Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Критика / Островский А.Н. / Гроза / Мотивы русской драмы

Мотивы русской драмы [2/3]

  Скачать критическую статью

    Автор статьи: Писарев Д.И.

    ошибки и прокладывать новые пути в тех местах, где старые тропинки
    уклоняются в глушь и в болото.
     Относительно анализа "светлых явлений" нас не удовлетворяет эстетика ни
    своим красивым негодованием, ни своим искусственно подогретым восторгом. Ее
    белила и румяна тут остаются ни при чем. - Натуралист, говоря о человеке,
    назовет светлым явлением нормально развитой организм; историк даст это
    название умной личности, понимающей свои выгоды, знающей требования своего
    времени и вследствие этого работающей всеми силами для развития общего
    благосостояния; критик имеет право видеть светлое явление только в том
    человеке, который умеет быть счастливым, то есть приносить пользу себе и
    другим, и, умея жить и действовать при неблагоприятных условиях, понимает в
    то же время их неблагоприятность и, по мере сил своих, старается
    переработать эти условия к лучшему. И натуралист, и историк, и критик
    согласятся между собою в том пункте, что необходимым свойством такого
    светлого явления должен быть сильный и развитой ум; там, где нет этого
    свойства, там не может быть и светлых явлений. Натуралист скажет вам, что
    нормально развитый человеческий организм необходимо должен быть одарен
    здоровым мозгом, а здоровый мозг так же неизбежно должен мыслить правильно,
    как здоровый желудок должен переваривать пищу; если же этот мозг расслаблен
    отсутствием упражнения и если, таким образом, человек, умный от природы,
    притуплён обстоятельствами жизни, то весь рассматриваемый субъект уже не
    может считаться нормально развитым организмом, точно так же как не может им
    считаться человек, ослабивший свой слух или свое зрение. Такого человека и
    натуралист не назовет светлым явлением, хотя бы этот человек пользовался
    железным здоровьем и лошадиного силою. Историк скажет вам... но вы и сами
    знаете, что он вам скажет; ясное дело, что ум для исторической личности так
    же необходим, как жабры и плавательные перья для рыбы; ума тут не заменить
    никакими эстетическими ингредиентами; это, может быть, единственная истина,
    неопровержимо доказанная всем историческим опытом нашей породы. Критик
    докажет вам, что только умный и развитой человек может оберегать себя и
    других от страданий при тех неблагоприятных условиях жизни, при которых
    существует огромное большинство людей на земном шаре; кто не умеет сделать
    ничего для облегчения своих и чужих страданий, тот ни в каком случае не
    может быть назван светлым явлением; тот - трутень, может быть очень милый,
    очень грациозный, симпатичный, но все это такие неосязаемые и невесомые
    качества, которые доступны только пониманию людей, обожающих интересную
    бледность и тонкие талии. Облегчая жизнь себе и другим, умный и развитой
    человек не ограничивается этим; он, кроме того, в большей или в меньшей
    степени, сознательно или невольно, переработывает эту жизнь и приготовляет
    переход к лучшим условиям существования. Умная и развитая личность, сама
    того не замечая, действует на все, что к ней прикасается; ее мысли, ее
    занятия, ее гуманное обращение, ее спокойная твердость - все это шевелит
    вокруг нее стоячую воду человеческой рутины; кто уже не в силах развиваться,
    тот по крайней мере уважает в умной и развитой личности хорошего человека, -
    а людям очень полезно уважать то, что действительно заслуживает уважения; но
    кто молод, кто способен полюбить идею, кто ищет возможности развернуть силы
    своего свежего ума, тот, сблизившись с умною и развитою личностью, может
    быть начнет новую жизнь, полную обаятельного труда и неистощимого
    наслаждения. Если предполагаемая светлая личность даст таким образом
    обществу двух-трех молодых работников, если она внушит двум-трем старикам
    невольное уважение к тому, что они прежде осмеивали и притесняли, - то
    неужели вы скажете, что такая личность ровно ничего не сделала для
    облегчения перехода к лучшим идеям и к более сносным условиям жизни? Мне
    кажется, что она сделала в малых размерах то, что делают в больших размерах
    величайшие исторические личности. Разница между ними заключается только в
    количестве сил, и потому оценивать их деятельность можно и должно
    посредством одинаковых приемов. Так вот какие должны быть "лучи света" - не
    Катерине чета.

     VII

     "Яйца курицу не учат", - говорит наш народ, и так эта поговорка ему по
    душе пришлась, что он твердит ее с утра до вечера, словами и поступками, от
    моря и до моря. И передает он ее потомству, как священное наследство, и
    благодарное потомство, пользуясь ею в свою очередь, созидает на ней
    величественное здание семейного чинопочитания. И поговорка эта не теряет
    своей силы, потому что она всегда употребляется кстати; а кстати, потому,
    что ее употребляют только старшие члены семейства, которые не могут
    ошибаться, которые всегда оказываются правыми и которые, следовательно,
    всегда действуют благодетельно и рассуждают поучительно. Ты - яйцо
    бессознательное и должен пребывать в своей безответной невинности до тех
    пор, пока сам не сделаешься курицею. Таким образом пятидесятилетние куры
    рассуждают с тридцатилетними яйцами, которые с пеленок выучились понимать и
    чувствовать все, что так коротко и так величественно внушает им бессмертная
    поговорка. Великое изречение народной мудрости действительно выражает в
    четырех словах весь принцип нашей семейной жизни. Принцип этот действует еще
    с полною силою в тех слоях нашего народа, которые считаются чисто русскими.
     Только в молодости человек может развернуть и воспитать те силы своего
    ума, которые потом будут служить ему в зрелом возрасте; что не развилось в
    молодости, то остается неразвитым на всю жизнь; следовательно, если
    молодость проводится под скорлупою, то и ум и воля человека остаются
    навсегда в положении заморенного зародыша; и наблюдателю, смотрящему со
    стороны на этот курятник, остается только изучать различные проявления
    человеческого уродства. Каждый новорожденный ребенок втискивается в одну и
    ту же готовую форму, а разнообразие результатов происходит, во-первых, от
    того, что не все дети родятся одинаковыми, а во-вторых, от того, что для
    втискивания употребляются различные приемы. Один ребенок ложится в форму
    тихо и благонравно, а другой барахтается и кричит благим матом; одного
    ребенка бросают в форму со всего размаху, да еще потом держат в форме за
    вихор; а другого кладут помаленьку, полегоньку и при этом поглаживают по
    головке и пряником обольщают. Но форма все-таки одна и та же, и - не в укор
    будь сказано искателям светлых явлений - уродование идет всегда надлежащим
    порядком; так как жизнь не шевелит и не развивает ума, то человеческие
    способности глохнут и искажаются как при воспитании палкой, так и при
    воспитании лаской. В первом случае получается тип, который я для краткости
    назову карликами, во втором получаются также уроды, которых можно назвать
    вечными детьми. Когда ребенка ругают, порют и всячески огорчают, тогда он с
    самых малых лет начинает чувствовать себя одиноким. Как только ребенок
    начинает понимать себя, так он приучается надеяться только на свои
    собственные силы; он находится в постоянной войне со всем, что его окружает;
    ему дремать нельзя: чуть оплошаешь, тотчас лишишься всякого удовольствия, да
    еще налетят на тебя со всех сторон ругательства, затрещины и даже весьма
    серьезные неприятности, в виде многочисленных и полновесных ударов розгами.
    Гимнастика для детского ума представляется постоянная, и каждый безграмотный
    мальчишка, выдержанный в ежовых рукавицах свирепым родителем, удивит своими
    дипломатическими талантами любого благовоспитанного мальчика, способного уже
    восхищаться, по Корнелию Непоту, доблестями Аристида и непреклонным
    характером Катона. Ум разовьется настолько, насколько это необходимо для
    того, чтобы обделывать практические делишки: там надуть, тут поклониться в
    пояс, здесь прижать, в другом месте в амбицию вломиться, в третьем - добрым
    малым прикинуться, - все это будет исполнено самым отчетливым манером,
    потому что вся эта механика усвоена во времена нежного детства. Но выйти из
    колеи этой механики ум уже не может; надует он десять раз, проведет и
    выведет, будет лгать и вывертываться, будет постоянно обходить препятствия,
    на которые постоянно будет натыкаться; но обдумать заранее план действий,
    рассчитать вероятности успеха, предусмотреть и устранить препятствия
    заблаговременно, словом, связать в голове длинный ряд мыслей, логически
    вытекающих одна из другой, - этого вы от нашего субъекта не ждите.
    Умственного творчества вы в нем также не найдете; практическое изобретение,
    создание новой машины или новой отрасли промышленности возможно только
    тогда, когда у человека есть знания, а знаний у нашего карлика нет никаких;
    он не знает ни свойств того материала, который он обработывает, ни
    потребностей тех людей, для которых он работает. Шьет он, положим, чемодан
    из кожи; кожа скверно выделана и трескается; ну, значит, чемодан надо
    вычернить, чтобы под краскою трещины были незаметны; и решительно ни одному
    карлику в голову не придет: а нельзя ли как-нибудь так выделать кожу, чтоб
    она не трескалась? Да и не может прийти; чтобы замазать трещину черною
    краскою, не нужно ровно никаких знаний и почти никакого труда мысли; а для
    того, чтобы сделать малейшее усовершенствование в выделке кож, надо по
    крайней мере всматриваться в то, что имеешь под руками, и обдумывать то, что
    видишь. Но мы никогда не были заражены такими мыслительными слабостями;
    поэтому мы разработали у себя барышничество и надувательство до высокой
    степени художественности, а все науки мы принуждены привозить к себе из-за
    границы; другими словами, мы постоянно обирали удобства жизни друг у друга,
    но производительность нашей земли мы не сумели увеличить ни на один медный
    грош. Не зная свойств предметов, карлик не знает и самого себя: он не знает
    ни своих сил, ни своих наклонностей, ни своих желаний; поэтому он ценит себя
    только по внешнему успеху своих предприятий; он меняется в своих собственных
    глазах, как акция сомнительного достоинства, которой курс колеблется на
    бирже; штука удалась, барыш в кармане, - тогда он великий человек, тогда он
    возносится выше нарицательной цены и даже выше облака ходячего; штука
    лопнула, капитал улетучился, - тогда он червь, подлец, поношение человеков;
    тогда он умоляет вас, чтоб вы на него плюнули, да только оказали бы ему
    участие. И хоть бы это было по крайней мере притворство, хоть бы он
    прикидывался несчастным для того, чтобы разжалобить вас, все было бы легче;
    а то ведь нет - действительно раздавлен и уничтожен, действительно пал в
    своих собственных глазах оттого, что потерпел убыток или другую неудачу;
    немудрено, что карлик отвертывается от друзей своих, когда они в несчастии;
    он и от самого себя рад бы отвернуться, да жаль, некуда.
     Все это понятно; только сознательное уважение человека к самому себе
    дает ему возможность спокойно и весело переносить все мелкие и крупные
    неприятности, которые не сопровождаются сильною физическою болью; а чтобы
    сознательно уважать самого себя и чтобы находить в этом чувстве высшее
    наслаждение, человеку надо предварительно поработать над собою, очистить
    свой мозг от разного мусора, сделаться полным хозяином своего внутреннего
    мира, обогатить этот мир кое-какими знаниями и идеями и наконец, изучивши
    самого себя, найти себе в жизни разумную, полезную и приятную деятельность.
    Когда все это будет сделано, тогда человеку будет понятно удовольствие быть
    самим собою, удовольствие класть на каждый поступок печать своей
    просветленной и облагороженной личности, удовольствие жить в своем
    внутреннем мире и постоянно увеличивать богатство и разнообразие этого мира.
    Тогда человек почувствует, что это высшее удовольствие может быть отнято у
    него только сумасшествием или постоянным физическим мучением; и это
    величественное сознание полной независимости от мелких огорчений в свою
    очередь сделается причиною гордой и мужественной радости, которую опять-таки
    ничто не может ни отнять, ни отравить. Сколько минут чистейшего счастья
    пережил Лопухов в то время, когда, отрываясь от любимой женщины, он
    собственноручно устроивал ей счастье с другим человеком? Тут была
    обаятельная смесь тихой грусти и самого высокого наслаждения, но наслаждение
    далеко перевешивало грусть, так что это время напряженной работы ума и
    чувства наверное оставило после себя в жизни Лопухова неизгладимую полосу
    самого яркого света. А между тем как все это кажется непонятным и
    неестественным для тех людей, которые никогда не испытали наслаждения
    мыслить и жить в своем внутреннем мире. Эти люди убеждены самым
    добросовестным образом, что Лопухов - невозможная и неправдоподобная
    выдумка, что автор романа "Что делать?" только прикидывается, будто понимает
    ощущения своего героя, и что все пустозвоны, сочувствующие Лопухову, морочат
    себя и стараются обморочить других совершенно бессмысленными потоками слов.
    И это совершенно естественно. Кто способен понимать Лопухова и сочувствующих
    ему пустозвонов, тот сам - и Лопухов и пустозвон, потому что рыба ищет где
    глубже, а человек где лучше.
     Замечательно, что высокое удовольствие самоуважения, в большей или
    меньшей степени, доступно и понятно всем людям, развившим в себе способность
    мыслить, хотя бы эта способность привела их потом к чистым и простым истинам
    естествознания или, напротив того, к туманным и произвольным фантазиям
    философского мистицизма. Материалисты и идеалисты, скептики и догматики,
    эпикурейцы и стоики, рационалисты и мистики - все сходятся между собою,
    когда идет речь о высшем благе, доступном человеку на земле и не зависимом
    от внешних и случайных условий. Все говорят об этом благе в различных
    выражениях, все подходят к нему с разных сторон, все называют его разными
    именами, но отодвиньте в сторону слова и метафоры, и вы везде увидите одно и
    то же содержание. Одни говорят, что человек должен убить в себе страсти,
    другие - что он должен управлять ими, третьи - что он должен облагородить
    их, четвертые - что он должен развить свой ум и что тогда все пойдет как по
    маслу. Пути различные, но цель везде одна и та же, - чтобы человек
    пользовался душевным миром, как говорят одни, - чтобы в его существе
    царствовала внутренняя гармония, как говорят другие, - чтобы совесть его
    была спокойна, как говорят третьи, или наконец, - если взять самые простые
    слова, - чтобы человек постоянно был доволен самим собою, чтобы он мог
    сознательно любить и уважать самого себя, чтобы он во всех обстоятельствах
    жизни мог положиться на самого себя как на своего лучшего друга, всегда
    неизменного и всегда правдивого.
     Если все мыслители понимают и ценят чувство самоуважения, то мы в этом
    отношении никак не должны считать мыслителями всех людей, читающих и пишущих
    философские сочинения. Рутинер, буквоед и филистер, к какой бы школе он ни
    принадлежал и какою бы наукою он ни занимался, всегда будет работать по
    обязанности службы, никогда не почувствует наслаждения в процессе мысли и
    поэтому никогда не составит себе понятия о чарующей прелести самоуважения.
    Дело в том, что все можно обратить в механику. У нас обращено в механику
    искусство надувательства, а в Западной Европе, со времен средневековой
    схоластики, в механику превратилось искусство писать ученые трактаты, рыться
    в фолиантах и получать самым добросовестным образом докторские дипломы, не
    переставая верить в колдовство или в алхимию. Закваска рутины так сильна,
    что многие немцы и англичане находят возможным заниматься даже естественными
    науками, не переставая быть, по своему миросозерцанию, чисто средневековыми
    субъектами. От этого выходят презабавные эпизоды. Например, знаменитый
    английский анатом Ричард Оуэн (прошу не смешивать с социалистом, Робертом
    Оуэном) упорно не желает видеть в мозгу обезьяны одну особенную штучку
    (аммониевы рога), потому что существование этой штучки у обезьяны кажется
    ему оскорбительным для человеческого достоинства. Ему показывают, Гексли из
    себя выходит, а тот так и остается при своем. Не вижу, да и только.
    Любопытно также послушать, как Карл Фохт беседует с Рудольфом Вагнером,
    чрезвычайно замечательным физиологом и в то же время еще более замечательным
    филистером. Но Оуэн и Вагнер во всяком случае превосходнее
    исследователи; они смотрят во все глаза и сильно работают мозгом, когда
    вопрос не слишком близко подходит к их сердечным симпатиям. Напряженное
    внимание и размышление всетаки могут расшевелить и развить ум настолько, что
    чувство самоуважения сделается понятным и драгоценным. А есть и
    второстепенные Оуэны и Вагнеры; во всех философских и научных лагерях есть
    мародеры и паразиты, которые не только не создают мыслей сами, но даже не
    передумывают чужих мыслей, а только затверживают их, чтобы потом разбавлять
    готовые темы ушатами воды и составлять таким образом статьи или книги. Этим
    людям чувство самоуважения, разумеется, останется навсегда неизвестным.
     Мы видим таким образом, что мыслители всех школ понимают одинаково
    высшее и неотъемлемое благо человека; мы видим, кроме того, что это благо
    действительно доступно только тем из мыслителей, которые в самом деле
    работают умом, а не тем, которые повторяют, с тупым уважением слепых
    адептов, великие мысли учителей. Вывод прост и ясен. Не школа, не
    философский догмат, не буква системы, не истина делают человека существом
    разумным, свободным и счастливым. Его облагороживает, его ведет к
    наслаждению только самостоятельная умственная деятельность, посвященная
    бескорыстному исканию истины и не подчиненная рутинным и мелочным интересам
    вседневной жизни. Чем бы ни пробудили вы эту самостоятельную деятельность,
    чем бы вы ни занимались - геометриею, филологиею, ботаникою, все равно -
    лишь бы только вы начали мыслить. В результате все-таки получится расширение
    внутреннего мира, любовь к этому миру, стремление очистить его от всякой
    грязи и, наконец, незаменимое счастье самоуважения. Значит, все-таки ум
    дороже всего, или, вернее, ум - все. Я с разных сторон доказывал эту мысль
    и, может быть, надоел читателю повторениями, но ведь мысль-то уж больно
    драгоценная. Ничего в ней нет нового, но если бы только мы провели ее в нашу
    жизнь, то мы все могли бы быть очень счастливыми людьми. А то ведь мы все
    куда как недалеко ушли от тех карликов, от которых совершенно отвлекло меня
    это длинное отступление.

     VIII

     По тем немногим чертам, которыми я обрисовал карликов, читатель видит
    уже, что они вполне заслуживают свое название. Все способности их развиты
    довольно равномерно: у них есть и умишко, и кое-какая волишка, и миниатюрная
    энергия, но все это чрезвычайно мелко и прилагается, конечно, только к тем
    микроскопическим целям, которые могут представиться в ограниченном и бедном
    мире нашей вседневной жизни. Карлики радуются, огорчаются, приходят в
    восторг, приходят в негодование, борются с искушениями, одерживают победы,
    терпят поражения, влюбляются, женятся, спорят, горячатся, интригуют,
    мирятся, словом - всё делают точно настоящие люди, а между тем ни один
    настоящий человек не сумеет им сочувствовать, потому что это невозможно; их
    радости, их страдания, их волнения, искушения, победы, страсти, споры и
    рассуждения - все это так ничтожно, так неуловимо мелко, что только карлик
    может их понять, оценить и принять к сердцу. Тип карликов, или, что то же,
    тип практических людей, чрезвычайно распространен и видоизменяется сообразно
    с особенностями различных слоев общества; этот тип господствует и
    торжествует; он составляет себе блестящие карьеры; наживает большие деньги и
    самовластно распоряжается в семействах; он делает всем окружающим людям
    много неприятностей, а сам не получает от этого никакого удовольствия; он
    деятелен, но деятельность его похожа на бегание белки в колесе.
     Литература наша давно уже относится к этому типу без всякой особенной
    нежности и давно уже осуждает с полным единодушием то воспитание палкой,
    которое выработывает и формирует плотоядных карликов. Один только г.
    Гончаров пожелал возвести тип карлика в перл создания; вследствие этого он
    произвел на свет Петра Ивановича Адуева и Андрея Ивановича Штольца; но эта
    попытка, во всех отношениях, похожа на поползновение Гоголя представить
    идеального помещика Костанжогло и идеального откупщика Муразова. Тип
    карликов, по-видимому, уже не опасен для нашего сознания; он не прельщает
    нас больше, и отвращение к этому типу заставляет даже нашу литературу и
    критику бросаться в противоположную крайность, от которой также не мешает
    поостеречься; не умея остановиться на чистом отрицании карликов, наши
    писатели стараются противопоставить торжествующей силе угнетенную
    невинность; они хотят доказать, что торжествующая сила нехороша, а
    угнетенная невинность, напротив того, прекрасна; в этом они ошибаются; и
    сила глупа, и невинность глупа, и только оттого, что они обе глупы, сила
    стремится угнетать, а невинность погружается в тупое терпение; свету нет, и
    оттого люди, не видя и не понимая друг друга, дерутся в темноте; и хотя у
    поражаемых субъектов часто сыпятся искры из глаз, однако это освещение, как
    известно по опыту, совершенно не способно рассеять окружающий мрак; и как бы
    ни были многочисленны и разноцветны подставляемые фонари, но все они в
    совокупности не заменяют самого жалкого сального огарка.
     Когда человек страдает, он всегда делается трогательным; вокруг него
    разливается особенная мягкая прелесть, которая действует на вас с
    неотразимою силою; не сопротивляйтесь этому впечатлению, когда оно побуждает
    вас, в сфере практической деятельности, заступиться за несчастного или
    облегчить его страдание; но если вы, в области теоретической мысли,
    рассуждаете об общих причинах разных специфических страданий, то вы
    непременно должны относиться к страдальцам так же равнодушно, как и к
    мучителям, вы не должны сочувствовать ни Катерине, ни Кабанихе, потому что в
    противном случае в ваш анализ ворвется лирический элемент, который
    перепутает все ваше рассуждение. Вы должны считать светлым явлением только
    то, что, в большей или меньшей степени, может содействовать прекращению или
    облегчению страдания; а если вы расчувствуетесь, то вы назовете лучом света
    - или самую способность страдать, или ослиную кротость страдальца, или
    нелепые порывы его бессильного отчаяния, или вообще что-нибудь такое, что ни
    в каком случае не может образумить плотоядных карликов. И выйдет из этого,
    что вы не скажете ни одного дельного слова, а только обольете читателя
    ароматом вашей чувствительности; читателю это, может быть, и понравится; он
    скажет, что вы человек отменно хороший; но я с своей стороны, рискуя
    прогневать и читателя и вас, замечу только, что вы принимаете синие пятна,
    называемые фонарями, за настоящее освещение.
     Страдательные личности наших семейств, те личности, которым порывается
    посочувствовать наша критика, более или менее подходят под общий тип вечных
    детей, которых формирует ласковое воспитание нашей бестолковой жизни. Наш
    народ говорит, что "за битого двух небитых дают". Имея понятие о дикости
    семейных отношений в некоторых слоях нашего общества, мы должны сознаться,
    что это изречение совершенно справедливо и проникнуто глубокою практическою
    мудростью. Пока в нашу жизнь не проникнет настоящий луч света, пока в массах
    народа не разовьется производительная деятельность, разнообразие занятий,
    довольство и образование, до тех пор битый непременно будет дороже двух
    небитых, и до тех пор родители в простом быту постоянно будут принуждены
    бить своих детей для их же пользы. И польза эта вовсе не воображаемая. Даже
    в наше просвещенное время детям простолюдина полезно и необходимо быть
    битыми, иначе они будут со временем несчастнейшими людьми. Дело в том, что
    жизнь сильнее воспитания, и если последнее не подчиняется добровольно
    требованиям первой, то жизнь насильно схватывает продукт воспитания и
    спокойно ломает его по-своему, не спрашивая о том, во что обходится эта
    ломка живому организму. С молодым человеком обращаются так же, как и со
    всеми его сверстниками; других ругают - и его ругают, других бьют - и его
    бьют. Привык или не привык он к этому обращению - кому до этого дело? Привык
    - хорошо, значит выдержит; не привык - тем хуже для него, пусть привыкает.
    Вот как рассуждает жизнь, и от нее невозможно ни ожидать, ни требовать,
    чтобы она делала какие-нибудь исключения в пользу деликатных комплекций или
    нежно воспитанных личностей. Но так как всякая привычка приобретается всего
    легче в детстве, то ясно, что люди, воспитанные лаской, будут страдать в
    своей жизни от одинаково дурного обращения гораздо сильнее, чем люди,
    воспитанные палкой. Воспитание палкой нехорошо, как нехорошо, например,
    повсеместное развитие пьянства в нашем отечестве; но оба эти явления
    составляют только невинные и необходимые аксессуары нашей бедности и нашей
    дикости; когда мы сделаемся богаче и образованнее, тогда закроется по
    крайней мере половина наших кабаков, и тогда родители не будут бить своих
    детей. Но теперь, когда мужик действительно нуждается в самозабвении и когда
    водка составляет его единственную отраду, было бы нелепо требовать, чтобы он
    не ходил в кабак; с тоски он мог бы придумать что-нибудь еще более
    безобразное; ведь есть и такие племена, которые едят мухомор. Теперь и палка
    приносит свою пользу, как приготовление к жизни; уничтожьте палку в
    воспитании, и вы приготовите только для нашей жизни огромное количество
    бессильных мучеников, которые, натерпевшись на своем веку, или помрут "от
    чахотки, или превратятся понемногу в ожесточенных мучителей. В настоящее
    время вы имеете в каждом русском семействе два воспитательные элемента,
    родительскую палку и родительскую ласку; и то и другое без малейшей примеси
    разумной идеи. И то и другое из рук вон скверно, но родительская палка
    все-таки лучше родительской ласки. Я знаю, чем я рискую; меня назовут
    обскурантом, а заслужить в наше время это название - почти то же самое, что
    было в средние века прослыть еретиком и колдуном. Я очень желаю сохранить за
    собою честное имя прогрессиста, но, рассчитывая на благоразумие читателя,
    надеюсь, что он понимает общее направление моей мысли, и, вооружившись этим
    упованием, осмеливаюсь уклоняться от общепринятой рутины нашего дешевого
    либерализма. Палка действительно развивает до некоторой степени детский ум,
    но только не так, как думают суровые воспитатели; они думают, что коли
    посечь ребенка, так он запомнит и примет к сердцу спасительные советы,
    раскается в своем легкомыслии, поймет заблуждение и исправит свою греховную
    волю; для большей вразумительности воспитатели даже секут и приговаривают, а
    ребенок кричит: "Никогда не буду!" и, значит, изъявляет раскаяние. Эти
    соображения добрых родителей и педагогов неосновательны; но в высеченном
    субъекте действительно происходит процесс мысли, вызванный именно ощущением
    боли. В нем изощряется чувство самосохранения, которое обыкновенно дремлет в
    детях, окруженных нежными заботами и постоянными ласками. Но чувство
    самосохранения составляет первую причину всякого человеческого прогресса;
    это чувство, и только оно одно, заставляет дикаря переходить от охоты к
    скотоводству и земледелию; оно кладет основание всем техническим
    изобретениям, всякому комфорту, всем промыслам, наукам и искусствам.
    Стремление к удобству, любовь к изящному и даже чистая любознательность,
    которую мы в простоте души считаем бескорыстным порывом человеческого ума к
    истине, составляют только частные проявления и тончайшие видоизменения того
    самого чувства, которое побуждает нас избегать боли и опасности. Мы
    чувствуем, что некоторые ощущения освежают и укрепляют нашу нервную систему;
    когда мы долго не получаем этих ощущений, тогда организм наш расстроивается,
    сначала очень легко, однако так, что это расстройство заставляет нас
    испытать какое-то особенное ощущение, известное под названием скуки или
    тоски. Если мы не хотим или не можем прекратить это неприятное чувство, то
    есть если мы не даем организму того, что он требует, тогда он расстроивается
    сильнее, и чувство делается еще неприятнее и томительнее. Для того чтобы
    постоянно чем-нибудь затыкать рот нашему организму, когда он таким образом
    начинает скрипеть и пищать, мы, то есть люди вообще, стали смотреть вокруг
    себя, стали вглядываться и прислушиваться, стали двигать самым усиленным
    образом и руками, и ногами, и мозгами. Разнообразное двигание совершенно
    соответствовало самым прихотливым требованиям неугомонной нервной системы;
    это двигание так завлекло нас и так полюбилось нам, что мы занимаемся им
    теперь с самым страстным усердием, совершенно теряя из виду исходную точку
    этого процесса. Мы серьезно думаем, что любим изящное, любим науку, любим
    истину, а на самом деле мы любим только целость нашего хрупкого организма;
    да и не любим даже, а просто повинуемся слепо и невольно закону
    необходимости, действующему во всей цепи органических созданий, начиная от
    какого-нибудь гриба и кончая каким-нибудь Гейне или Дарвином.


1 ] [ 2 ] [ 3 ]

/ Критика / Островский А.Н. / Гроза / Мотивы русской драмы


Смотрите также по произведению "Гроза":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis