Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Булгаков М.А. / Белая гвардия

Белая гвардия [14/17]

  Скачать полное произведение

    - Дорогая вещь, шевиот... - гнусаво сказал он, присел в синее кресло и стал натягивать. Волк сменил грязную гимнастерку на серый пиджак Василисы, причем вернул Василисе какие-то бумажки со словами: "Якись бумажки, берите, пане, може, нужные". - Со стола взял стеклянные часы в виде глобуса, в котором жирно и черно красовались римские цифры.
     Волк натянул шинель, и под шинелью было слышно, как ходили и тикали часы.
     - Часы нужная вещь. Без часов - як без рук, - говорил изуродованному волк, все более смягчаясь по отношению к Василисе, - ночью глянуть сколько времени - незаменимая вещь.
     Затем все тронулись и пошли обратно через гостиную в кабинет. Василиса и Ванда рядом молча шли позади. В кабинете волк, кося глазами, о чем-то задумался, потом сказал Василисе:
     - Вы, пане, дайте нам расписку... (Какая-то дума беспокоила его, он хмурил лоб гармоникой.)
     - Как? - шепнул Василиса.
     - Расписку, що вы нам вещи выдалы, - пояснил волк, глядя в землю.
     Василиса изменился в лице, его щеки порозовели.
     - Но как же... Я же... (Он хотел крикнуть: "Как, я же еще и расписку?!" - но у него не вышли эти слова, а вышли другие.) вы... вам надлежит расписаться, так сказать...
     - Ой, убить тебе треба, як собаку. У-у, кровопийца... Знаю я, что ты думаешь. Знаю. Ты, як бы твоя власть была, изничтожил бы нас, як насекомых. У-у, вижу я, добром с тобой не сговоришь. Хлопцы, ставь его к стенке. У, як вдарю...
     Он рассердился и нервно притиснул Василису к стене, ухватив его рукой за горло, отчего Василиса мгновенно стал красным.
     - Ай! - в ужасе вскрикнула Ванда и ухватила за руку волка, - что вы. Помилуйте... Вася, напиши, напиши...
     Волк выпустил инженерово горло, и с хрустом в сторону отскочил, как на пружине, воротничок. Василиса и сам не заметил, как оказался сидящим в кресле. Руки его тряслись. Он оторвал от блокнота листок, макнул перо. Настала тишина, и в тишине было слышно, как в кармане волка стучал стеклянный глобус.
     - Как же писать? - спросил Василиса слабым, хрипловатым голосом.
     Волк задумался, поморгал глазами.
     - Пышить... по предписанию штаба сичевого куреня... вещи... вещи... в размере... у целости сдал...
     - В разм... - как-то скрипнул Василиса и сейчас же умолк.
     - ...Сдал при обыске. И претензий нияких не маю. И подпишить...
     Тут Василиса собрал остатки последнего духа и спросил, отведя глаза:
     - А кому?
     Волк подозрительно посмотрел на Василису, но сдержал негодование и только вздохнул.
     - Пишить: получив... получили у целости Немоляка (он задумался, посмотрел на урода) ...Кирпатый и отаман Ураган.
     Василиса, мутно глядя в бумагу, писал под его диктовку. Написав требуемое, вместо подписи поставил дрожащую "Василис", протянул бумагу волку. Тот взял листок и стал в него вглядываться.
     В это время далеко на лестнице вверху загремели стеклянные двери, послышались шаги и грянул голос Мышлаевского.
     Лицо волка резко изменилось, потемнело. Зашевелились его спутники. Волк стал бурым и тихонько крикнул: "Ша". Он вытащил из кармана браунинг и направил его на Василису, и тот страдальчески улыбнулся. За дверями в коридоре слышались шаги, перекликанья. Потом слышно было, как прогремел болт, крюк, цепь - запирали дверь. Еще пробежали шаги, донесся смех мужчины. После этого стукнула стеклянная дверь, ушли ввысь замирающие шаги, и все стихло. Урод вышел в переднюю, наклонился к двери и прислушался. Когда он вернулся, многозначительно переглянулся с волком, и все, теснясь, стали выходить в переднюю. Там, в передней, гигант пошевелил пальцами в тесноватых ботинках и сказал:
     - Холодно буде.
     Он надел Василисины галоши.
     Волк повернулся к Василисе и заговорил мягким голосом, бегая глазами:
     - Вы вот що, пане... Вы молчите, що мы были у вас. Бо як вы накапаете на нас, то вас наши хлопцы вбьють. С квартиры до утра не выходите, за це строго взыскуеться...
     - Прощении просим, - сказал провалившийся нос гнилым голосом.
     Румяный гигант ничего не сказал, только застенчиво посмотрел на Василису и искоса, радостно - на сияющие галоши. Шли они из двери Василисы по коридору к уличной двери, почему-то приподымаясь на цыпочки, быстро, толкаясь. Прогремели запоры, глянуло темное небо, и Василиса холодными руками запер болты, голова его кружилась, и мгновенно ему показалось, что он видит сон. Тотчас сердце его упало, потом заколотилось часто, часто. В передней рыдала Ванда. Она упала на сундук, стукнулась головой об стену, крупные слезы залили ее лицо.
     - Боже! Что же это такое?.. Боже. Боже. Вася... Среди бела дня. Что же это делается?..
     Василиса трясся перед ней, как лист, лицо его было искажено.
     - Вася, - вскричала Ванда, - ты знаешь... Это никакой не штаб, не полк. Вася! Это были бандиты!
     - Я сам, сам понял, - бормотал Василиса, в отчаянии разводя руками.
     - Господи! - вскрикнула Ванда. - Нужно бежать скорей, сию минуту, сию минуту заявить, ловить их. Ловить! Царица небесная! Все вещи. Все! Все! И хоть бы кто-нибудь, кто-нибудь... А?.. - Она затряслась, скатилась с сундука на пол, закрыла лицо руками. Волосы ее разметались, кофточка расстегнулась на спине.
     - Куда ж, куда?.. - спрашивал Василиса.
     - Боже мой, в штаб, в варту! Заявление подать. Скорей. Что ж это такое?!
     Василиса топтался на месте, вдруг кинулся бежать в дверь. Он налетел на стеклянную преграду и поднял грохот.
     Все, кроме Шервинского и Елены, толпились в квартире Василисы. Лариосик, бледный, стоял в дверях. Мышлаевский, раздвинув ноги, поглядел на опорки и лохмотья, брошенные неизвестными посетителями, повернулся к Василисе.
     - Пиши пропало. Это бандиты. Благодарите бога, что живы остались. Я, сказать по правде, удивлен, что вы так дешево отделались.
     - Боже... что они с нами сделали! - сказала Ванда.
     - Они угрожали мне смертью.
     - Спасибо, что угрозу не привели в исполнение. Первый раз такую штуку вижу.
     - Чисто сделано, - тихонько подтвердил Карась.
     - Что же теперь делать?.. - замирая, спросил Василиса. - Бежать жаловаться?.. Куда?.. Ради бога, Виктор Викторович, посоветуйте.
     Мышлаевский крякнул, подумал.
     - Никуда я вам жаловаться не советую, - молвил он, - во-первых, их не поймают - раз. - Он загнул длинный палец, - во-вторых...
     - Вася, ты помнишь, они сказали, что убьют, если ты заявишь?
     - Ну, это вздор, - Мышлаевский нахмурился, - никто не убьет, но, говорю, не поймают их, да и ловить никто не станет, а второе, - он загнул второй палец, - ведь вам придется заявить, что у вас взяли, вы говорите, царские деньги... Нуте-с, вы заявите там в штаб этот ихний или куда там, а они вам, чего доброго, второй обыск устроят.
     - Может быть, очень может быть, - подтвердил высокий специалист Николка.
     Василиса, растерзанный, облитый водой после обморока, поник головой, Ванда тихо заплакала, прислонившись к притолоке, всем стало их жаль. Лариосик тяжело вздохнул у дверей и выкатил мутные глаза.
     - Вот оно, у каждого свое горе, - прошептал он.
     - Чем же они были вооружены? - спросил Николка.
     - Боже мой. У обоих револьверы, а третий... Вася, у третьего ничего не было?
     - У двух револьверы, - слабо подтвердил Василиса.
     - Какие не заметили? - деловито добивался Николка.
     - Ведь я ж не знаю, - вздохнув, ответил Василиса, - не знаю я систем. Один большой черный, другой маленький черный с цепочкой.
     - Цепочка, - вздохнула Ванда.
     Николка нахмурился и искоса, как птица, посмотрел на Василису. Он потоптался на месте, потом беспокойно двинулся и проворно отправился к двери. Лариосик поплелся за ним. Лариосик не достиг еще столовой, когда из Николкиной комнаты долетел звон стекла и Николкин вопль. Лариосик устремился туда. В Николкиной комнате ярко горел свет, в открытую форточку несло холодом и зияла огромная дыра, которую Николка устроил коленями, сорвавшись с отчаяния с подоконника. Николкины глаза блуждали.
     - Неужели? - вскричал Лариосик, вздымая руки. - Это настоящее колдовство!
     Николка бросился вон из комнаты, проскочил сквозь книжную, через кухню, мимо ошеломленной Анюты, кричащей: "Никол, Никол, куда ж ты без шапки? Господи, аль еще что случилось?.." И выскочил через сени во двор. Анюта, крестясь, закинула в сенях крючок, убежала в кухню и припала к окну, но Николка моментально пропал из глаз.
     Он круто свернул влево, сбежал вниз и остановился перед сугробом, запиравшим вход в ущелье между стенами. Сугроб был совершенно нетронут. "Ничего не понимаю", - в отчаянии бормотал Николка и храбро кинулся в сугроб. Ему показалось, что он задохнется. Он долго месил снег, плевался и фыркал, прорвал, наконец, снеговую преграду и весь белый пролез в дикое ущелье, глянул вверх и увидал: вверху, там, где из рокового окна его комнаты выпадал свет, черными головками виднелись костыли и их остренькие густые тени, но коробки не было.
     С последней надеждой, что, может быть, петля оборвалась, Николка, поминутно падая на колени, шарил по битым кирпичам. Коробки не было.
     Тут яркий свет осветил вдруг Николкину голову: "А-а", - закричал он и полез дальше к забору, закрывающему ущелье с улицы. Он дополз и ткнул руками, доски отошли, глянула широкая дыра на черную улицу. Все понятно... Они отшили доски, ведущие в ущелье, были здесь и даже, по-о-нимаю, хотели залезть к Василисе через кладовку, но там решетка на окне.
     Николка, весь белый, вошел в кухню молча.
     - Господи, дай хоть почищу... - вскричала Анюта.
     - Уйди ты от меня, ради бога, - ответил Николка и прошел в комнаты, обтирая закоченевшие руки об штаны. - Ларион, дай мне по морде, - обратился он к Лариосику. - Тот заморгал глазами, потом выкатил их и сказал:
     - Что ты, Николаша? Зачем же так впадать в отчаяние? - Он робко стал шаркать руками по спине Николки и рукавом сбивать снег.
     - Не говоря о том, что Алеша оторвет мне голову, если, даст бог, поправится, - продолжал Николка, - но самое главное... най-турсов кольт!.. Лучше б меня убили самого, ей-богу!.. Это бог наказал меня за то, что я над Василисой издевался. И жаль Василису, но ты понимаешь, они этим самым револьвером его и отделали. Хотя, впрочем, его можно и без всяких револьверов обобрать, как липочку... Такой уж человек. - Эх... Вот какая история. Бери бумагу, Ларион, будем окно заклеивать.
     Ночью из ущелья вылезли с гвоздями, топором и молотком Николка, Мышлаевский и Лариосик. Ущелье было короткими досками забито наглухо. Сам Николка с остервенением вгонял длинные, толстые гвозди с таким расчетом, чтобы они остриями вылезли наружу. Еще позже на веранде со свечами ходили, а затем через холодную кладовую на чердак лезли Николка, Мышлаевский и Лариосик. На чердаке, над квартирой, со зловещим топотом они лазили всюду, сгибаясь между теплыми трубами, между бельем, и забили слуховое окно.
     Василиса, узнав об экспедиции на чердак, обнаружил живейший интерес и тоже присоединился и лазил между балками, одобряя все действия Мышлаевского.
     - Какая жалость, что вы не дали нам как-нибудь знать. Нужно было бы Ванду Михайловну послать к нам через черный ход, - говорил Николка, капая со свечи стеарином.
     - Ну, брат, не очень-то, - отозвался Мышлаевский, - когда уже они были в квартире, это, друг, дело довольно дохлое. Ты думаешь, они не стали бы защищаться? Еще как. Ты прежде чем в квартиру бы влез, получил бы пулю в живот. Вот и покойничек. Так-то-с. А вот не пускать, это дело другого рода.
     - Угрожали выстрелить через дверь, Виктор Викторович, - задушевно сказал Василиса.
     - Никогда бы не выстрелили, - отозвался Мышлаевский, гремя молотком, - ни в коем случае. Всю бы улицу на себя навлекли.
     Позже ночью Карась нежился в квартире Лисовичей, как Людовик XIV. Этому предшествовал такой разговор:
     - Не придут же сегодня, что вы! - говорил Мышлаевский.
     - Нет, нет, нет, - вперебой отвечали Ванда и Василиса на лестнице, - мы умоляем, просим вас или Федора Николаевича, просим!.. Что вам стоит? Ванда Михайловна чайком вас напоит. Удобно уложим. Очень просим и завтра тоже. Помилуйте, без мужчины в квартире!
     - Я ни за что не засну, - подтвердила Ванда, кутаясь в пуховый платок.
     - Коньячок есть у меня - согреемся, - неожиданно залихватски как-то сказал Василиса.
     - Иди, Карась, - сказал Мышлаевский.
     Вследствие этого Карась и нежился. Мозги и суп с постным маслом, как и следовало ожидать, были лишь симптомами той омерзительной болезни скупости, которой Василиса заразил свою жену. На самом деле в недрах квартиры скрывались сокровища, и они были известны только одной Ванде. На столе в столовой появилась банка с маринованными грибами, телятина, вишневое варенье и настоящий, славный коньяк Шустова с колоколом. Карась потребовал рюмку для Ванды Михайловны и ей налил.
     - Не полную, не полную, - кричала Ванда.
     Василиса, отчаянно махнув рукой, подчиняясь Карасю, выпил одну рюмку.
     - Ты не забывай, Вася, что тебе вредно, - нежно сказала Ванда.
     После авторитетного разъяснения Карася, что никому абсолютно не может быть вреден коньяк и что его дают даже малокровным с молоком, Василиса выпил вторую рюмку, и щеки его порозовели, и на лбу выступил пот. Карась выпил пять рюмок и пришел в очень хорошее расположение духа. "Если б ее откормить, она вовсе не так уж дурна", - думал он, глядя на Ванду.
     Затем Карась похвалил расположение квартиры Лисовичей и обсудил план сигнализации в квартиру Турбиных: один звонок из кухни, другой из передней. Чуть что - наверх звонок. И, пожалуйста, выйдет открывать Мышлаевский, это будет совсем другое дело.
     Карась очень хвалил квартиру: и уютно, и хорошо меблирована, и один недостаток - холодно.
     Ночью сам Василиса притащил дров и собственноручно затопил печку в гостиной. Карась, раздевшись, лежал на тахте между двумя великолепнейшими простынями и чувствовал себя очень уютно и хорошо. Василиса в рубашке, в подтяжках пришел к нему и присел на кресло со словами:
     - Не спится, знаете ли, вы разрешите с вами немного побеседовать?
     Печка догорела, Василиса круглый, успокоившийся, сидел в креслах, вздыхал и говорил:
     - Вот-с как, Федор Николаевич. Все, что нажито упорным трудом, в один вечер перешло в карманы каких-то негодяев... путем насилия. Вы не думайте, чтобы я отрицал революцию, о нет, я прекрасно понимаю исторические причины, вызвавшие все это.
     Багровый отблеск играл на лице Василисы и застежках его подтяжек. Карась в чудесном коньячном расслаблении начинал дремать, стараясь сохранить на лице вежливое внимание...
     - Но, согласитесь сами. У нас в России, в стране, несомненно, наиболее отсталой, революция уже выродилась в пугачевщину... Ведь что ж такое делается... Мы лишились в течение каких-либо двух лет всякой опоры в законе, минимальной защиты наших прав человека и гражданина. Англичане говорят...
     - М-ме, англичане... они, конечно, - пробормотал Карась, чувствуя, что мягкая стена начинает отделять его от Василисы.
     - ...А тут, какой же "твой дом - твоя крепость", когда вы не гарантированы в собственной вашей квартире за семью замками от того, что шайка, вроде той, что была у меня сегодня, не лишит вас не только имущества, но, чего доброго, и жизни?!
     - На сигнализацию и на ставни наляжем, - не очень удачно, сонным голосом ответил Карась.
     - Да ведь, Федор Николаевич! Да ведь дело, голубчик, не в одной сигнализации! Никакой сигнализацией вы не остановите того развала и разложения, которые свили теперь гнездо в душах человеческих. Помилуйте, сигнализация - частный случай, а предположим, она испортится?
     - Починим, - ответил счастливый Карась.
     - Да ведь нельзя же всю жизнь строить на сигнализации и каких-либо там револьверах. Не в этом дело. Я говорю вообще, обобщая, так сказать, случай. Дело в том, что исчезло самое главное, уважение к собственности. А раз так, дело кончено. Если так, мы погибли. Я убежденный демократ по натуре и сам из народа. Мой отец был простым десятником на железной дороге. Все, что вы видите здесь, и все, что сегодня у меня отняли эти мошенники, все это нажито и сделано исключительно моими руками. И, поверьте, я никогда не стоял на страже старого режима, напротив, признаюсь вам по секрету, я кадет, но теперь, когда я своими глазами увидел, во что все это выливается, клянусь вам, у меня является зловещая уверенность, что спасти нас может только одно... - Откуда-то из мягкой пелены, окутывающей Карася, донесся шепот... - Самодержавие. Да-с... Злейшая диктатура, какую можно только себе представить... Самодержавие...
     "Эк разнесло его, - думал блаженный Карась. - М-да, самодержавие - штука хитрая". Эхе-мм... - проговорил он сквозь вату.
     - Ах, ду-ду-ду-ду - хабеас корпус, ах, ду-ду-ду-ду. Ай, ду-ду... - бубнил голос через вату, - ай, ду-ду-ду, напрасно они думают, что такое положение вещей может существовать долго, ай ду-ду-ду, и восклицают многие лета. Нет-с! Многие лета это не продолжится, да и смешно было бы думать, что...
     - Крепость Иван-город, - неожиданно перебил Василису покойный комендант в папахе,
     - многая лета!
     - И Ардаган и Каре, - подтвердил Карась в тумане,
     - многая лета!
     Реденький почтительный смех Василисы донесся издали.
     - Многая лета!! -
     радостно спели голоса в Карасевой голове.
    16
     Многая ле-ета. Многая лета,
     Много-о-о-о-га-ая ле-е-е-т-а...
     вознесли девять басов знаменитого хора Толмашевского.
     Мн-о-о-о-о-о-о-о-о-гая л-е-е-е-е-е-та... -
     разнесли хрустальные дисканты.
     Многая... Многая... Многая... -
     рассыпаясь в сопрано, ввинтил в самый купол хор.
     - Бач! Бач! Сам Петлюра...
     - Бач, Иван...
     - У, дурень... Петлюра уже на площади...
     Сотни голов на хорах громоздились одна на другую, давя друг друга, свешивались с балюстрады между древними колоннами, расписанными черными фресками. Крутясь, волнуясь, напирая, давя друг друга, лезли к балюстраде, стараясь глянуть в бездну собора, но сотни голов, как желтые яблоки, висели тесным, тройным слоем. В бездне качалась душная тысячеголовая волна, и над ней плыл, раскаляясь, пот и пар, ладанный дым, нагар сотен свечей, копоть тяжелых лампад на цепях. Тяжкая завеса серо-голубая, скрипя, ползла по кольцам и закрывала резные, витые, векового металла, темного и мрачного, как весь мрачный собор Софии, царские врата. Огненные хвосты свечей в паникадилах потрескивали, колыхались, тянулись дымной ниткой вверх. Им не хватало воздуха. В приделе алтаря была невероятная кутерьма. Из боковых алтарских дверей, по гранитным, истертым плитам сыпались золотые ризы, взмахивали орари. Лезли из круглых картонок фиолетовые камилавки, со стен, качаясь, снимались хоругви. Страшный бас протодиакона Серебрякова рычал где-то в гуще. Риза, безголовая, безрукая, горбом витала над толпой, затем утонула в толпе, потом вынесло вверх один рукав ватной рясы, другой. Взмахивали клетчатые платки, свивались в жгуты.
     - Отец Аркадий, щеки покрепче подвяжите, мороз лютый, позвольте, я вам помогу.
     Хоругви кланялись в дверях, как побежденные знамена, плыли коричневые лики и таинственные золотые слова, хвосты мело по полу.
     - Посторонитесь...
     - Батюшки, куда ж?
     - Манька! Задавят...
     - О ком же? (бас, шепот). Украинской народной республике?
     - А черт ее знает (шепот).
     - Кто ни поп, тот батька...
     - Осторожно...
     Многая лета!!! -
     зазвенел, разнесся по всему собору хор... Толстый, багровый Толмашевский угасил восковую, жидкую свечу и камертон засунул в карман. Хору в коричневых до пят костюмах, с золотыми позументами, колыша белобрысыми, словно лысыми, головенками дискантов, качаясь кадыками, лошадиными головами басов, потек с темных, мрачных хор. Лавинами из всех пролетов, густея, давя друг друга, закипел в водоворотах, зашумел народ.
     Из придела выплывали стихари, обвязанные, словно от зубной боли, головы с растерянными глазами, фиолетовые, игрушечные, картонные шапки. Отец Аркадий, настоятель кафедрального собора, маленький щуплый человек, водрузивший сверх серого клетчатого платка самоцветами искрящуюся митру, плыл, семеня ногами в потоке. Глаза у отца были отчаянные, тряслась бороденка.
     - Крестный ход будет. Вали, Митька.
     - Тише вы! Куда лезете? Попов подавите...
     - Туда им и дорога.
     - Православные!! Ребенка задавили...
     - Ничего не понимаю...
     - Як вы не понимаете, то вы б ишлы до дому, бо тут вам робыть нема чого...
     - Кошелек вырезали!!!
     - Позвольте, они же социалисты. Так ли я говорю? При чем же здесь попы?
     - Выбачайте.
     - Попам дай синенькую, так они дьяволу обедню отслужат.
     - Тут бы сейчас на базар, да по жидовским лавкам ударить. Самый раз...
     - Я на вашей мови не размовляю.
     - Душат женщину, женщину душат...
     - Га-а-а-а... Га-а-а-а...
     Из боковых заколонных пространств, с хор, со ступени на ступень, плечо к плечу, не повернуться, не шелохнуться, тащило к дверям, вертело. Коричневые с толстыми икрами скоморохи неизвестного века неслись, приплясывая и наигрывая на дудках, на старых фресках на стенах. Через все проходы, в шорохе, гуле, несло полузадушенную, опьяненную углекислотой, дымом и ладаном толпу. То и дело в гуще вспыхивали короткие болезненные крики женщин. Карманные воры с черными кашне работали сосредоточенно, тяжело, продвигая в слипшихся комках человеческого давленного мяса ученые виртуозные руки. Хрустели тысячи ног, шептала, шуршала толпа.
     - Господи, боже мой...
     - Иисусе Христе... Царица небесная, матушка...
     - И не рад, что пошел. Что же это делается?
     - Чтоб тебя, сволочь, раздавило...
     - Часы, голубчики, серебряные часы, братцы родные. Вчера купил...
     - Отлитургисали, можно сказать...
     - На каком же языке служили, отцы родные, не пойму я?
     - На божественном, тетка.
     - От строго заборонють, щоб не було бильш московской мови.
     - Что ж это, позвольте, как же? Уж и на православном, родном языке говорить не разрешается?
     - С корнями серьги вывернули. Пол-уха оборвали...
     - Большевика держите, казаки! Шпиен! Большевицкий шпиен!
     - Це вам не Россия, добродию.
     - Ох, боже мой, с хвостами... Глянь, в галунах, Маруся.
     - Дур... но мне...
     - Дурно женщине.
     - Всем, матушка, дурно. Всему народу чрезвычайно плохо. Глаз, глаз выдушите, не напирайте. Что вы взбесились, анафемы?!
     - Геть! В Россию! Геть с Украины!
     - Иван Иванович, тут бы полиции сейчас наряды, помните, бывало, в двунадесятые праздники... Эх, хо, хо.
     - Николая вам кровавого давай? Мы знаем, мы все знаем, какие мысли у вас в голове находятся.
     - Отстаньте от меня, ради Христа. Я вас не трогаю.
     - Господи, хоть бы выход скорей... Воздуху живого глотнуть.
     - Не дойду. Помру.
     Через главный выход напором перло и выпихивало толпу, вертело, бросало, роняли шапки, гудели, крестились. Через второй боковой, где мгновенно выдавили два стекла, вылетел, серебряный с золотом, крестный, задавленный и ошалевший, ход с хором. Золотые пятна плыли в черном месиве, торчали камилавки и митры, хоругви наклонно вылезали из стекол, выпрямлялись и плыли торчком.
     Был сильный мороз. Город курился дымом. Соборный двор, топтанный тысячами ног, звонко, непрерывно хрустел. Морозная дымка веяла в остывшем воздухе, поднималась к колокольне. Софийский тяжелый колокол на главной колокольне гудел, стараясь покрыть всю эту страшную, вопящую кутерьму. Маленькие колокола тявкали, заливаясь, без ладу и складу, вперебой, точно сатана влез на колокольню, сам дьявол в рясе и, забавляясь, поднимал гвалт. В черные прорези многоэтажной колокольни, встречавшей некогда тревожным звоном косых татар, видно было, как метались и кричали маленькие колокола, словно яростные собаки на цепи. Мороз хрустел, курился. Расплавляло, отпускало душу на покаяние, и черным-черно разливался по соборному двору народушко.
     Старцы божий, несмотря на лютый мороз, с обнаженными головами, то лысыми, как спелые тыквы, то крытыми дремучим оранжевым волосом, уже сели рядом по-турецки вдоль каменной дорожки, ведущей в великий пролет старо-софийской колокольни, и пели гнусавыми голосами.
     Слепцы-лирники тянули за душу отчаянную песню о Страшном суде, и лежали донышком книзу рваные картузы, и падали, как листья, засаленные карбованцы, и глядели из картузов трепанные гривны.
     Ой, когда конец века искончается,
     А тогда Страшный суд приближается...
     Страшные, щиплющие сердце звуки плыли с хрустящей земли, гнусаво, пискливо вырываясь из желтозубых бандур с кривыми ручками.
     - Братики, сестрички, обратите внимание на убожество мое. Подайте, Христа ради, что милость ваша будет.
     - Бегите на площадь, Федосей Петрович, а то опоздаем.
     - Молебен будет.
     - Крестный ход.
     - Молебствие о даровании победы и одоления революционному оружию народной украинской армии.
     - Помилуйте, какие же победы и одоление? Победили уже.
     - Еще побеждать будут!
     - Поход буде.
     - Куды поход?
     - На Москву.
     - На какую Москву?
     - На самую обыкновенную.
     - Руки коротки.
     - Як вы казалы? Повторить, як вы казалы? Хлопцы, слухайте, що вин казав!
     - Ничего я не говорил!
     - Держи, держи его, вора, держи!!
     - Беги, Маруся, через те ворота, здесь не пройдем. Петлюра, говорят, на площади. Петлюру смотреть.
     - Дура, Петлюра в соборе.
     - Сама ты дура. Он на белом коне, говорят, едет.
     - Слава Петлюри! Украинской Народной Республике слава!!!
     - Дон... дон... дон... Дон-дон-дон... Тирли-бомбом. Дон-бом-бом, - бесились колокола.
     - Воззрите на сироток, православные граждане, добрые люди... Слепому... Убогому...
     Черный, с обшитым кожей задом, как ломанный жук, цепляясь рукавицами за затоптанный снег, полез безногий между ног. Калеки, убогие выставляли язвы на посиневших голенях, трясли головами, якобы в тике и параличе, закатывали белесые глаза, притворяясь слепыми. Изводя душу, убивая сердце, напоминая про нищету, обман, безнадежность, безысходную дичь степей, скрипели, как колеса, стонали, выли в гуще проклятые лиры.
     - Вернися, сиротко, далекий свит зайдешь...
     Косматые, трясущиеся старухи с клюками совали вперед иссохшие пергаментные руки, выли:
     - Красавец писаный! Дай тебе бог здоровечка!
     - Барыня, пожалей старуху, сироту несчастную.
     - Голубчики, милые, господь бог не оставит вас...
     Салопницы на плоских ступнях, чуйки в чепцах с ушами, мужики в бараньих шапках, румяные девушки, отставные чиновники с пыльными следами кокард, пожилые женщины с выпяченным мысом животом, юркие ребята, казаки в шинелях, в шапках с хвостами цветного верха, синего, красного, зеленого, малинового с галуном, золотыми и серебряными, с кистями золотыми с углов гроба, черным морем разливались по соборному двору, а двери собора все источали и источали новые волны. На воздухе воспрянул духом, глотнул силы крестный ход, перестроился, подтянулся, и поплыли в стройном чине и порядке обнаженные головы в клетчатых платках, митры и камилавки, буйные гривы дьяконов, скуфьи монахов, острые кресты на золоченых древках, хоругви Христа-спасителя и божьей матери с младенцем, и поплыли разрезные, кованые, золотые, малиновые, писанные славянской вязью хвостатые полотнища.
     То не серая туча со змеиным брюхом разливается по городу, то не бурые, мутные реки текут по старым улицам - то сила Петлюры несметная на площадь старой Софии идет на парад.
     Первой, взорвав мороз ревом труб, ударив блестящими тарелками, разрезав черную реку народа, пошла густыми рядами синяя дивизия.
     В синих жупанах, в смушковых, лихо заломленных шапках с синими верхами, шли галичане. Два двуцветных прапора, наклоненных меж обнаженными шашками, плыли следом за густым трубным оркестром, а за прапорами, мерно давя хрустальный снег, молодецки гремели ряды, одетые в добротное, хоть немецкое сукно. За первым батальоном валили черные в длинных халатах, опоясанных ремнями, и в тазах на головах, и коричневая заросль штыков колючей тучей лезла на парад.
     Несчитанной силой шли серые обшарпанные полки сечевых стрельцов. Шли курени гайдамаков, пеших, курень за куренем, и, высоко танцуя в просветах батальонов, ехали в седлах бравые полковые, куренные и ротные командиры. Удалые марши, победные, ревущие, выли золотом в цветной реке.
     За пешим строем, облегченной рысью, мелко прыгая в седлах, покатили конные полки. Ослепительно резнули глаза восхищенного народа мятые, заломленные папахи с синими, зелеными и красными шлыками с золотыми кисточками.
     Пики прыгали, как иглы, надетые петлями на правые руки. Весело гремящие бунчуки метались среди конного строя, и рвались вперед от трубного воя кони командиров и трубачей. Толстый, веселый, как шар, Болботун катил впереди куреня, подставив морозу блестящий в сале низкий лоб и пухлые радостные щеки. Рыжая кобыла, кося кровавым глазом, жуя мундштук, роняя пену, поднималась на дыбы, то и дело встряхивая шестипудового Болботуна, и гремела, хлопая ножнами, кривая сабля, и колол легонько шпорами полковник крутые нервные бока.
     Бо старшины з нами,
     З нами, як з братами! -
     разливаясь, на рыси пели и прыгали лихие гайдамаки, и трепались цветные оселедцы.
     Трепля простреленным желто-блакитным знаменем, гремя гармоникой, прокатил полк черного, остроусого, на громадной лошади, полковника Козыря-Лешко. Был полковник мрачен и косил глазом и хлестал по крупу жеребца плетью. Было от чего сердиться полковнику - побили най-турсовы залпы в туманное утро на Брест-Литовской стреле лучшие Козырины взводы, и шел полк рысью и выкатывал на площадь сжавшийся, поредевший строй.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ]

/ Полные произведения / Булгаков М.А. / Белая гвардия


Смотрите также по произведению "Белая гвардия":


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis