Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Пушкин А.С. / Евгений Онегин

Евгений Онегин [4/6]

  Скачать полное произведение

    Так подшутил вечор небрежно.
    А во-вторых: пускай поэт
    Дурачится; в осьмнадцать лет
    Оно простительно. Евгений,
    Всем сердцем юношу любя,
    Был должен оказать себя
    Не мячиком предрассуждений,
    Не пылким мальчиком, бойцом,
    Но мужем с честью и с умом.

    XI

    Он мог бы чувства обнаружить,
    А не щетиниться, как зверь;
    Он должен был обезоружить
    Младое сердце. "Но теперь
    Уж поздно; время улетело...
    К тому ж - он мыслит - в это дело
    Вмешался старый дуэлист;
    Он зол, он сплетник, он речист...
    Конечно, быть должно презренье
    Ценой его забавных слов,
    Но шепот, хохотня глупцов..."
    И вот общественное мненье! {38}
    Пружина чести, наш кумир!
    И вот на чем вертится мир!

    XII

    Кипя враждой нетерпеливой,
    Ответа дома ждет поэт;
    И вот сосед велеречивый
    Привез торжественно ответ.
    Теперь ревнивцу то-то праздник!
    Он все боялся, чтоб проказник
    Не отшутился как-нибудь,
    Уловку выдумав и грудь
    Отворотив от пистолета.
    Теперь сомненья решены:
    Они на мельницу должны
    Приехать завтра до рассвета,
    Взвести друг на друга курок
    И метить в ляжку иль в висок.

    XIII

    Решась кокетку ненавидеть,
    Кипящий Ленский не хотел
    Пред поединком Ольгу видеть,
    На солнце, на часы смотрел,
    Махнул рукою напоследок -
    И очутился у соседок.
    Он думал Оленьку смутить,
    Своим приездом поразить;
    Не тут-то было: как и прежде,
    На встречу бедного певца
    Прыгнула Оленька с крыльца,
    Подобна ветреной надежде,
    Резва, беспечна, весела,
    Ну точно та же, как была.

    XIV

    "Зачем вечор так рано скрылись?"
    Был первый Оленькин вопрос.
    Все чувства в Ленском помутились,
    И молча он повесил нос.
    Исчезла ревность и досада
    Пред этой ясностию взгляда,
    Пред этой нежной простотой,
    Пред этой резвою душой! ..
    Он смотрит в сладком умиленье;
    Он видит: он еще любим;
    Уж он, раскаяньем томим,
    Готов просить у ней прощенье,
    Трепещет, не находит слов,
    Он счастлив, он почти здоров...

    XV. XVI. XVII

    И вновь задумчивый, унылый
    Пред милой Ольгою своей,
    Владимир не имеет силы
    Вчерашний день напомнить ей;
    Он мыслит: "Буду ей спаситель.
    Не потерплю, чтоб развратитель
    Огнем и вздохов и похвал
    Младое сердце искушал;
    Чтоб червь презренный, ядовитый
    Точил лилеи стебелек;
    Чтобы двухутренний цветок
    Увял еще полураскрытый".
    Все это значило, друзья:
    С приятелем стреляюсь я.

    XVIII

    Когда б он знал, какая рана
    Моей Татьяны сердце жгла!
    Когда бы ведала Татьяна,
    Когда бы знать она могла,
    Что завтра Ленский и Евгений
    Заспорят о могильной сени;
    Ах, может быть, ее любовь
    Друзей соединила б вновь!
    Но этой страсти и случайно
    Еще никто не открывал.
    Онегин обо всем молчал;
    Татьяна изнывала тайно;
    Одна бы няня знать могла,
    Да недогадлива была.

    XIX

    Весь вечер Ленский был рассеян,
    То молчалив, то весел вновь;
    Но тот, кто музою взлелеян,
    Всегда таков: нахмуря бровь,
    Садился он за клавикорды
    И брал на них одни аккорды,
    То, к Ольге взоры устремив,
    Шептал: не правда ль? я счастлив.
    Но поздно; время ехать. Сжалось
    В нем сердце, полное тоской;
    Прощаясь с девой молодой,
    Оно как будто разрывалось.
    Она глядит ему в лицо.
    "Что с вами?" - Так. - И на крыльцо.

    XX

    Домой приехав, пистолеты
    Он осмотрел, потом вложил
    Опять их в ящик и, раздетый,
    При свечке, Шиллера открыл;
    Но мысль одна его объемлет;
    В нем сердце грустное не дремлет:
    С неизъяснимою красой
    Он видит Ольгу пред собой.
    Владимир книгу закрывает,
    Берет перо; его стихи,
    Полны любовной чепухи,
    Звучат и льются. Их читает
    Он вслух, в лирическом жару,
    Как Дельвиг пьяный на пиру.

    XXI

    Стихи на случай сохранились;
    Я их имею; вот они:
    "Куда, куда вы удалились,
    Весны моей златые дни?
    Что день грядущий мне готовит?
    Его мой взор напрасно ловит,
    В глубокой мгле таится он.
    Нет нужды; прав судьбы закон.
    Паду ли я, стрелой пронзенный,
    Иль мимо пролетит она,
    Все благо: бдения и сна
    Приходит час определенный;
    Благословен и день забот,
    Благословен и тьмы приход!

    XXII

    Блеснет заутра луч денницы
    И заиграет яркий день;
    А я, быть может, я гробницы
    Сойду в таинственную сень,
    И память юного поэта
    Поглотит медленная Лета,
    Забудет мир меня; но ты
    Придешь ли, дева красоты,
    Слезу пролить над ранней урной
    И думать: он меня любил,
    Он мне единой посвятил
    Рассвет печальный жизни бурной!..
    Сердечный друг, желанный друг,
    Приди, приди: я твой супруг!.."

    XXIII

    Так он писал темно и вяло
    (Что романтизмом мы зовем,
    Хоть романтизма тут нимало
    Не вижу я; да что нам в том?)
    И наконец перед зарею,
    Склонясь усталой головою,
    На модном слове идеал
    Тихонько Ленский задремал;
    Но только сонным обаяньем
    Он позабылся, уж сосед
    В безмолвный входит кабинет
    И будит Ленского воззваньем:
    "Пора вставать: седьмой уж час.
    Онегин верно ждет уж нас".

    XXIV

    Но ошибался он: Евгений
    Спал в это время мертвым сном.
    Уже редеют ночи тени
    И встречен Веспер петухом;
    Онегин спит себе глубоко.
    Уж солнце катится высоко,
    И перелетная метель
    Блестит и вьется; но постель
    Еще Евгений не покинул,
    Еще над ним летает сон.
    Вот наконец проснулся он
    И полы завеса раздвинул;
    Глядит - и видит, что пора
    Давно уж ехать со двора.

    XXV

    Он поскорей звонит. Вбегает
    К нему слуга француз Гильо,
    Халат и туфли предлагает
    И подает ему белье.
    Спешит Онегин одеваться,
    Слуге велит приготовляться
    С ним вместе ехать и с собой
    Взять также ящик боевой.
    Готовы санки беговые.
    Он сел, на мельницу летит.
    Примчались. Он слуге велит
    Лепажа {39} стволы роковые
    Нести за ним, а лошадям
    Отъехать в поле к двум дубкам.

    XXVI

    Опершись на плотину, Ленский
    Давно нетерпеливо ждал;
    Меж тем, механик деревенский,
    Зарецкий жернов осуждал.
    Идет Онегин с извиненьем.
    "Но где же, - молвил с изумленьем
    Зарецкий, - где ваш секундант?"
    В дуэлях классик и педант,
    Любил методу он из чувства,
    И человека растянуть
    Он позволял не как-нибудь,
    Но в строгих правилах искусства,
    По всем преданьям старины
    (Что похвалить мы в нем должны).

    XXVII

    "Мой секундант? - сказал Евгений, -
    Вот он: мой друг, monsieur Guillot.
    Я не предвижу возражений
    На представление мое:
    Хоть человек он неизвестный,
    Но уж конечно малый честный".
    Зарецкий губу закусил.
    Онегин Ленского спросил:
    "Что ж, начинать?" - Начнем, пожалуй, -
    Сказал Владимир. И пошли
    За мельницу. Пока вдали
    Зарецкий наш и честный малый
    Вступили в важный договор,
    Враги стоят, потупя взор.

    XXVIII

    Враги! Давно ли друг от друга
    Их жажда крови отвела?
    Давно ль они часы досуга,
    Трапезу, мысли и дела
    Делили дружно? Ныне злобно,
    Врагам наследственным подобно,
    Как в страшном, непонятном сне,
    Они друг другу в тишине
    Готовят гибель хладнокровно...
    Не засмеяться ль им, пока
    Не обагрилась их рука,
    Не разойтиться ль полюбовно?..
    Но дико светская вражда
    Боится ложного стыда.

    XXIX

    Вот пистолеты уж блеснули,
    Гремит о шомпол молоток.
    В граненый ствол уходят пули,
    И щелкнул в первый раз курок.
    Вот порох струйкой сероватой
    На полку сыплется. Зубчатый,
    Надежно ввинченный кремень
    Взведен еще. За ближний пень
    Становится Гильо смущенный.
    Плащи бросают два врага.
    Зарецкий тридцать два шага
    Отмерил с точностью отменной,
    Друзей развел по крайний след,
    И каждый взял свой пистолет.

    XXX

    "Теперь сходитесь".
     Хладнокровно,
    Еще не целя, два врага
    Походкой твердой, тихо, ровно
    Четыре перешли шага,
    Четыре смертные ступени.
    Свой пистолет тогда Евгений,
    Не преставая наступать,
    Стал первый тихо подымать.
    Вот пять шагов еще ступили,
    И Ленский, жмуря левый глаз,
    Стал также целить - но как раз
    Онегин выстрелил... Пробили
    Часы урочные: поэт
    Роняет молча пистолет,

    XXXI

    На грудь кладет тихонько руку
    И падает. Туманный взор
    Изображает смерть, не муку.
    Так медленно по скату гор,
    На солнце искрами блистая,
    Спадает глыба снеговая.
    Мгновенным холодом облит,
    Онегин к юноше спешит,
    Глядит, зовет его ... напрасно:
    Его уж нет. Младой певец
    Нашел безвременный конец!
    Дохнула буря, цвет прекрасный
    Увял на утренней заре,
    Потух огонь на алтаре!..

    XXXII

    Недвижим он лежал, и странен
    Был томный мир его чела.
    Под грудь он был навылет ранен;
    Дымясь из раны кровь текла.
    Тому назад одно мгновенье
    В сем сердце билось вдохновенье,
    Вражда, надежда и любовь,
    Играла жизнь, кипела кровь, -
    Теперь, как в доме опустелом,
    Все в нем и тихо и темно;
    Замолкло навсегда оно.
    Закрыты ставни, окны мелом
    Забелены. Хозяйки нет.
    А где, бог весть. Пропал и след.

    XXXIII

    Приятно дерзкой эпиграммой
    Взбесить оплошного врага;
    Приятно зреть, как он, упрямо
    Склонив бодливые рога,
    Невольно в зеркало глядится
    И узнавать себя стыдится;
    Приятней, если он, друзья,
    Завоет сдуру: это я!
    Еще приятнее в молчанье
    Ему готовить честный гроб
    И тихо целить в бледный лоб
    На благородном расстоянье;
    Но отослать его к отцам
    Едва ль приятно будет вам.

    XXXIV

    Что ж, если вашим пистолетом
    Сражен приятель молодой,
    Нескромным взглядом, иль ответом,
    Или безделицей иной
    Вас оскорбивший за бутылкой,
    Иль даже сам в досаде пылкой
    Вас гордо вызвавший на бой,
    Скажите: вашею душой
    Какое чувство овладеет,
    Когда недвижим, на земле
    Пред вами с смертью на челе,
    Он постепенно костенеет,
    Когда он глух и молчалив
    На ваш отчаянный призыв?

    XXXV

    В тоске сердечных угрызений,
    Рукою стиснув пистолет,
    Глядит на Ленского Евгений.
    "Ну, что ж? убит", - решил сосед.
    Убит!.. Сим страшным восклицаньем
    Сражен, Онегин с содроганьем
    Отходит и людей зовет.
    Зарецкий бережно кладет
    На сани труп оледенелый;
    Домой везет он страшный клад.
    Почуя мертвого, храпят
    И бьются кони, пеной белой
    Стальные мочат удила,
    И полетели как стрела.

    XXXVI

    Друзья мои, вам жаль поэта:
    Во цвете радостных надежд,
    Их не свершив еще для света,
    Чуть из младенческих одежд,
    Увял! Где жаркое волненье,
    Где благородное стремленье
    И чувств и мыслей молодых,
    Высоких, нежных, удалых?
    Где бурные любви желанья,
    И жажда знаний и труда,
    И страх порока и стыда,
    И вы, заветные мечтанья,
    Вы, призрак жизни неземной,
    Вы, сны поэзии святой!

    XXXVII

    Быть может, он для блага мира
    Иль хоть для славы был рожден;
    Его умолкнувшая лира
    Гремучий, непрерывный звон
    В веках поднять могла. Поэта,
    Быть может, на ступенях света
    Ждала высокая ступень.
    Его страдальческая тень,
    Быть может, унесла с собою
    Святую тайну, и для нас
    Погиб животворящий глас,
    И за могильною чертою
    К ней не домчится гимн времен,
    Благословение племен.

    XXXVIII. XXXIX

    А может быть и то: поэта
    Обыкновенный ждал удел.
    Прошли бы юношества лета:
    В нем пыл души бы охладел.
    Во многом он бы изменился,
    Расстался б с музами, женился,
    В деревне, счастлив и рогат,
    Носил бы стеганый халат;
    Узнал бы жизнь на самом деле,
    Подагру б в сорок лет имел,
    Пил, ел, скучал, толстел, хирел,
    И наконец в своей постеле
    Скончался б посреди детей,
    Плаксивых баб и лекарей.
    XL
    Но что бы ни было, читатель,
    Увы, любовник молодой,
    Поэт, задумчивый мечтатель,
    Убит приятельской рукой!
    Есть место: влево от селенья,
    Где жил питомец вдохновенья,
    Две сосны корнями срослись;
    Под ними струйки извились
    Ручья соседственной долины.
    Там пахарь любит отдыхать,
    И жницы в волны погружать
    Приходят звонкие кувшины;
    Там у ручья в тени густой
    Поставлен памятник простой.

    XLI

    Под ним (как начинает капать
    Весенний дождь на злак полей)
    Пастух, плетя свой пестрый лапоть,
    Поет про волжских рыбарей;
    И горожанка молодая,
    В деревне лето провождая,
    Когда стремглав верхом она
    Несется по полям одна,
    Коня пред ним остановляет,
    Ремянный повод натянув,
    И, флер от шляпы отвернув,
    Глазами беглыми читает
    Простую надпись - и слеза
    Туманит нежные глаза.

    XLII

    И шагом едет в чистом поле,
    В мечтанья погрузясь, она;
    Душа в ней долго поневоле
    Судьбою Ленского полна;
    И мыслит: "Что-то с Ольгой стало?
    В ней сердце долго ли страдало,
    Иль скоро слез прошла пора?
    И где теперь ее сестра?
    И где ж беглец людей и света,
    Красавиц модных модный враг,
    Где этот пасмурный чудак,
    Убийца юного поэта?"
    Со временем отчет я вам
    Подробно обо всем отдам,

    XLIII

    Но не теперь. Хоть я сердечно
    Люблю героя моего,
    Хоть возвращусь к нему, конечно,
    Но мне теперь не до него.
    Лета к суровой прозе клонят,
    Лета шалунью рифму гонят,
    И я - со вздохом признаюсь -
    За ней ленивей волочусь.
    Перу старинной нет охоты
    Марать летучие листы;
    Другие, хладные мечты,
    Другие, строгие заботы
    И в шуме света и в тиши
    Тревожат сон моей души.

    XLIV

    Познал я глас иных желаний,
    Познал я новую печаль;
    Для первых нет мне упований,
    А старой мне печали жаль.
    Мечты, мечты! где ваша сладость?
    Где, вечная к ней рифма, младость?
    Ужель и вправду наконец
    Увял, увял ее венец?
    Ужель и впрям и в самом деле
    Без элегических затей
    Весна моих промчалась дней
    (Что я шутя твердил доселе)?
    И ей ужель возврата нет?
    Ужель мне скоро тридцать лет?

    XLV

    Так, полдень мой настал, и нужно
    Мне в том сознаться, вижу я.
    Но так и быть: простимся дружно,
    О юность легкая моя!
    Благодарю за наслажденья,
    За грусть, за милые мученья,
    За шум, за бури, за пиры,
    За все, за все твои дары;
    Благодарю тебя. Тобою,
    Среди тревог и в тишине,
    Я насладился... и вполне;
    Довольно! С ясною душою
    Пускаюсь ныне в новый путь
    От жизни прошлой отдохнуть.

    XLVI

    Дай оглянусь. Простите ж, сени,
    Где дни мои текли в глуши,
    Исполнены страстей и лени
    И снов задумчивой души.
    А ты, младое вдохновенье,
    Волнуй мое воображенье,
    Дремоту сердца оживляй,
    В мой угол чаще прилетай,
    Не дай остыть душе поэта,
    Ожесточиться, очерстветь,
    И наконец окаменеть
    В мертвящем упоенье света,
    В сем омуте, где с вами я
    Купаюсь, милые друзья! {40}

    ГЛАВА СЕДЬМАЯ

    Москва, России дочь любима,
    Где равную тебе сыскать?

    Дмитриев.

    Как не любить родной Москвы?

    Баратынский.

    Гоненье на Москву! что значит видеть свет!
    Где ж лучше?
     Где нас нет.

    Грибоедов.

    I

    Гонимы вешними лучами,
    С окрестных гор уже снега
    Сбежали мутными ручьями
    На потопленные луга.
    Улыбкой ясною природа
    Сквозь сон встречает утро года;
    Синея блещут небеса.
    Еще прозрачные, леса
    Как будто пухом зеленеют.
    Пчела за данью полевой
    Летит из кельи восковой.
    Долины сохнут и пестреют;
    Стада шумят, и соловей
    Уж пел в безмолвии ночей.

    II

    Как грустно мне твое явленье,
    Весна, весна! пора любви!
    Какое томное волненье
    В моей душе, в моей крови!
    С каким тяжелым умиленьем
    Я наслаждаюсь дуновеньем
    В лицо мне веющей весны
    На лоне сельской тишины!
    Или мне чуждо наслажденье,
    И все, что радует, живит,
    Все, что ликует и блестит
    Наводит скуку и томленье
    На душу мертвую давно
    И все ей кажется темно?

    III

    Или, не радуясь возврату
    Погибших осенью листов,
    Мы помним горькую утрату,
    Внимая новый шум лесов;
    Или с природой оживленной
    Сближаем думою смущенной
    Мы увяданье наших лет,
    Которым возрожденья нет?
    Быть может, в мысли нам приходит
    Средь поэтического сна
    Иная, старая весна
    И в трепет сердце нам приводит
    Мечтой о дальной стороне,
    О чудной ночи, о луне...

    IV

    Вот время: добрые ленивцы,
    Эпикурейцы-мудрецы,
    Вы, равнодушные счастливцы,
    Вы, школы Левшина {41} птенцы,
    Вы, деревенские Приамы,
    И вы, чувствительные дамы,
    Весна в деревню вас зовет,
    Пора тепла, цветов, работ,
    Пора гуляний вдохновенных
    И соблазнительных ночей.
    В поля, друзья! скорей, скорей,
    В каретах, тяжко нагруженных,
    На долгих иль на почтовых
    Тянитесь из застав градских.

    V

    И вы, читатель благосклонный,
    В своей коляске выписной
    Оставьте град неугомонный,
    Где веселились вы зимой;
    С моею музой своенравной
    Пойдемте слушать шум дубравный
    Над безыменною рекой
    В деревне, где Евгений мой,
    Отшельник праздный и унылый,
    Еще недавно жил зимой
    В соседстве Тани молодой,
    Моей мечтательницы милой,
    Но где его теперь уж нет...
    Где грустный он оставил след.

    VI

    Меж гор, лежащих полукругом,
    Пойдем туда, где ручеек,
    Виясь, бежит зеленым лугом
    К реке сквозь липовый лесок.
    Там соловей, весны любовник,
    Всю ночь поет; цветет шиповник,
    И слышен говор ключевой, -
    Там виден камень гробовой
    В тени двух сосен устарелых.
    Пришельцу надпись говорит:
    "Владимир Ленский здесь лежит,
    Погибший рано смертью смелых,
    В такой-то год, таких-то лет.
    Покойся, юноша-поэт!"

    VII

    На ветви сосны преклоненной,
    Бывало, ранний ветерок
    Над этой урною смиренной
    Качал таинственный венок.
    Бывало, в поздние досуги
    Сюда ходили две подруги,
    И на могиле при луне,
    Обнявшись, плакали оне.
    Но ныне... памятник унылый
    Забыт. К нему привычный след
    Заглох. Венка на ветви нет;
    Один, под ним, седой и хилый
    Пастух по-прежнему поет
    И обувь бедную плетет.

    VIII. IX. X

    Мой бедный Ленский! изнывая,
    Не долго плакала она.
    Увы! невеста молодая
    Своей печали неверна.
    Другой увлек ее вниманье,
    Другой успел ее страданье
    Любовной лестью усыпить,
    Улан умел ее пленить,
    Улан любим ее душою...
    И вот уж с ним пред алтарем
    Она стыдливо под венцом
    Стоит с поникшей головою,
    С огнем в потупленных очах,
    С улыбкой легкой на устах.

    XI

    Мой бедный Ленский! за могилой
    В пределах вечности глухой
    Смутился ли, певец унылый,
    Измены вестью роковой,
    Или над Летой усыпленный
    Поэт, бесчувствием блаженный,
    Уж не смущается ничем,
    И мир ему закрыт и нем?..
    Так! равнодушное забвенье
    За гробом ожидает нас.
    Врагов, друзей, любовниц глас
    Вдруг молкнет. Про одно именье
    Наследников сердитый хор
    Заводит непристойный спор.

    XII

    И скоро звонкий голос Оли
    В семействе Лариных умолк.
    Улан, своей невольник доли,
    Был должен ехать с нею в полк.
    Слезами горько обливаясь,
    Старушка, с дочерью прощаясь,
    Казалось, чуть жива была,
    Но Таня плакать не могла;
    Лишь смертной бледностью покрылось
    Ее печальное лицо.
    Когда все вышли на крыльцо,
    И все, прощаясь, суетилось
    Вокруг кареты молодых,
    Татьяна проводила их.

    XIII

    И долго, будто сквозь тумана,
    Она глядела им вослед...
    И вот одна, одна Татьяна!
    Увы! подруга стольких лет,
    Ее голубка молодая,
    Ее наперсница родная,
    Судьбою вдаль занесена,
    С ней навсегда разлучена.
    Как тень она без цели бродит,
    То смотрит в опустелый сад...
    Нигде, ни в чем ей нет отрад,
    И облегченья не находит
    Она подавленным слезам,
    И сердце рвется пополам.

    XIV

    И в одиночестве жестоком
    Сильнее страсть ее горит,
    И об Онегине далеком
    Ей сердце громче говорит.
    Она его не будет видеть;
    Она должна в нем ненавидеть
    Убийцу брата своего;
    Поэт погиб... но уж его
    Никто не помнит, уж другому
    Его невеста отдалась.
    Поэта память пронеслась
    Как дым по небу голубому,
    О нем два сердца, может быть,
    Еще грустят... На что грустить?..

    XV

    Был вечер. Небо меркло. Воды
    Струились тихо. Жук жужжал.
    Уж расходились хороводы;
    Уж за рекой, дымясь, пылал
    Огонь рыбачий. В поле чистом,
    Луны при свете серебристом,
    В свои мечты погружена,
    Татьяна долго шла одна.
    Шла, шла. И вдруг перед собою
    С холма господский видит дом,
    Селенье, рощу под холмом
    И сад над светлою рекою.
    Она глядит - и сердце в ней
    Забилось чаще и сильней.

    XVI

    Ее сомнения смущают:
    "Пойду ль вперед, пойду ль назад?..
    Его здесь нет. Меня не знают...
    Взгляну на дом, на этот сад".
    И вот с холма Татьяна сходит,
    Едва дыша; кругом обводит
    Недоуменья полный взор...
    И входит на пустынный двор.
    К ней, лая, кинулись собаки.
    На крик испуганный ея
    Ребят дворовая семья
    Сбежалась шумно. Не без драки
    Мальчишки разогнали псов,
    Взяв барышню под свой покров.

    XVII

    "Увидеть барской дом нельзя ли?" -
    Спросила Таня. Поскорей
    К Анисье дети побежали
    У ней ключи взять от сеней;
    Анисья тотчас к ней явилась,
    И дверь пред ними отворилась,
    И Таня входит в дом пустой,
    Где жил недавно наш герой.
    Она глядит: забытый в зале
    Кий на бильярде отдыхал,
    На смятом канапе лежал
    Манежный хлыстик. Таня дале;
    Старушка ей: "А вот камин;
    Здесь барин сиживал один.

    XVIII

    Здесь с ним обедывал зимою
    Покойный Ленский, наш сосед.
    Сюда пожалуйте, за мною.
    Вот это барский кабинет;
    Здесь почивал он, кофей кушал,
    Приказчика доклады слушал
    И книжку поутру читал...
    И старый барин здесь живал;
    Со мной, бывало, в воскресенье,
    Здесь под окном, надев очки,
    Играть изволил в дурачки.
    Дай бог душе его спасенье,
    А косточкам его покой
    В могиле, в мать-земле сырой!"

    XIX

    Татьяна взором умиленным
    Вокруг себя на все глядит,
    И все ей кажется бесценным,
    Все душу томную живит
    Полумучительной отрадой:
    И стол с померкшею лампадой,
    И груда книг, и под окном
    Кровать, покрытая ковром,
    И вид в окно сквозь сумрак лунный,
    И этот бледный полусвет,
    И лорда Байрона портрет,
    И столбик с куклою чугунной
    Под шляпой с пасмурным челом,
    С руками, сжатыми крестом.

    XX

    Татьяна долго в келье модной
    Как очарована стоит.
    Но поздно. Ветер встал холодный.
    Темно в долине. Роща спит
    Над отуманенной рекою;
    Луна сокрылась за горою,
    И пилигримке молодой
    Пора, давно пора домой.
    И Таня, скрыв свое волненье,
    Не без того, чтоб не вздохнуть,
    Пускается в обратный путь.
    Но прежде просит позволенья
    Пустынный замок навещать,
    Чтоб книжки здесь одной читать.

    XXI

    Татьяна с ключницей простилась
    За воротами. Через день
    Уж утром рано вновь явилась
    Она в оставленную сень.
    И в молчаливом кабинете,
    Забыв на время все на свете,
    Осталась наконец одна,
    И долго плакала она.
    Потом за книги принялася.
    Сперва ей было не до них,
    Но показался выбор их
    Ей странен. Чтенью предалася
    Татьяна жадною душой;
    И ей открылся мир иной.

    XXII

    Хотя мы знаем, что Евгений
    Издавна чтенье разлюбил,
    Однако ж несколько творений
    Он из опалы исключил:
    Певца Гяура и Жуана
    Да с ним еще два-три романа,
    В которых отразился век
    И современный человек
    Изображен довольно верно
    С его безнравственной душой,
    Себялюбивой и сухой,
    Мечтанью преданной безмерно,
    С его озлобленным умом,
    Кипящим в действии пустом.

    XXIII

    Хранили многие страницы
    Отметку резкую ногтей;
    Глаза внимательной девицы
    Устремлены на них живей.
    Татьяна видит с трепетаньем,
    Какою мыслью, замечаньем
    Бывал Онегин поражен,
    В чем молча соглашался он.
    На их полях она встречает
    Черты его карандаша.
    Везде Онегина душа
    Себя невольно выражает
    То кратким словом, то крестом,
    То вопросительным крючком.

    XXIV

    И начинает понемногу
    Моя Татьяна понимать
    Теперь яснее - слава богу -
    Того, по ком она вздыхать
    Осуждена судьбою властной:
    Чудак печальный и опасный,
    Созданье ада иль небес,
    Сей ангел, сей надменный бес,
    Что ж он? Ужели подражанье,
    Ничтожный призрак, иль еще
    Москвич в Гарольдовом плаще,
    Чужих причуд истолкованье,
    Слов модных полный лексикон?..
    Уж не пародия ли он?

    XXV

    Ужель загадку разрешила?
    Ужели слово найдено?
    Часы бегут; она забыла,
    Что дома ждут ее давно,
    Где собралися два соседа
    И где об ней идет беседа.
    - Как быть? Татьяна не дитя, -
    Старушка молвила кряхтя. -
    Ведь Оленька ее моложе.
    Пристроить девушку, ей-ей,
    Пора; а что мне делать с ней?
    Всем наотрез одно и то же:
    Нейду. И все грустит она,
    Да бродит по лесам одна.

    XXVI

    "Не влюблена ль она?" - В кого же?
    Буянов сватался: отказ.
    Ивану Петушкову - тоже.
    Гусар Пыхтин гостил у нас;
    Уж как он Танею прельщался,
    Как мелким бесом рассыпался!
    Я думала: пойдет авось;
    Куда! и снова дело врозь. -
    "Что ж, матушка? за чем же стало?
    В Москву, на ярманку невест!
    Там, слышно, много праздных мест".
    - Ох, мой отец! доходу мало. -
    "Довольно для одной зимы,
    Не то уж дам хоть я взаймы".

    XXVII

    Старушка очень полюбила
    Совет разумный и благой;
    Сочлась - и тут же положила
    В Москву отправиться зимой.
    И Таня слышит новость эту.
    На суд взыскательному свету
    Представить ясные черты
    Провинциальной простоты,
    И запоздалые наряды,
    И запоздалый склад речей;
    Московских франтов и цирцей
    Привлечь насмешливые взгляды!..
    О страх! нет, лучше и верней
    В глуши лесов остаться ей.

    XXVIII

    Вставая с первыми лучами,
    Теперь она в поля спешит
    И, умиленными очами
    Их озирая, говорит:
    "Простите, мирные долины,
    И вы, знакомых гор вершины,
    И вы, знакомые леса;
    Прости, небесная краса,
    Прости, веселая природа;
    Меняю милый, тихий свет
    На шум блистательных сует...
    Прости ж и ты, моя свобода!
    Куда, зачем стремлюся я?
    Что мне сулит судьба моя?"

    XXIX

    Ее прогулки длятся доле.
    Теперь то холмик, то ручей
    Остановляют поневоле
    Татьяну прелестью своей.
    Она, как с давними друзьями,
    С своими рощами, лугами
    Еще беседовать спешит.
    Но лето быстрое летит.
    Настала осень золотая.
    Природа трепетна, бледна,
    Как жертва, пышно убрана...
    Вот север, тучи нагоняя,
    Дохнул, завыл - и вот сама
    Идет волшебница зима.

    XXX

    Пришла, рассыпалась; клоками
    Повисла на суках дубов;
    Легла волнистыми коврами
    Среди полей, вокруг холмов;
    Брега с недвижною рекою
    Сравняла пухлой пеленою;
    Блеснул мороз. И рады мы
    Проказам матушки зимы.
    Не радо ей лишь сердце Тани.
    Нейдет она зиму встречать,
    Морозной пылью подышать
    И первым снегом с кровли бани
    Умыть лицо, плеча и грудь:
    Татьяне страшен зимний путь.

    XXXI

    Отъезда день давно просрочен,
    Проходит и последний срок.
    Осмотрен, вновь обит, упрочен
    Забвенью брошенный возок.
    Обоз обычный, три кибитки
    Везут домашние пожитки,
    Кастрюльки, стулья, сундуки,
    Варенье в банках, тюфяки,
    Перины, клетки с петухами,
    Горшки, тазы et cetera,
    Ну, много всякого добра.
    И вот в избе между слугами
    Поднялся шум, прощальный плач:
    Ведут на двор осьмнадцать кляч,

    XXXII

    В возок боярский их впрягают,
    Готовят завтрак повара,
    Горой кибитки нагружают,
    Бранятся бабы, кучера.
    На кляче тощей и косматой
    Сидит форейтор бородатый,
    Сбежалась челядь у ворот
    Прощаться с барами. И вот
    Уселись, и возок почтенный,
    Скользя, ползет за ворота.
    "Простите, мирные места!
    Прости, приют уединенный!
    Увижу ль вас?.." И слез ручей
    У Тани льется из очей.

    XXXIII

    Когда благому просвещенью
    Отдвинем более границ,
    Современем (по расчисленью
    Философических таблиц,
    Лет чрез пятьсот) дороги, верно,
    У нас изменятся безмерно:
    Шоссе Россию здесь и тут,
    Соединив, пересекут.
    Мосты чугунные чрез воды
    Шагнут широкою дугой,
    Раздвинем горы, под водой
    Пророем дерзостные своды,
    И заведет крещеный мир
    На каждой станции трактир.

    XXXIV

    Теперь у нас дороги плохи {42},
    Мосты забытые гниют,
    На станциях клопы да блохи
    Заснуть минуты не дают;
    Трактиров нет. В избе холодной
    Высокопарный, но голодный
    Для виду прейскурант висит
    И тщетный дразнит аппетит,
    Меж тем как сельские циклопы
    Перед медлительным огнем
    Российским лечат молотком
    Изделье легкое Европы,
    Благословляя колеи
    И рвы отеческой земли.

    XXXV

    Зато зимы порой холодной
    Езда приятна и легка.
    Как стих без мысли в песне модной,
    Дорога зимняя гладка.
    Автомедоны наши бойки,
    Неутомимы наши тройки,
    И версты, теша праздный взор,
    В глазах мелькают, как забор {43}.
    К несчастью, Ларина тащилась,
    Боясь прогонов дорогих,
    Не на почтовых, на своих,
    И наша дева насладилась
    Дорожной скукою вполне:
    Семь суток ехали оне.

    XXXVI

    Но вот уж близко. Перед ними
    Уж белокаменной Москвы
    Как жар, крестами золотыми
    Горят старинные главы.
    Ах, братцы! как я был доволен,
    Когда церквей и колоколен,
    Садов, чертогов полукруг
    Открылся предо мною вдруг!
    Как часто в горестной разлуке,
    В моей блуждающей судьбе,
    Москва, я думал о тебе!
    Москва... как много в этом звуке
    Для сердца русского слилось!
    Как много в нем отозвалось!

    XXXVII

    Вот, окружен своей дубравой,
    Петровский замок. Мрачно он
    Недавнею гордится славой.
    Напрасно ждал Наполеон,
    Последним счастьем упоенный,
    Москвы коленопреклоненной
    С ключами старого Кремля:
    Нет, не пошла Москва моя
    К нему с повинной головою.
    Не праздник, не приемный дар,
    Она готовила пожар
    Нетерпеливому герою.
    Отселе, в думу погружен,
    Глядел на грозный пламень он.

    XXXVIII

    Прощай, свидетель падшей славы,
    Петровский замок. Ну! не стой,
    Пошел! Уже столпы заставы
    Белеют: вот уж по Тверской
    Возок несется чрез ухабы.
    Мелькают мимо будки, бабы,
    Мальчишки, лавки, фонари,
    Дворцы, сады, монастыри,
    Бухарцы, сани, огороды,
    Купцы, лачужки, мужики,
    Бульвары, башни, казаки,
    Аптеки, магазины моды,
    Балконы, львы на воротах
    И стаи галок на крестах.

    XXXIX. ХL

    В сей утомительной прогулке
    Проходит час-другой, и вот
    У Харитонья в переулке
    Возок пред домом у ворот
    Остановился. К старой тетке,
    Четвертый год больной в чахотке,
    Они приехали теперь.
    Им настежь отворяет дверь,
    В очках, в изорванном кафтане,
    С чулком в руке, седой калмык.
    Встречает их в гостиной крик
    Княжны, простертой на диване.
    Старушки с плачем обнялись,
    И восклицанья полились.

    ХLI

    - Княжна, mon аngе! -
     "Раchеttе!" - Алина! -
    "Кто б мог подумать? Как давно!
    Надолго ль? Милая! Кузина!
    Садись - как это мудрено!
    Ей-богу, сцена из романа..."
    - А это дочь моя, Татьяна. -
    "Ах, Таня! подойди ко мне -
    Как будто брежу я во сне...
    Кузина, помнишь Грандисона?"
    - Как, Грандисон?.. а, Грандисон!
    Да, помню, помню. Где же он? -
    "В Москве, живет у Симеона;
    Меня в сочельник навестил;
    Недавно сына он женил.

    ХLII

    А тот... но после все расскажем,
    Не правда ль? Всей ее родне
    Мы Таню завтра же покажем.
    Жаль, разъезжать нет мочи мне;
    Едва, едва таскаю ноги.
    Но вы замучены с дороги;
    Пойдемте вместе отдохнуть...
    Ох, силы нет... устала грудь...
    Мне тяжела теперь и радость,
    Не только грусть... душа моя,
    Уж никуда не годна я...
    Под старость жизнь такая гадость..."
    И тут, совсем утомлена,
    В слезах раскашлялась она.

    XLIII

    Больной и ласки и веселье
    Татьяну трогают; но ей
    Нехорошо на новоселье,
    Привыкшей к горнице своей.
    Под занавескою шелковой
    Не спится ей в постеле новой,
    И ранний звон колоколов,
    Предтеча утренних трудов,
    Ее с постели подымает.
    Садится Таня у окна.
    Редеет сумрак; но она
    Своих полей не различает:
    Пред нею незнакомый двор,
    Конюшня, кухня и забор.

    XLIV

    И вот: по родственным обедам
    Развозят Таню каждый день
    Представить бабушкам и дедам
    Ее рассеянную лень.
    Родне, прибывшей издалеча,
    Повсюду ласковая встреча,
    И восклицанья, и хлеб-соль.
    "Как Таня выросла! Давно ль
    Я, кажется, тебя крестила?
    А я так на руки брала!
    А я так за уши драла!
    А я так пряником кормила!"
    И хором бабушки твердят:
    "Как наши годы-то летят!"

    XLV

    Но в них не видно перемены;
    Все в них на старый образец:
    У тетушки княжны Елены
    Все тот же тюлевый чепец;
    Все белится Лукерья Львовна,
    Все то же лжет Любовь Петровна,
    Иван Петрович так же глуп,
    Семен Петрович так же скуп,
    У Пелагеи Николавны
    Все тот же друг мосье Финмуш,
    И тот же шпиц, и тот же муж;
    А он, все клуба член исправный,
    Все так же смирен, так же глух
    И так же ест и пьет за двух.

    XLVI

    Их дочки Таню обнимают.
    Младые грации Москвы
    Сначала молча озирают
    Татьяну с ног до головы;
    Ее находят что-то странной,
    Провинциальной и жеманной,
    И что-то бледной и худой,
    А впрочем очень недурной;
    Потом, покорствуя природе,
    Дружатся с ней, к себе ведут,
    Целуют, нежно руки жмут,
    Взбивают кудри ей по моде
    И поверяют нараспев
    Сердечны тайны, тайны дев,

    XLVII

    Чужие и свои победы,
    Надежды, шалости, мечты.
    Текут невинные беседы
    С прикрасой легкой клеветы.
    Потом, в отплату лепетанья,
    Ее сердечного признанья
    Умильно требуют оне.
    Но Таня, точно как во сне,
    Их речи слышит без участья,
    Не понимает ничего,
    И тайну сердца своего,
    Заветный клад и слез и счастья,
    Хранит безмолвно между тем
    И им не делится ни с кем.

    XLVIII

    Татьяна вслушаться желает
    В беседы, в общий разговор;
    Но всех в гостиной занимает
    Такой бессвязный, пошлый вздор;
    Все в них так бледно, равнодушно;
    Они клевещут даже скучно;
    В бесплодной сухости речей,
    Расспросов, сплетен и вестей
    Не вспыхнет мысли в целы сутки,
    Хоть невзначай, хоть наобум;
    Не улыбнется томный ум,
    Не дрогнет сердце, хоть для шутки.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ]

/ Полные произведения / Пушкин А.С. / Евгений Онегин


Смотрите также по произведению "Евгений Онегин":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis