а мы с вами ручные.
     - И я ручной?
     Катя кивнула головой.
     Аркадий почесал у себя за ухом.
     - Послушайте, Катерина Сергеевна: ведь это, в сущности, обидно.
     - Разве вы хотели бы быть хищным?
     - Хищным нет, но сильным, энергическим.
     - Этого нельзя хотеть... Вот ваш приятель этого и не хочет, а в нем это есть.
     - Гм! Так вы полагаете, что он имел большое влияние на Анну Сергеевну?
     - Да. Но над ней никто долго взять верх не может, - прибавила Катя вполголоса.
     - Почему вы это думаете?
     - Она очень горда... я не то хотела сказать... она очень дорожит своею независимостью.
     - Кто же ею не дорожит? - спросил Аркадий, а у самого в уме мелькнуло: "На что она?" - "На что она?" - мелькнуло и у Кати. Молодым людям, которые часто и дружелюбно сходятся, беспрестанно приходят одни и те же мысли.
     Аркадий улыбнулся и, слегка придвинувшись к Кате, промолвил шепотом:
     - Сознайтесь, что вы немножко ее боитесь.
     - Кого?
     - Ее, - значительно повторил Аркадий.
     - А вы? - в свою очередь спросила Катя.
     - И я; заметьте, я сказал: и я.
     Катя погрозила ему пальцем.
     - Это меня удивляет, - начала она, - никогда сестра так не была расположена к вам, как именно теперь, гораздо больше, чем в первый ваш приезд.
     - Вот как!
     - А вы этого не заметили? Вас это не радует?
     Аркадий задумался.
     - Чем я мог заслужить благоволение Анны Сергеевны? Уж не тем ли, что привез ей письма вашей матушки?
     - И этим, и другие есть причины, которых я не скажу.
     - Это почему?
     - Не скажу.
     - О! я знаю: вы очень упрямы.
     - Упряма.
     - И наблюдательны.
     Катя посмотрела сбоку на Аркадия.
     - Может быть, вас это сердит? О чем вы думаете?
     - Я думаю о том, откуда могла прийти вам эта наблюдательность, которая действительно есть в вас. Вы так пугливы, недоверчивы; всех чуждаетесь...
     - Я много жила одна: поневоле размышлять станешь. Но разве я всех чуждаюсь?
     Аркадий бросил признательный взгляд на Катю.
     - Все это прекрасно, - продолжал он, - но люди в вашем положении, я хочу сказать с вашим состоянием, редко владеют этим даром; до них, как до царей, истине трудно дойти.
     - Да ведь я не богатая.
     Аркадий изумился и не сразу понял Катю. "И в самом деле, имение-то все сестрино!" - пришло ему в голову; эта мысль ему не была неприятна.
     - Как вы это хорошо сказали! - промолвил он.
     - А что?
     - Сказали хорошо; просто, не стыдясь и не рисуясь. Кстати: я воображаю, в чувстве человека, который знает и говорит, что он беден, должно быть что-то особенное, какое-то своего рода тщеславие.
     - Я ничего этого не испытала по милости сестры; я упомянула о своем состоянии только потому, что к слову пришлось.
     - Так; но сознайтесь, что и в вас есть частица того тщеславия, о котором я сейчас говорил.
     - Например?
     - Например, ведь вы, - извините мой вопрос, - вы бы не пошли замуж за богатого человека?
     - Если б я его очень любила... Нет, кажется, и тогда бы не пошла.
     - А! вот видите! - воскликнул Аркадий и, погодя немного, прибавил: - А отчего бы вы за него не пошли?
     - Оттого, что и в песне про неровнюшку поется.
     - Вы, может быть, хотите властвовать или...
     - О нет! к чему это? Напротив, я готова покоряться, только неравенство тяжело. А уважать себя и покоряться - это я понимаю; это счастье; но подчиненное существование... Нет, довольно и так.
     - Довольно и так, - повторил за Катей Аркадий. - Да, да, - продолжал он, - вы недаром одной крови с Анной Сергеевной; вы так же самостоятельны, как она; но вы более скрытны. Вы, я уверен, ни за что первая не выскажете своего чувства, как бы оно ни было сильно и свято...
     - Да как же иначе? - спросила Катя.
     - Вы одинаково умны; у вас столько же, если не больше, характера, как у ней...
     - Не сравнивайте меня с сестрой, пожалуйста, - поспешно перебила Катя, - это для меня слишком невыгодно. Вы как будто забыли, что сестра и красавица, и умница, и... вам в особенности, Аркадий Николаевич, не следовало бы говорить такие слова, и еще с таким серьезным лицом.
     - Что значит это: вам в особенности, - и из чего вы заключаете, что я шучу?
     - Конечно, вы шутите.
     - Вы думаете? А что, если я убежден в том, что я говорю? Если я нахожу, что я еще не довольно сильно выразился?
     - Я вас не понимаю.
     - В самом деле? Ну, теперь я вижу: я точно слишком превозносил вашу наблюдательность.
     - Как?
     Аркадий ничего не ответил и отвернулся, а Катя отыскала в корзинке еще несколько крошек и начала бросать их воробьям; но взмах ее руки был слишком силен, и они улетали прочь, не успевши клюнуть.
     - Катерина Сергеевна! - заговорил вдруг Аркадий, - вам это, вероятно, все равно: но знайте, что я вас не только на вашу сестру, - ни на кого в свете не променяю.
     Он встал и быстро удалился, как бы испугавшись слов, сорвавшихся у него с языка.
     А Катя уронила обе руки вместе с корзинкой на колени и, наклонив голову, долго смотрела вслед Аркадию. Понемногу алая краска чуть-чуть выступила на ее щеки; но губы не улыбались, и темные глаза выражали недоумение и какое-то другое, пока еще безымянное чувство.
     - Ты одна? - раздался возле нее голос Анны Сергеевны. - Кажется, ты пошла в сад с Аркадием.
     Катя не спеша перевела свои глаза на сестру (изящно, даже изысканно одетая, она стояла на дорожке и кончиком раскрытого зонтика шевелила уши Фифи) и не спеша промолвила:
     - Я одна.
     - Я это вижу, - отвечала та со смехом, - он, стало быть, ушел к себе?
     - Да.
     - Вы вместе читали?
     - Да.
     Анна Сергеевна взяла Катю за подбородок и приподняла ее лицо.
     - Вы не поссорились, надеюсь?
     - Нет, - сказала Катя и тихо отвела сестрину руку.
     - Как ты торжественно отвечаешь! Я думала найти его здесь и предложить ему пойти гулять со мною. Он сам меня все просит об этом. Тебе из города привезли ботинки, поди примерь их: я уже вчера заметила, что твои прежние совсем износились. Вообще ты не довольно этим занимаешься, а у тебя еще такие прелестные ножки! И руки твои хороши... только велики; так надо ножками брать. Но ты у меня не кокетка.
     Анна Сергеевна отправилась дальше по дорожке, слегка шумя своим красивым платьем; Катя поднялась со скамейки и, взяв с собою Гейне, ушла тоже - только не примерять ботинки.
     "Прелестные ножки, - думала она, медленно и легко всходя по раскаленным от солнца каменным ступеням террасы, - прелестные ножки, говорите вы... Ну, он и будет у них".
     Но ей тотчас стало стыдно, и она проворно побежала вверх.
     Аркадий пошел по коридору к себе в комнату; дворецкий нагнал его и доложил, что у него сидит господин Базаров.
     - Евгений! - пробормотал почти с испугом Аркадий, - давно ли он приехал?
     - Сию минуту пожаловали и приказали о себе Анне Сергеевне не докладывать, а прямо к вам себя приказали провести.
     "Уж не несчастье ли какое у нас дома? - подумал Аркадий и, торопливо взбежав по лестнице, разом отворил дверь. Вид Базарова тотчас его успокоил, хотя более опытный глаз, вероятно, открыл бы в энергической по-прежнему, но осунувшейся фигуре нежданного гостя признаки внутреннего волнения. С пыльною шинелью на плечах, с картузом на голове, сидел он на оконнице; он не поднялся и тогда, когда Аркадий бросился с шумными восклицаниями к нему на шею.
     - Вот неожиданно! Какими судьбами! - твердил он, суетясь по комнате, как человек, который и сам воображает и желает показать, что он радуется. - Ведь у нас все в доме благополучно, все здоровы, не правда ли?
     - Все у вас благополучно, но не все здоровы, - проговорил Базаров. - А ты не тараторь, вели принести мне квасу, присядь и слушай, что я тебе сообщу в немногих, но, надеюсь, довольно сильных выражениях.
     Аркадий притих, а Базаров рассказал ему свою дуэль с Павлом Петровичем. Аркадий очень удивился и даже опечалился; но не почел нужным это выказать; он только спросил, действительно ли не опасна рана его дяди? и, получив ответ, что она - самая интересная, только не в медицинском отношении, принужденно улыбнулся, а на сердце ему и жутко сделалось, и как-то стыдно. Базаров как будто его понял.
     - Да, брат, - промолвил он, - вот что значит с феодалами пожить. Сам в феодалы попадешь и в рыцарских турнирах участвовать будешь. Ну-с, вот я и отправился к "отцам", - так заключил Базаров, - и на дороге завернул сюда... чтобы все это передать, сказал бы я, если б я не почитал бесполезную ложь - глупостью. Нет, я завернул сюда - черт знает зачем. Видишь ли, человеку иногда полезно взять себя за хохол да выдернуть себя вон, как редьку из гряды; это я совершил на днях... Но мне захотелось взглянуть еще раз на то, с чем я расстался, на ту гряду, где я сидел.
     - Я надеюсь, что эти слова ко мне не относятся, - возразил с волнением Аркадий, - я надеюсь, что ты не думаешь расстаться со мной.
     Базаров пристально, почти пронзительно взглянул на него.
     - Будто это так огорчит тебя? Мне сдается, что ты уже расстался со мною. Ты такой свеженький да чистенький... должно быть, твои дела с Анной Сергеевной идут отлично.
     - Какие мои дела с Анной Сергеевной?
     - Да разве ты не для нее сюда приехал из города, птенчик? Кстати, как там подвизаются воскресные школы? Разве ты не влюблен в нее? Или уже тебе пришла пора скромничать?
     - Евгений, ты знаешь, я всегда был откровенен с тобою; могу тебя уверить, божусь тебе, что ты ошибаешься.
     - Гм! Новое слово, - заметил вполголоса Базаров. - Но тебе не для чего горячиться, мне ведь это совершенно все равно. Романтик сказал бы: я чувствую, что наши дороги начинают расходиться, а я просто говорю, что мы друг другу приелись.
     - Евгений...
     - Душа моя, это не беда; то ли еще на свете приедается! А теперь, я думаю, не проститься ли нам? С тех пор как я здесь, я препакостно себя чувствую, точно начитался писем Гоголя к калужской губернаторше. Кстати ж, я не велел откладывать лошадей.
     - Помилуй, это невозможно!
     - А почему?
     - Я уже не говорю о себе; но это будет в высшей степени невежливо перед Анной Сергеевной, которая непременно пожелает тебя видеть.
     - Ну, в этом ты ошибаешься.
     - А я, напротив, уверен, что я прав, - возразил Аркадий. - И к чему ты притворяешься? Уж коли на то пошло, разве ты сам не для нее сюда приехал?
     - Это, может быть, и справедливо, но ты все-таки ошибаешься.
     Но Аркадий был прав. Анна Сергеевна пожелала повидаться с Базаровым и пригласила его к себе через дворецкого. Базаров переоделся, прежде чем пошел к ней: оказалось, что он уложил свое новое платье так, что оно было у него под рукою.
     Одинцова его приняла не в той комнате, где он так неожиданно объяснился ей в любви, а в гостиной. Она любезно протянула ему кончики пальцев, но лицо ее выражало невольное напряжение.
     - Анна Сергеевна, - поторопился сказать Базаров, - прежде всего я должен вас успокоить. Перед вами смертный, который сам давно опомнился и надеется, что и другие забыли его глупости. Я уезжаю надолго, и согласитесь, хоть я и не мягкое существо, но мне было бы невесело унести с собою мысль, что вы вспоминаете обо мне с отвращением.
     Анна Сергеевна глубоко вздохнула, как человек, только что взобравшийся на высокую гору, и лицо ее оживилось улыбкой. Она вторично протянула Базарову руку, и отвечала на его пожатие.
     - Кто старое помянет, тому глаз вон, - сказала она, - тем более что, говоря по совести, и я согрешила тогда если не кокетством, так чем-то другим. Одно слово: будемте приятелями по-прежнему. То был сон, не правда ли? А кто же сны помнит?
     - Кто их помнит? Да притом любовь... ведь это чувство напускное.
     - В самом деле? Мне очень приятно это слышать.
     Так выражалась Анна Сергеевна, и так выражался Базаров; они оба думали, что говорили правду. Была ли правда, полная правда, в их словах? Они сами этого не знали, а автор и подавно. Но беседа у них завязалась такая, как будто они совершенно поверили друг другу.
     Анна Сергеевна спросила, между прочим, Базарова, что он делал у Кирсановых? Он чуть было не рассказал ей о своей дуэли с Павлом Петровичем, но удержался при мысли, как бы она не подумала, что он интересничает, и отвечал ей, что он все это время работал.
     - А я, - промолвила Анна Сергеевна, - сперва хандрила, Бог знает отчего, даже за границу собиралась, вообразите!.. Потом это прошло; ваш приятель, Аркадий Николаич, приехал, и я опять попала в свою колею, в свою настоящую роль.
     - В какую это роль, позвольте узнать?
     - Роль тетки, наставницы, матери, как хотите назовите. Кстати, знаете ли, что я прежде хорошенько не понимала вашей тесной дружбы с Аркадием Николаичем; я находила его довольно незначительным. Но теперь я его лучше узнала и убедилась, что он умен... А главное, он молод, молод... не то, что мы с вами, Евгений Васильич.
     - Он все так же робеет в вашем присутствии? - спросил Базаров.
     - А разве... - начала было Анна Сергеевна и, подумав немного, прибавила: - Теперь он доверчивее стал, говорит со мною. Прежде он избегал меня. Впрочем, и я не искала его общества. Они большие приятели с Катей.
     Базарову стало досадно. "Не может женщина не хитрить!" - подумал он.
     - Вы говорите, он избегал вас, - произнес он с холодною усмешкой, - но, вероятно, для вас не осталось тайной, что он был в вас влюблен?
     - Как? и он? - сорвалось у Анны Сергеевны.
     - И он, - повторил Базаров с смиренным поклоном. - Неужели вы этого не знали и я вам сказал новость?
     Анна Сергеевна опустила глаза.
     - Вы ошибаетесь, Евгений Васильич.
     - Не думаю. Но, может быть, мне не следовало упоминать об этом. - "А ты вперед не хитри", - прибавил он про себя.
     - Отчего не упоминать? Но я полагаю, что вы и тут придаете слишком большое значение мгновенному впечатлению. Я начинаю подозревать, что вы склонны к преувеличению.
     - Не будемте лучше говорить об этом, Анна Сергеевна.
     - Отчего же? - возразила она, а сама перевела разговор на другую дорогу. Ей все-таки было неловко с Базаровым, хотя она и ему сказала, и сама себя уверила, что все позабыто. Меняясь с ним самыми простыми речами, даже шутя с ним, она чувствовала легкое стеснение страха. Так люди на пароходе, в море, разговаривают и смеются беззаботно, ни дать ни взять, как на твердой земле; но случись малейшая остановка, появись малейший признак чего-нибудь необычайного, и тотчас же на всех лицах выступит выражение особенной тревоги, свидетельствующее о постоянном сознании постоянной опасности.
     Беседа Анны Сергеевны с Базаровым продолжалась недолго. Она начала задумываться, отвечать рассеянно и предложила ему, наконец, перейти в залу, где они нашли княжну и Катю. "А где же Аркадий Николаич?" - спросила хозяйка и, узнав, что он не показывался уже более часа, послала за ним. Его не скоро нашли: он забрался в самую глушь сада и, опершись подбородком на скрещенные руки, сидел, погруженный в думы. Они были глубоки и важны, эти думы, но не печальны. Он знал, что Анна Сергеевна сидит наедине с Базаровым, и ревности он не чувствовал, как бывало; напротив, лицо его тихо светлело; казалось, он и дивился чему-то, и радовался, и решался на что-то. XXVI
     Покойный Одинцов не любил нововведений, но допускал "некоторую игру облагороженного вкуса" и вследствие этого воздвигнул у себя в саду, между теплицей и прудом, строение вроде греческого портика из русского кирпича. На задней, глухой стене этого портика, или галереи, были вделаны шесть ниш для статуй, которые Одинцов собирался выписать из-за границы. Эти статуи долженствовали изображать собою: Уединение, Молчание, Размышление, Меланхолию, Стыдливость и Чувствительность. Одну из них, богиню Молчания, с пальцем на губах, привезли было и поставили; но ей в тот же день дворовые мальчишки отбили нос, и хотя соседний штукатур брался приделать ей нос "вдвое лучше прежнего", однако Одинцов велел ее принять, и она очутилась в углу молотильного сарая, где стояла долгие годы, возбуждая суеверный ужас баб. Передняя сторона портика давно заросла густым кустарником: одни капители колонн виднелись над сплошною зеленью. В самом портике даже в полдень было прохладно. Анна Сергеевна не любила посещать это место с тех пор, как увидала там ужа; но Катя часто приходила садиться на большую каменную скамью, устроенную под одною из ниш. Окруженная свежестью и тенью, она читала, работала или предавалась тому ощущению полной тишины, которое, вероятно, знакомо каждому и прелесть которого состоит в едва сознательном, немотствующем подкарауливанье широкой жизненной волны, непрерывно катящейся и кругом нас и в нас самих.
     На другой день по приезде Базарова Катя сидела на своей любимой скамье, и рядом с нею сидел опять Аркадий. Он упросил ее пойти с ним в "портик".
     До завтрака оставалось около часа; росистое утро уже сменялось горячим днем. Лицо Аркадия сохраняло вчерашнее выражение, Катя имела вид озабоченный. Сестра ее, тотчас после чаю, позвала ее к себе в кабинет и, предварительно приласкав ее, что всегда немного пугало Катю, посоветовала ей быть осторожней в своем поведении с Аркадием, а особенно избегать уединенных бесед с ним, будто бы замеченных и теткой и всем домом. Кроме того, уже накануне вечером Анна Сергеевна была не в духе; да и сама Катя чувствовала смущение, точно сознавала вину за собою. Уступая просьбе Аркадия, она себе сказала, что это в последний раз.
     - Катерина Сергеевна, - заговорил он с какою-то застенчивою развязностью, - с тех пор как я имею счастье жить в одном доме с вами, я обо многом с вами беседовал, а между тем есть один очень важный для меня... вопрос, до которого я еще не касался. Вы заметили вчера, что меня здесь переделали, - прибавил он и ловя и избегая вопросительно устремленный на него взор Кати. - Действительно, я во многом изменился, и это вы знаете лучше всякого другого, - вы, которой я, в сущности, и обязан этою переменой.
     - Я?.. Мне?.. - проговорила Катя.
     - Я теперь уже не тот заносчивый мальчик, каким я сюда приехал, - продолжал Аркадий, - недаром же мне и минул двадцать третий год; я по-прежнему желаю быть полезным, желаю посвятить все мои силы истине; но я уже не там ищу свои идеалы, где искал их прежде; они представляются мне... гораздо ближе. До сих пор я не понимал себя, я задавал себе задачи, которые мне не по силам... Глаза мои недавно раскрылись благодаря одному чувству... Я выражаюсь не совсем ясно, но я надеюсь, что вы меня поймете...
     Катя ничего не отвечала, но перестала глядеть на Аркадия.
     - Я полагаю, - заговорил он снова уже более взволнованным голосом, а зяблик над ним в листве березы беззаботно распевал свою песенку, - я полагаю, что обязанность всякого честного человека быть вполне откровенным с теми... с теми людьми, которые... словом, с близкими ему людьми, а потому я... я намерен...


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ]

/ Полные произведения / Тургенев И.С. / Отцы и дети


Смотрите также по произведению "Отцы и дети":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis