Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Критика / Островский А.Н. / Гроза / Мотивы русской драмы

Мотивы русской драмы [3/3]

  Скачать критическую статью

    Автор статьи: Писарев Д.И.

    IX

     Если чувство самосохранения, действуя в нашей породе, вызвало на свет
    все чудеса цивилизации, то, разумеется, это чувство, возбужденное в ребенке,
    будет в малых размерах действовать в нем в том же направлении, Чтобы
    привести в движение мыслительные способности ребенка, необходимо возбудить и
    развить в нем ту или другую форму чувства самосохранения. Ребенок начнет
    работать мозгом только тогда, когда в нем проснется какое-нибудь стремление,
    которому он пожелает удовлетворить, а все стремления, без исключения,
    вытекают из одного общего источника, именно из чувства самосохранения.
    Воспитателю предстоит только выбор той формы этого чувства, которую он
    пожелает возбудить и развить в своем воспитаннике. Образованный воспитатель
    выберет тонкую и положительную форму, то есть стремление к наслаждению; а
    воспитатель полудикий поневоле возьмет грубую и отрицательную форму, то есть
    отвращение к страданию; второму воспитателю нет выбора; стало быть,
    очевидно, надо или сечь ребенка, или помириться с тою мыслию, что в нем все
    стремления останутся непробужденными и что ум его будет дремать до тех пор,
    пока жизнь не начнет толкать и швырять его по-своему. Ласковое воспитание
    хорошо и полезно только тогда, когда воспитатель умеет разбудить в ребенке
    высшие и положительные формы чувства самосохранения, то есть любовь к
    полезному и к истинному, стремление к умственным занятиям и страстное
    влечение к труду и к знанию. У тех людей, для которых эти хорошие вещи не
    существуют, ласковое воспитание есть не что иное, как медленное развращение
    ума посредством бездействия. Ум спит год, два, десять лет и, наконец,
    доспится до того, что даже толчки действительной жизни перестают возбуждать
    его. Человеку не все равно, когда начать развиваться, с пяти лет или с
    двадцати лет. В двадцать лет и обстоятельства встречаются не те, да и сам
    человек уже не тот. Не имея возможности справиться с обстоятельствами,
    двадцатилетний ребенок поневоле подчинится им, и жизнь начнет кидать это
    пассивное существо из стороны в сторону, а уж тут плохо развиваться, потому
    что когда на охоту едут, тогда собак поздно кормить. И выйдет из человека
    ротозей и тряпка, интересный страдалец и невинная жертва. Когда ребенок не
    затронут никакими стремлениями, когда действительная жизнь не подходит к
    нему ни в виде угрожающей розги, ни в виде тех обаятельных и серьезных
    вопросов, которые она задает человеческому уму, - тогда мозг не работает, а
    постоянно играет разными представлениями и впечатлениями. Эта бесцельная
    игра мозга называется фантазиею и, кажется, даже считается в психологии
    особенною силою души. На самом же деле эта игра есть просто проявление
    мозговой силы, не пристроенной к делу. Когда человек думает, тогда силы его
    мозга сосредоточиваются на определенном предмете и, следовательно,
    регулируются единством цели; а когда нет цели, тогда готовой мозговой силе
    все-таки надо же куда-нибудь деваться; ну, и начинается в мозгу такое
    движение представлений и впечатлений, которое относится к мыслительной
    деятельности так, как насвистывание какого-нибудь мотива относится к
    оперному пению перед многочисленною и взыскательною публикой. Размышление
    есть труд, требующий участия воли, труд, невозможный без определенной цели,
    а фантазия есть совершенно невольное отправление, возможное только при
    отсутствии цели. Фантазия - сон наяву; поэтому и существуют на всех языках
    для обозначения этого понятия такие слова, которые самым тесным образом
    связаны с понятием о сне: по-русски - греза, по-французски - reverie,
    по-немецки - Traumerei, по-английски - day dream. Очень понятно, что спать
    днем, и притом спать наяву, может только такой человек, которому нечего
    делать и который не умеет употребить свое время ни на то, чтобы улучшить
    свое положение, ни на то, чтобы освежить свои нервы деятельным наслаждением.
    Чтобы быть фантазером, вовсе не нужно иметь темперамент особенного
    устройства; всякий ребенок, у которого нет никаких забот и у которого очень
    много досуга, непременно сделается фантазером; фантазия родится тогда, когда
    жизнь пуста и когда нет никаких действительных интересов; эта мысль
    оправдывается как в жизни целых народов, так и в жизни отдельных личностей.
    Если эстетики будут превозносить развитие фантазии как светлое и отрадное
    явление, то этим они обнаружат только свою привязанность к пустоте и свое
    отвращение к тому, что действительно возвышает человека; или, еще проще, они
    докажут нам, что они чрезвычайно ленивы и что ум их уже не переносит
    серьезной работы. Впрочем, это обстоятельство уже ни для кого не составляет
    тайны.

     X

     Наша жизнь, предоставленная своим собственным принципам, выработывает
    карликов и вечных детей. Первые делают зло активное, вторые - пассивное;
    первые больше мучают других, чем страдают сами, вторые больше страдают сами,
    чем мучают других. Впрочем, с одной стороны, карлики вовсе не наслаждаются
    безмятежным счастьем, а с другой стороны, вечные дети причиняют часто другим
    очень значительные страдания; только делают они это не нарочно, по
    трогательной невинности или, что то же, по непроходимой глупости. Карлики
    страдают узкостью и мелкостью ума, а вечные дети - умственною спячкою и
    вследствие этого совершенным отсутствием здравого смысла. По милости
    карликов наша жизнь изобилует грязными и глупыми комедиями, которые
    разыгрываются каждый день, в каждом семействе, при всех сделках и отношениях
    между людьми; по милости вечных детей, эти грязные комедии иногда
    заканчиваются глупыми трагическими развязками. Карлик ругается и дерется, но
    соблюдает при этих действиях благоразумную расчетливость, чтобы не наделать
    себе скандала и чтобы не вынести сора из избы. Вечный ребенок все терпит и
    все печалится, а потом, как прорвет его, он и хватит зараз, да уж так
    хватит, что или самого себя, или своего собеседника уложит на месте. После
    этого заветный сор, разумеется, не может оставаться в избе и препровождается
    в уголовную палату. Простая драка превратилась в драку с убийством, и
    трагедия вышла такая же глупая, какая была предшествовавшая ей комедия. Но
    эстетики понимают дело иначе; в их головы засела очень глубоко старая
    пиитика, предписывающая писать трагедии высоким слогом, а комедии средним и,
    смотря по обстоятельствам, даже низким; эстетики помнят, что герой умирает в
    трагедии насильственною смертью; они знают, что трагедия непременно должна
    производить впечатление возвышенное, что она может возбуждать ужас, но не
    презрение, и что несчастный герой должен приковывать к себе внимание и
    сочувствие зрителей. Вот эти-то предписания пиитики они и прикладывают к
    обсуждению тех словесных и рукопашных схваток, которые составляют мотивы и
    сюжеты наших драматических произведений. Эстетики открещиваются и
    отплевываются от преданий старой пиитики; они не упускают ни одного случая
    посмеяться над Аристотелем и Буало и заявить свое собственное превосходство
    над ложноклассическими теориями, а между тем именно эти одряхлевшие предания
    составляют до сих пор все содержание эстетических приговоров. Эстетикам и в
    голову не приходит, что трагическое происшествие почти всегда бывает так же
    глупо, как и комическое, и что глупость может составлять единственную
    пружину разнообразнейших драматических коллизий. Как только дело переходит
    от простой беседы к уголовному преступлению, так эстетики тотчас приходят в
    смущение и спрашивают себя, кому же они будут сочувствовать и какое
    выражение изобразят они на своих физиономиях - ужас, или негодование, или
    глубокую задумчивость, или торжественную грусть? Но вообще надо им найти,
    во-первых, предмет для сочувствия, а во-вторых, возвышенное выражение для
    собственной физиономии. Иначе нельзя и говорить о трагическом происшествии.
    Однако что же в самом деле, думает читатель, ведь не смеяться же, когда люди
    лишают себя живота или перегрызают друг другу горло? О, мой читатель, кто
    вас заставляет смеяться? Я так же мало понимаю смех при виде наших
    комических глупостей, как и возвышенные чувства при виде наших трагических
    пошлостей; совсем не мое дело и вообще не дело критика предписывать
    читателю, что он должен чувствовать; не мое дело говорить вам: извольте,
    сударь, улыбнуться, - потрудитесь, сударыня, вздохнуть и возвести очи к
    небу. Я беру все, что пишется нашими хорошими писателями, - романы, драмы,
    комедии, что угодно, - я беру все это как сырые материалы, как образчики
    наших нравов; я стараюсь анализировать все эти разнообразные явления, я
    замечаю в них общие черты, я отыскиваю связь между причинами и следствиями и
    прихожу таким путем к тому заключению, что все наши треволнения и
    драматические коллизии обусловливаются исключительно слабостью нашей мысли и
    отсутствием самых необходимых знаний, то есть, говоря короче, глупостью и
    невежеством. Жестокость семейного деспота, фанатизм старой ханжи, несчастная
    любовь девушки к негодяю, кротость терпеливой жертвы семейного самовластия,
    порывы отчаяния, ревность, корыстолюбие, мошенничество, буйный разгул,
    воспитательная розга, воспитательная ласка, тихая мечтательность,
    восторженная чувствительность - вся эта пестрая смесь чувств, качеств и
    поступков, возбуждающих в груди пламенного эстетика целую бурю высоких
    ощущений, вся эта смесь сводится, по моему мнению, к одному общему
    источнику, который, сколько мне кажется, не может возбуждать в нас ровно
    никаких ощущений, ни высоких, ни низких. Все это различные проявления
    неисчерпаемой глупости.
     Добрые люди будут горячо спорить между собою о том, что в этой смеси
    хорошо и что дурно; вот это, скажут, добродетель, а вот это порок; но
    бесплоден будет весь спор добрых людей, нет тут ни добродетелей, ни пороков,
    нет ни зверей, ни ангелов. Есть только хаос и темнота, есть непонимание и
    неуменье понимать. Над чем же тут смеяться, против чего тут негодовать, чему
    тут сочувствовать? Что тут должен делать критик? Он должен говорить обществу
    и сегодня, и завтра, и послезавтра, и десять лет подряд, и сколько хватит
    его сил и его жизни, говорить, не боясь повторений, говорить так, чтобы его
    понимали, говорить постоянно, что народ нуждается только в одной вещи, в
    которой заключаются уже все остальные блага человеческой жизни. Нуждается он
    в движении мысли, а это движение возбуждается и поддерживается приобретением
    знаний. Пусть общество не сбивается с этой прямой и единственной дороги к
    прогрессу, пусть не думает, что ему надо приобрести какие-нибудь
    добродетели, привить к себе какие-нибудь похвальные чувства, запастись
    тонкостью вкуса или вытвердить кодекс либеральных убеждений. Все это мыльные
    пузыри, все это дешевая подделка настоящего прогресса, все это болотные
    огоньки, заводящие нас в трясину возвышенного красноречия, все это беседы о
    честности зипуна и о необходимости почвы, и ото всего этого мы не
    дождемся ни одного луча настоящего света. Только живая и самостоятельная
    деятельность мысли, только прочные и положительные знания обновляют жизнь,
    разгоняют темноту, уничтожают глупые пороки и глупые добродетели и, таким
    образом, выметают сор из избы, не перенося его в уголовную палату. Но не
    думайте, пожалуйста, что народ найдет свое спасение в тех знаниях, которыми
    обладает наше общество и которые рассыпают щедрою рукою книжки, продающиеся
    теперь для блага младших братьев по пятаку и по гривне. Если, вместо этого
    просвещения, мужик купит себе калач, то он докажет этим поступком, что он
    гораздо умнее составителя книжки и сам мог бы многому научить последнего.
     Дерзость наша равняется только нашей глупости и только глупостью нашею
    может быть объяснена и оправдана. Мы - просветители народа?!. Что это -
    невинная шутка или ядовитая насмешка? - Да сами-то мы что такое? Не правда
    ли, как мы много знаем, как мы основательно мыслим, как превосходно мы
    наслаждаемся жизнью, как умно мы установили наши отношения к женщине, как
    глубоко мы поняли необходимость работать на пользу общую? Да можно ли
    перечислить все наши достоинства? Ведь мы так бесподобны, что когда нам
    покажут издали, в романе, поступки и размышления умного и развитого
    человека, тогда мы сейчас в ужас придем и глаза зажмурим, потому что примем
    неискаженный человеческий образ за чудовищное явление. Ведь мы так
    человеколюбивы, что, великодушно забывая свою собственную неумытость, лезем
    непременно умывать нашими грязными руками младших братьев, о которых болит
    наша нежная душа и которые, само собою разумеется, выпачканы также до
    помрачения человеческого образа. И усердно мажем мы грязными руками по
    грязным лицам, и велики наши труды, и пламенна наша любовь, во-первых, к
    чумазым братьям, а во-вторых, к их пятакам и гривнам, и человеколюбивые
    подвиги темных просветителей могут с величайшим удобством продолжаться
    вплоть до второго пришествия, не нанося ни малейшего ущерба тому надежному
    слою грязи, который с полным беспристрастием украшает как хлопотливые руки
    учителей, так и неподвижные лица учеников. Глядя на чудеса нашего
    народолюбия, поневоле прибегнешь к языку богов и произнесешь стих г.
    Полонского:

     Тебе ли с рылом
     Суконным да в гостиный ряд.

     Лучшие наши писатели очень хорошо чувствуют, что рыло у нас
    действительно суконное и что в гостиный ряд нам покуда ходить незачем. Они
    понимают, что им самим следует учиться и развиваться и что вместе с ними
    должно учиться то русское общество, которое для красоты слога называет себя
    образованным. Они видят очень ясно две вещи: первое - то, что наше общество,
    при теперешнем уровне своего образования, совершенно бессильно и,
    следовательно, не способно произвести в понятиях и нравах народа ни
    малейшего изменения, ни в дурную, ни в хорошую сторону; а второе - то, что
    если бы даже, по какому-нибудь необъяснимому стечению случайностей,
    теперешнему обществу удалось переработать народ по своему образу и подобию,
    то это было бы для народа истинным несчастием.
     Чувствуя, понимая и видя все это, лучшие наши писатели, люди,
    действительно мыслящие, обращаются до сих пор исключительно к обществу, а
    книжки для народа пишутся теми литературными промышленниками, которые в
    другое время стали бы издавать сонники и новые собрания песен московских
    цыган. Даже такое чистое и святое дело, как воскресные школы,
    оказывается еще сомнительным. Тургенев совершенно справедливо замечает в
    своем последнем романе, что мужик говорил с Базаровым как с несмыслящим
    ребенком и смотрел на него как на шута горохового. Пока на сто
    квадратных миль будет приходиться по одному Базарову, да и то вряд ли, до
    тех пор все, и сермяжники и джентльмены, будут считать Базаровых вздорными
    мальчишками и смешными чудаками. Пока один Базаров окружен тысячами
    людей, не способных его понимать, до тех пор Базарову следует сидеть за
    микроскопом и резать лягушек и печатать книги и статьи с анатомическими
    рисунками. Микроскоп и лягушка - вещи невинные и занимательные, а молодежь -
    народ любопытный; уж если Павел Петрович Кирсанов не утерпел, чтобы не
    взглянуть на инфузорию, глотавшую зеленую пылинку, то молодежь, и
    подавно не утерпит и не только взглянет, а постарается завести себе свой
    микроскоп и, незаметно для самой себя, проникнется глубочайшим уважением и
    пламенною любовью к распластанной лягушке. А только это и нужно. Тут-то
    именно, в самой лягушке-то, и заключаются спасение и обновление русского
    народа. Ей-богу, читатель, я не шучу и не потешаю вас парадоксами. Я
    выражаю, только без торжественности, такую истину, в которой я глубоко
    убежден и в которой гораздо раньше меня убедились самые светлые головы в
    Европе и, следовательно, во всем подлунном мире. Вся сила здесь в том, что
    по поводу разрезанной лягушки чрезвычайно мудрено приходить в восторг и
    говорить такие фразы, в которых сам понимаешь одну десятую часть, а иногда и
    еще того меньше. Пока мы, вследствие исторических обстоятельств, спали
    невинным сном грудного ребенка, до тех пор фразерство не было для нас
    опасно; теперь, когда наша слабая мысль начинает понемногу шевелиться, фразы
    могут надолго задержать и изуродовать наше развитие. Стало быть, если наша
    молодежь сумеет вооружиться непримиримою ненавистью против всякой фразы, кем
    бы она ни была произнесена, Шатобрианом или Прудоном, если она выучится
    отыскивать везде живое явление, а не ложное отражение этого явления в чужом
    сознании, то мы будем иметь полное основание рассчитывать на довольно
    нормальное и быстрое улучшение наших мозгов. Конечно, эти расчеты могут быть
    совершенно перепутаны историческими обстоятельствами, но об этом я не
    говорю, потому что тут голос критики совершенно бессилен. Но придет время, -
    и оно уже вовсе не далеко, - когда вся умная часть молодежи, без различия
    сословия и состояния, будет жить полною умственною жизнью и смотреть на вещи
    рассудительно и серьезно. Тогда молодой землевладелец поставит свое
    хозяйство на европейскую ногу; тогда молодой капиталист заведет те фабрики,
    которые нам необходимы, и устроит их так, как того требуют общие интересы
    хозяина и работников; и этого довольно; хорошая ферма и хорошая фабрика, при
    рациональной организации труда, составляют лучшую и единственную возможную
    школу для народа, во-первых, потому, что эта школа кормит своих учеников и
    учителей, а во-вторых, потому, что она сообщает знание не по книге, а по
    явлениям живой действительности. Книга придет в свое время, устроить школы
    при фабриках и при фермах будет так легко, что это уже сделается само собою.
     Вопрос о народном труде заключает в себе все остальные вопросы и сам не
    заключается ни в одном из них; поэтому надо постоянно иметь в виду именно
    этот вопрос и не развлекаться теми второстепенными подробностями, которые
    все будут устроены, как только подвинется вперед главное дело. Недаром Вера
    Павловна заводит мастерскую, а не школу, и недаром тот роман, в котором
    описывается это событие, носит заглавие: "Что делать?". Тут действительно
    дается нашим прогрессистам самая верная и вполне осуществимая программа
    деятельности. Много ли, мало ли времени придется нам идти к нашей цели,
    заключающейся в том, чтобы обогатить и просветить наш народ, - об этом
    бесполезно спрашивать. Это - верная дорога, и другой верной дороги нет.
    Русская жизнь, в самых глубоких своих недрах, не заключает решительно
    никаких задатков самостоятельного обновления; в ней лежат только сырые
    материалы, которые должны быть оплодотворены и переработаны влиянием
    общечеловеческих идей; русский человек принадлежит к высшей, кавказской
    расе; стало быть, все миллионы русских детей, не искалеченных элементами
    нашей народной жизни, могут сделаться и мыслящими людьми и здоровыми членами
    цивилизованного общества. Разумеется, такой колоссальный умственный
    переворот требует времени. Он начался в кругу самых дельных студентов и
    самых просвещенных журналистов. Сначала были светлые личности, стоявшие
    совершенно одиноко; было время, когда Белинский воплощал в себе всю сумму
    светоносных идей, находившихся в нашем отечестве; теперь, испытавши по
    дороге много видоизменений, одинокая личность русского прогрессиста
    разрослась в целый тип, который нашел уже себе свое выражение в литературе и
    который называется или Базаровым, или Лопуховым. Дальнейшее развитие
    умственного переворота должно идти так же, как шло его начало; оно может
    идти скорее или медленнее, смотря по обстоятельствам, но оно должно идти все
    одною и тою же дорогою.

     XI

     Не ждите и не требуйте от меня, читатель, чтобы я теперь стал
    продолжать начатый анализ характера Катерины. Я так откровенно и так
    подробно высказал вам свое мнение о целом порядке явлений "темного царства",
    или, говоря проще, семейного курятника, - что мне теперь осталось бы только
    прикладывать общие мысли к отдельным лицам и положениям; мне пришлось бы
    повторять то, что я уже высказал, а это была бы работа очень неголоволомная
    и вследствие этого очень скучная и совершенно бесполезная. Если читатель
    находит идеи этой статьи справедливыми, то он, вероятно, согласится с тем,
    что все новые характеры, выводимые в наших романах и драмах, могут
    относиться или к базаровскому типу, или к разряду карликов и вечных детей.
    От карликов и от вечных детей ждать нечего; нового они ничего не произведут;
    если вам покажется, что в их мире появился новый характер, то вы смело
    можете утверждать, что это оптический обман. То, что вы в первую минуту
    примете за новое, скоро окажется очень старым; это просто - новая помесь
    карлика с вечным ребенком, а как ни смешивайте эти два элемента, как ни
    разбавляйте один вид тупоумия другим видом тупоумия, в результате все-таки
    получите новый вид старого тупоумия.
     Эта мысль совершенно подтверждается двумя последними драмами
    Островского: "Гроза" и "Грех да беда на кого не живет". В первой - русская
    Офелия, Катерина, совершив множество глупостей, бросается в воду и делает,
    таким образом, последнюю и величайшую нелепость. Во второй - русский Отелло,
    Краснов, во все время драмы ведет себя довольно сносно, а потом сдуру
    зарезывает свою жену, очень ничтожную бабенку, на которую и сердиться не
    стоило. Может быть, русская Офелия ничем не хуже настоящей, и, может быть,
    Краснов ни в чем не уступит венецианскому мавру, но это ничего не
    доказывает: глупости могли так же удобно совершаться в Дании и в Италии, как
    и в России; а что в средние века они совершались гораздо чаще и были гораздо
    крупнее, чем в наше время, это уже не подлежит никакому сомнению; но
    средневековым людям, и даже Шекспиру, было еще извинительно принимать
    большие человеческие глупости за великие явления природы, а нам, людям XIX
    столетия, пора уже называть вещи их настоящими именами. Есть, правда, и у
    нас средневековые люди, которые увидят в подобном требовании оскорбление
    искусства и человеческой природы, но ведь на все вкусы мудрено угодить; так
    пускай уж эти люди гневаются на меня, если это необходимо для их здоровья.
     В заключение скажу несколько слов о двух других произведениях г.
    Островского, о драматической хронике "Козьма Минин" и о сценах "Тяжелые
    дни". По правде сказать, я хорошенько не вижу, чем "Козьма Минин" отличается
    от драмы Кукольника "Рука всевышнего отечество спасла". И Кукольник и
    г. Островский рисуют исторические события так, как наши доморощенные
    живописцы и граверы рисуют доблестных генералов; на первом плане огромный
    генерал сидит на лошади и машет каким-нибудь дрекольем; потом - клубы пыли
    или дыма - что именно, не разберешь; потом за клубами крошечные солдатики,
    поставленные на картину только для того, чтобы показать наглядно, как велик
    полковой командир и как малы в сравнении с ним нижние чины. Так у г.
    Островского на первом плане колоссальный Минин, за ним его страдания наяву и
    видения во сне, а совсем назади два-три карапузика изображают русский народ,
    спасающий отечество. По-настоящему, следовало бы всю картину перевернуть,
    потому что в нашей истории Минин, а во французской - Иоанна д'Арк понятны
    только как продукты сильнейшего народного воодушевления. Но наши художники
    рассуждают по-своему, и урезонить их мудрено. - Что касается до "Тяжелых
    дней", то это уж и бог знает что за произведение. Остается пожалеть, что г.
    Островский не украсил его куплетами и переодеваниями; вышел бы премиленький
    водевиль, который с большим успехом можно было бы давать на сцене для съезда
    и для разъезда театральной публики. Сюжет заключается в том, что
    добродетельный и остроумный чиновник с бескорыстием, достойным самого
    идеального станового {22}, устроивает счастье купеческого сына Андрея
    Брускова и купеческой дочери Александры Кругловой. Действующие лица пьют
    шампанское, занавес опускается, и статья моя оканчивается.

    1864 г. Март


1 ] [ 2 ] [ 3 ]

/ Критика / Островский А.Н. / Гроза / Мотивы русской драмы


Смотрите также по произведению "Гроза":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis