Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск




Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Краткие содержания / Булгаков М.А. / Мастер и Маргарита / Вариант 1

Мастер и Маргарита [1/5]

  Скачать краткое содержание

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
    ...так кто же ты, наконец?
    — Я — часть той силы, что вечно хочет
    зла и вечно совершает благо.
    Гёте. Фауст
    Глава I
    НИКОГДА НЕ РАЗГОВАРИВАЙТЕ С НЕИЗВЕСТНЫМИ
    Весеннее солнце садилось, было необычайно жарко. По Патриаршим прудам шли двое. Первый был Михаил Александрович Берлиоз, председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно МАССОЛИТ, да еще и редактор толстого художественного журнала, — коротенький, упитанный, лысый, гладко выбритый, в громадных очках в черной роговой оправе, почему-то несший шляпу в руке, несмотря на жару, а второй — поэт Иван Николаевич Понырев, псевдоним Бездомный — плечистый, рыжеватый молодой человек в ковбойке, жеваных белых брюках и черных тапочках. В будке “Пиво и воды”, к которой они дружно бросились, не оказалось ничего, кроме теплого абрикосового сока, от которого пахло парикмахерской и захотелось икать. Очень странно, но аллея была совершенно пуста. Литераторы, икая, уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной. И тут приключилась еще одна странность — она касалась одного Берлиоза. Сердце его стукнуло и на мгновение как будто провалилось, а вернулось с вонзившейся в него иглой. Берлиозу вдруг стало так страшно, что захотелось бежать. Он вытер побледневший лоб, решив, что это от переутомления. “Пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск...” Но тут в знойном мареве появился перед ним прозрачный гражданин очень странного типа. “На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок...” Гражданин был высрк и худ, с глумливой физиономией. Случилось как-то так, что в жизни Берлиоза не встречалось ничего странного. Он еще больше побледнел, вытаращив глаза. “Этого не может быть!” Но длинный продолжал качаться перед ним влево-вправо. От ужаса Берлиоз закрыл глаза, а когда открыл — никого не было, да и сердце больше не болело. Он решил, что это была галлюцинация от жары, постепенно успокоился и продолжил разговор с Иваном Бездомным.
    Дело было вот в чем: по заданию редакции Иван написал большую антирелигиозную поэму, в которой Иисус, естественно, был обрисован очень черными красками. Но беда в том, что Иисус все равно получился у него ну прямо как живой, хотя и отрицательный. Надо было переписывать. Берлиоз, человек начитанный, сидя на скамье, читает ему настоящую лекцию о древних религиях. Самое главное — доказать, что никакого Иисуса вообще не существовало. Во время этого разговора в аллее показался человек. Впоследствии его никто не смог с точностью описать. А был он таков: “По виду — лет сорока с лишним. В дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом — иностранец”.
    Берлиоз между тем все доказывал Ивану, что по его рассказу выходит, будто Иисус на самом деле родился... Бездомный громко икнул, а иностранец вдруг поднялся с соседней скамьи, где сидел, подошел к писателям, попросил разрешения присесть и каким-то образом оказался посередине. Иностранец восхищен тем, что его собеседники атеисты. Но как же быть с доказательствами бытия Божня, коих, как известно, существует ровно пять. Да еще шестое — Канта! И его беспокоит один вопрос: ежели Бога нет, то кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле? Бездомный сердито отвечает, что сам человек и управляет. Но ведь чтобы управлять, надо иметь план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. А как же человек может составить план, допустим, на такой смехотворно короткий срок, как тысячелетие, если он не может ручаться даже за свой завтрашний день? Например, он вдруг заболевает саркомой — и ему уже ни до чего. “А бывает еще и хуже: только что человек соберется съездить в Кисловодск, — тут иностранец прищурился на Берлиоза, — поскользнется и попадет под трамвай! Разве не правильнее сказать, что тут управлял кто-то другой, а не он сам?”
    “Надо будет ему возразить, — решил Берлиоз, — да, человек смертен, никто против этого не спорит. А дело в том, что...” Его речь продолжил иностранец: “Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер”. Берлиоз не согласен, он знает, что будет делать, если, конечно, на Бронной ему не свалится на голову кирпич. “Вы умрете другой смертью, — иностранец что-то пошептал и заявил: — Вам отрежут голову”. Нет, Берлиоз собирается председательствовать в МАССОЛИТЕ! “Нет, этого быть никак не может, — твердо возразил иностранец. — Потому что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила. Так что заседание не состоится”. Возмущенный Иван намекает иностранцу на то, что он шизофреник. Тот советует ему самому узнать у профессора в свое время, что такое шизофрения. Литераторы отошли в сторонку — это шпион, вот кто, надо его задержать, проверить документы. Когда они подошли, иностранец стоял с документами в руках. Оказалось, что он специалист по черной магии и приглашен в качестве консультанта. Он историк, а сегодня вечером на Патриарших будет интересная история. Профессор поманил редактора и поэта к себе и, когда они наклонились к нему, прошептал: “Имейте в виду, что Иисус существовал. И доказательств никаких не требуется. Все просто, в белом плаще...”
    Глава II
    ПОНТИЙ ПИЛАТ
    “В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат”.
    Больше всего на свете он ненавидел запах розового масла, а сегодня этот запах начал преследовать прокуратора с рассвета, что предвещало нехороший день. Ему казалось, что этот запах доносится отовсюду. У него был приступ гемикрании, при которой болит полголовы. Но дела не ждут. Он должен решить, кого казнят сегодня на Лысой горе. Приводят обвиняемого, человека лет двадцати семи. “Этот человек был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба. Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта — ссадина с запекшейся кровью”. Он якобы подговаривал народ разрушить ершалаимский храм. “Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить: "Добрый человек! Поверь мне..."” Прокуратора полагается называть только “игемон”, а потому он отдает обвиняемого в руки палача, чтобы поучил его. И вот снова человек перед прокуратором. Он отвечает на его вопросы, что зовут его Иешуа, прозвище Га-Ноцри, он из города Гамалы, как ему говорили, отец его был сириец, постоянного жилья нет, все время путешествует из города в город, родных нет, он один в мире, грамотен, кроме арамейского, знает греческий. Пилат спрашивает его по-гречески, правда ли это, что он собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ. Тот отвечает, что никогда в жизни не собирался этого делать и не подговаривал на это бессмысленное действие. Прокуратор обвиняет его во лжи, ведь записано ясно, что подговаривал разрушить храм. Обвиняемый объясняет, что это путаница, и она будет еще долго продолжаться. Все из-за того, что тот, кто ходит за ним с пергаментом, записывает совсем не так. Он заглянул однажды в пергамент и ужаснулся. Он умолял сжечь этот пергамент, но тот вырвал его у него из рук и убежал. Пилат спрашивает, кого он имеет в виду. Обвиняемый говорит, что это Ле-вий Матвей, бывший сборщик податей. Он сначала ругал, обзывался, но, послушав его, бросил деньги на дорогу и пошел за ним... Он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, и с тех пор стал его спутником. Но что же он все-таки говорил про храм толпе на базаре? “Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее”. Но какое представление он, бродяга, имеет об истине? Что такое истина? “И тут прокуратор подумал: "О боги мои. Я спрашиваю его о чем-то ненужном на суде... Мой ум не служит мне больше..." И опять померещилась ему чаша с темной жидкостью. "Яду мне, яду!"” “И вновь он услышал голос:
    — Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня... Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет”.
    “Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописад слова”. А тот тем временем продолжал свою речь, но секретарь ничего более не записывал... стараясь не проронить ни одного слова.
    Обвиняемый говорит игемону, что голова прошла, не так ли? Ему надо бы погулять пешком по саду, а он с удовольствием будет его сопровождать. Ему пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могут заинтересовать игемона, ведь он производит впечатление очень умного человека. “Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол”. Арестант говорит между тем, что игемон слишком замкнут, окончательно потерял веру в людей, привязан только к своей собаке. Его жизнь скудна. Игемон приказывает развязать руки арестанта. Он спрашивает его, не великий ли он врач? Нет. Может, арестант знает и латинский язык? Да, знает.
    Игемон требует, чтобы арестант поклялся в том, что не призывал к уничтожению храма. “Чем хочешь ты, чтоб я поклялся?” — спросил, очень оживившись, развязанный. “Ну, хотя бы жизнью твоею, — ответил прокуратор, — ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это!” — “Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? — спросил арестант. — Если это так, ты очень ошибаешься”. Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы: “Я могу перерезать этот волосок”. — “Ив этом ты ошибаешься, — светло улыбаясь... возразил арестант, — согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил?”
    Прокуратор спрашивает, неужели арестант считает добрыми всех людей? “Всех. Злых людей нет на свете”, — отвечает тот. И это он проповедует.
    У игемона складывается план: он разобрал дело бродячего философа Иешуа, по кличке Га-Ноцри, и состава преступления в нем не нашел. Бродячий философ оказался душевнобольным. Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безумные, утопические речи Га-Ноцри могут быть причиной волнений в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кемарии Стратоновой, то есть именно там, где резиденция прокуратора.
    Но тут секретарь подает ему еще один пергамент. Кровь прилила к голове прокуратора. Он спрашивает арестанта, говорил ли он когда-либо что-нибудь о великом кесаре. “Отвечай! Говорил?.. Или... не... говорил?” — Пилат протянул слово “не” и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту. Он поднял руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послал арестанту какой-то намекающий взор. Но арестант честно рассказывает о добром человеке Иуде из Кириафа, который пригласил его к себе в дом и угостил. Он попросил Иешуа высказать свой взгляд на государственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал. “В числе прочего я говорил, — рассказывает арестант, — что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть”. После этого сделать уже ничего было нельзя. “Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: “Погиб!”, потом: “Погибли!..” И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то долженствующем непременно быть — и с кем?! — бессмертии, причем бессмертие почему-то вызвало нестерпимую тоску”.
    Пилат объявил, что утверждает смертный приговор преступнику Иещуа Га-Ноцри, и секретарь записал сказанное Пилатом.
    Синедрион имел право из двух осужденных освободить одного. Прокуратор поинтересовался которого — Вар-раввана или Га-Ноцри? Они решили освободить первого. Прокуратор мягко настаивает на том, чтобы Синедрион пересмотрел свое решение, ведь преступление Вар-раввана намного тяжелее, но тот непоколебим. Ходатайство прокуратора во внимание не принимается. Прокуратор угрожает первосвященнику Кайфе. Пусть он знает, что ему отныне не будет покоя. “Ни тебе, ни народу твоему”, — говорит Пилат. Плач и стенания услышат они. И тогда вспомнит первосвященник спасенного Вар-раввана и пожалеет, что послал на смерть философа с его мирной проповедью!
    Но у Пилата есть еще дела, он просит Кайфу подождать, а сам поднимается на балкон и затем внутрь дворца. Там в затененной от солнца темными шторами комнате он имеет свидание с каким-то человеком, лицо которого было наполовину прикрыто капюшоном. Свидание это было очень кратко. Прокуратор тихо сказал человеку всего несколько слов, и тот удалился. Пилат объявляет перед толпой об освобождении Варраввана. Было около десяти часов утра.
    Глава III
    СЕДЬМОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО
    — Да, было около десяти часов утра, досточтимый Иван Николаевич, — сказал профессор.
    Иван вдруг обнаружил, что на Патриарших уже вечер. Значит, так долго профессор рассказывал. Или просто я заснул и все это мне приснилось? Нет, наверное, рассказывал, потому что Берлиоз заявил, что рассказ был чрезвычайно интересен, хотя и совершенно не совпадает с евангельскими рассказами. “Если мы начнем ссылаться на евангелия как на исторический источник...” — сказал профессор, и Берлиоз вспомнил, что то же самое говорил Бездомному, идя по Бронной к Патриаршим прудам. “Но боюсь, что никто не может под-вердить, что и то, что вы нам рассказывали, происходило на самом деле”, — заметил Берлиоз. “О нет, это может кто подтвердить!” — заговорив на ломаном языке, уверенно ответил профессор и таинственно поманил обоих приятелей к себе поближе. Те наклонились к нему... и он сказал: “Дело в том, что я лично присутствовал при всем этом”. Надо идти звонить — он явно сумасшедший. “А дьявола тоже нет?” — вдруг весело осведомился больной у Ивана Николаевича. “Нету никакого дьявола! — вскричал Иван Николаевич. — Вот наказание!” Итак, надо было добежать до ближайшего телефона-автомата и сообщить в бюро иностранцев, что на Патриарших прудах пребывает в состоянии явно ненормальном приезжий из-за границы консультант.
    — Позвонить? Ну что ж, позвоните, — печально согласился больной и вдруг страстно попросил: — Но умоляю вас на прощание, поверьте хоть в то, что дьявол существует! Имейте в виду, что на это существует седьмое доказательство, и уж самое надежное! И вам оно сейчас будет представлено.
    — Хорошо-хорошо, — фальшиво-ласково говорил Берлиоз... и устремился к тому выходу с Патриарших, что находится на углу Бронной и Ермола-евского переулка.
    А профессор прокричал:
    — Не прикажете ли, я велю сейчас дать телеграмму вашему дяде в Киев.
    У самого выхода на Бронную со скамейки навстречу редактору поднялся тот самый гражданин, которого Берлиоз принял прежде за галлюцинацию, только уже не воздушный, а обыкновенный — Берлиоз разглядел в полусумерках его усишки словно куриные перья, маленькие полупьяные глазки и высоко подтянутые, так, что были видны грязные белые носки,
    клетчатые брючки.
    — Турникет ищете, гражданин? — треснувшим тенорком осведомился
    клетчатый. — Сюда, пожалуйста!
    Берлиоз подбежал к турникету, и взялся за него рукой. Повернув его, он уже собирался шагнуть на рельсы, как вдруг зажглась надпись “Берегись трамвая!”. Тотчас подлетел и трамвай. Осторожный Берлиоз, хотя и стоял безопасно, переложил руку на вертушке турникета, сделав шаг назад. Но рука его тутже соскользнула и сорвалась, нога, словно по льду, поехала вниз по булыжному откосу, другая нога подскочила вверх, и Берлиоза выбросило на рельсы. Он пытался за что-нибудь ухватиться: успел повернуться на бок, подтянул ноги к животу и увидел стремительно надвигающееся на него совершенно белое от ужаса лицо вагоновожатой. Она рванула тормоз, вагон дернулся и подпрыгнул, полетели стекла. Тут в мозгу Берлиоза кто-то отчаянно крикнул: “Неужели?..” В последний раз мелькнула луна, и стало темно.
    Из-под трамвая выскочило что-то круглое, темное и запрыгало по булыжникам Бронной. Это была отрезанная голова Берлиоза.
    Глава IV
    ПОГОНЯ
    Все утихло — истерические крики, милицейские свистки, останки собрали и увезли в морг, а израненную стеклами вагоновожатую — в больницу, дворники смели стекла и засыпали песком кровь — а Иван Николаевич все сидел на скамье, на которую упал, не добежав до турникета. Он бросился к турникету при первом же вопле и видел, как голова подскакивала по мостовой. Мимо ходили люди, что-то восклицали, Иван ничего не слышал. И вдруг возле него остановились две женщины, и одна из них сказала: “Аннушка, наша Аннушка! С Садовой! Это ее работа! Взяла она в бакалее подсолнечного масла, да литровку о вертушку-то и разбей! А он-то, бедный, стало быть, поскользнулся да и поехал на рельсы...” Аннушка... — застряло в мозгу Ивана. Потом возникли слова “подсолнечное масло”, а потом почему-то “Понтий Пилат”. Так это же профессор сказал, что Аннушка уже разлила масло, что Берлиозу отрежет голову женщина! Значит, он не сумасшедший! Или подстроил это. Но как?
    Иван Николаевич с трудом поднялся со скамьи и бросился к профессору, который был на месте. Он стоял у скамьи, и Ивану показалось, что под мышкой у него не трость, а шпага. А на скамье сидел клетчатый, на сей раз в пенсне, в котором одного стекла вовсе не было, а другое треснуло. От этого он стал еще гаже, чем когда указывал Берлиозу путь на рельсы.
    Профессор, услышав вопрос Ивана, кто он такой, сделал вид, будто не понимает по-русски. “Документы!” — яростно крикнул Иван. Опять встрял мерзкий регент: “Гражданин! Вы что же это волнуете интуриста? Если это преступник, так надо кричать “Караул!”. А ну, давайте вместе!” Крик Ивана прозвучал одиноко и лишь вызвал недоумение каких-то девиц. Иван попытался поймать регента, но тот внезапно пропал. И вдруг он увидел его вдали, у выхода в Патриарший переулок вместе с профессором. “Но это еще не все: третьим в этой компании оказался неизвестно откуда взявшийся кот, громадный, как боров, черный, как сажа или грач, и с отчаянными кавалерийскими усами”. Он шел на задних лапах. Иван очень долго пытался нагнать троицу, но у него ничего не вышло. После самых что ни на есть странных происшествий он почему-то решил, что надо идти к Москве-реке. Он разделся, поручил одежду какому-то приятному бородачу, курящему самокрутку, и кинулся в ледяную воду. Когда он, приплясывая от холода, приблизился к месту, где была его одежда, то оказалось, что все пропало: и одежда, и бородач. Остались только полосатые кальсоны, рваная толстовка, свеча, иконка и коробка спичек. Самое плохое — это то, что исчезло удостоверение МАССОЛИ-Та. Да и как пройти в таком виде по Москве? На него обращали внимание, пришлось красться переулками. Иван шел к Грибоедову. Он наверняка там!
    Глава V
     БЫЛО ДЕЛО В ГРИБОЕДОВЕ
    Этот старинный двухэтажный дом на Бульварном кольце в глубине чахлого сада, отделенного от тротуара резной чугунною решеткой, назывался “Домом Грибоедова”, хотя какое-либо отношение его к писателю было очень-таки сомнительно. Но так его называли. Им владел тот самый МАС-СОЛИТ, во главе которого стоял несчастный Михаил Берлиоз до своего появления на Патриарших прудах. Дом называли просто— “Грибоедов”. Уютнее его просто трудно было что-нибудь придумать. Вошедший в Грибоедова первым делом невольно знакомился с извещениями разных спортивных кружков и с групповыми, а также индивидуальными фотографиями членов МАССОЛИТа, облеплявшими стены лестницы, ведущей на второй этаж. Там же, наверху, было множество самых заманчивых и даже таинственных объявлений, например: “Перелыгино”. Длиннейшая, еще от самой швейцарской на первом этаже тянулась очередь к надписи на двери, куда ежесекундно ломился народ: “Квартирный вопрос”. Было много и всяких других заманчивых объявлений, так что всякий сюда попавший сразу понимал, как хорошо живется членам МАССОЛИТа. Кроме всего прочего, на первом этаже располагался ресторан, да еще какой! Он считался лучшим в Москве. Во-первых, здесь было недорого, а во-вторых, все было свежее и готовилось как нигде. Да, было, было!.. Помнят старожилы знаменитого Грибоедова обеды с отварными судачками, со стерлядью в серебристой кастрюльке, с филейчиками из дроздов, с трюфелями... А джаз!
    В тот вечер, когда погиб Берлиоз, в половине одиннадцатого наверху горел свет только в одной комнате — двенадцать литераторов ждали на заседание председателя Михаила Александровича. Было очень душно, не помогали даже открытые окна. Литераторы нервничали, сердились и заодно сплетничали о тех, кому досталось больше благ, чем им. “Он мог бы позвонить!”
    Но не мог никуда позвонить Михаил Александрович Берлиоз из морга, куда был вызван заместитель Берлиоза по МАССОЛИТу — литератор Жел-дыбин. Решали, как лучше сделать: пришить ли отрезанную голову или выставить тело в грибоедовском зале, просто закрыв тело до подбородка черным платком?
    Ровно в полночь сердитые литераторы спустились в ресторан и опять помянули недобрым словом Михаила Александровича: все столики на прохладной веранде были, конечно, уже заняты, пришлось сесть в душных залах. И ровно в полночь грянул джаз, и тоненький мужской голос отчаянно закричал: “Аллилуйя!!” Все кругом повеселело и заплясало. Тонкий голос уже не пел, а завывал: “Аллилуйя!” Грохот золотых тарелок в джазе иногда покрывал грохот посуды, которую судомойки по наклонной плоскости спускали в кухню. Словом, ад.
    И вдруг над столиками полетело слово: “Берлиоз!!” Начались крики, суета. Приехавший Желдыбин собрал к себе из ресторана всех членов правления, и они принялись обсуждать неотложные вопросы панихиды и похорон. А ресторан зажил своей обычной ночной жизнью, только без джаза. Но вдруг у чугунной решетки вспыхнул огонечек и стал приближаться к веранде. Приближалось какое-то белое привидение. Когда оно вступило на веранду, все увидели, что это всего лишь Иван Николаевич Бездомный —известнейший поэт — в разодранной толст"овке с приколотой к ней иконкой и в кальсонах. В руке он нес зажженную свечу. “Здорово, други!” — громко проговорил он и заглянул под ближайший столик. “Нет, его здесь нет”, — тоскливо сказал он. Иван призывает всех срочно ловить консультанта, который убил на Патриарших Мишу Берлиоза. “Кто убил?” -— “Иностранный консультант, профессор и шпион!” — озираясь, отозвался Иван. Фамилии его он не помнит. С ним было еще двое, какой-то длинный, клетчатый, в треснутом пенсне... и кот черный, жирный. Я чую, что он здесь! Иван принялся заглядывать под столы. Потом начал буянить. В конце концов Ивана вынесли, спеленатого, как куклу, швейцар, милиционер, официант и поэт Рюхин и увезли в психиатрическую больницу.
    Глава VI ШИЗОФРЕНИЯ, КАК И БЫЛО СКАЗАНО
    В больнице Иван сердито ругает всех и особенно поэта Рюхина, “кулачка по своей психологии, и притом маскирующегося под пролетария”. Иван объясняет, почему появился в Грибоедове в таком странном виде, — у него украли одежду. Он ловил консультанта, который Берлиоза “нарочно под трамвай пристроил, заранее знал, что тот попадет под трамвай... он, консультант, с нечистой силой знается...”. Поэтому он взял свечечку. Этот консультант лично с Понтием Пилатом разговаривал. Иван пытается позвонить в милицию, требует выслать пять мотоциклетов с пулеметами для поимки иностранного консультанта, потом собирается уходить, но ему делают успокоительный укол, и он благополучно засыпает. Доктор говорит Рюхину, что у Ивана, очевидно, шизофрения.
    Рюхин едет на грузовике в Москву и с тоской думает, что Иван был прав. Он пишет вздор, не верит ни во что из того, что пишет. Грузовик останавливается у памятника Пушкину, и Рюхин говорит себе, что вот это пример настоящей удачливости. “Но что он сделал. Я не постигаю... Что-нибудь особенное есть в словах “Буря мглою...”? Не понимаю! Повезло!” — ядовито заключает он. У Грибоедова поэт был встречен приветливо заведующим Арчибальдом Арчибальдовичем, и через четверть часа Рюхин в полном одиночестве пил рюмку за рюмкой, понимая и признавая, что исправить в его жизни уже ничего нельзя, а можно только забыть.
    Глава VII
     НЕХОРОШАЯ КВАРТИРА
    На следующее утро Степа Лиходеев не согласился бы встать с постели даже под угрозой расстрела. В голове гудел тяжелый колокол, под закрытыми веками плавали коричневые пятна, тошнило. Степа старался хоть что-нибудь вспомнить, но припоминалось только одно — кажется, вчера он стоял неизвестно где и пытался поцеловать какую-то даму и напрашивался к ней в гости сегодня в двенадцать часов. И это еще не все. Степа никак не мог сообразить, где он находится. С трудом разлепив веки левого глаза, он увидел трюмо и понял, что лежит в собственной постели.
    “Объяснимся: Степа Лиходеев, директор театра Варьете, очнулся утром у себя в той самой квартире, которую он занимал пополам с покойным Берлиозом, в большом шестиэтажном доме, покоем расположенном на Садовой улице”. Квартира эта, № 50, пользовалась странной репутацией.
    Еще два года назад она принадлежала вдове ювелира де Фужере. Три комнаты из пяти вдова сдавала жильцам, одного из которых звали, кажется, Беломут а второго - уже не припомнить. И вот два года назад люди из этой квартиры стали исчезать. Однажды пришел милиционер, сказал тому, безымянному что его вызывают в отделение милиции в чем-то расписаться — и с тех пор не видели ни того ни другого. Второй жилец исчез в понедельник, а в среду как сквозь землю провалился Беломут - за ним заехала машина, чтобы отвезти на службу - и с концами. Мадам Беломут была в горе и отчаянии. В ту же ночь хозяйка, вернувшись с домработницей своей Анфисой с дачи, куда почему-то спешно поехала, не обнаружила в квартире гражданки Беломут. Но этого мало: двери обеих комнат, которые занимали супруги Беломут, оказались опечатанными. Анну Францевну одо-чела бессонница. На третий день она спешно уехала на дачу... и не вернулась Анфиса, оставшись одна, поплакала и легла спать во втором часу ночи. Что с ней было дальше, неизвестно, но утром Анфисы уже не было.
    Квартира простояла пустой и запечатанной только неделю, а затем в нее вселились покойный Берлиоз с супругой и Степа, тоже с супругой. И у них началось черт знает что - в течение одного месяца пропали обе супруги. Но не бесследно. Их вроде бы видели, одну в Харькове, а другую на
    Божедомке.
    Степа страдал. Он попытался позвать на помощь Мишу, ответа, как вы понимаете, не получил. Надо было вставать, хотя это было нечеловечески трудно Степа с трудом приоткрыл глаза и увидел себя в трюмо в самом жутком виде А рядом в зеркале увидел неизвестного человека в черном. Степа опустился на кровать, таращась на незнакомца. Тот поздоровался. Наступила пауза, после которой Степа с величайшим усилием спросил: “Что вам угодно?” Незнакомец объяснил, что Степа сам назначил ему свидание на десять часов утра и вот уже час, как он дожидается его пробуждения Сначала надо привести Степу в нормальный вид. Степа вдруг увидел маленький столик, а на нем белый хлеб, паюсную икру в вазочке, белые маринованные грибы на тарелочке, что-то в кастрюльке и, наконец, водку в объемистом графинчике. И вот в глазах просветлело и что-то стало вспоминаться Но только не незнакомец. Тот объяснил ему все сам. Он - профессор черной магии Воланд, вчера приехал из-за границы в Москву, тут же явился к Степе и предложил свои гастроли в варьете. Степа согласовал вопрос с Московской областной зрелищной комиссией и подписал контракт с профессором на семь выступлений. Условились, что Воланд придет сегодя к Степе в десять часов... Придя, встретил домработницу Груню, которая сказала что Берлиоза дома нет, а Степана Богдановича пусть будит сам. Увидев состояние спящего, он послал Груню за водкой н закуской. Степе захотелось взглянуть на контракт. Он был в порядке, с подписью самого Степы. Стояла и косая надпись сбоку рукою финдиректора Римского с разрешением выдать артисту Воланду десять тысяч рублей аванса. Мало того - он уже успел эти деньги получить! Степа сказал, что ему надо на минуту отлучиться, и побежал в переднюю к телефону. Груни не было, а на ручке двери в кабинет Берлиоза он увидел сургучную печать на веревке. Значит, тот что-то натворил, а ведь он, Степа, вел с ним порой сомнительные разговоры, ну не очень чтобы сомнительные, но лучше было бы таких разговоров не затевать. Но горевать было некогда. Степа позвонил финдиректору Варьете Римскому, и тот сообщил, что афиши сейчас будут готовы. Поворачиваясь от телефона, Степа увидел в немытом зеркале передней какого-то странного субъекта — длинного, как жердь, и в пенсне. Тот мелькнул и пропал, а за ним в зеркале прошел огромный черный кот. У Степы оборвалось сердце, он пошатнулся. Он прокричал Груне, что за коты тут шляются, но Воланд сказал из спальни, что кот это его, а Груни нет — он отослал ее в Воронеж, на родину. Растерянный Степа застал в спальне целую компанию — во втором кресле сидел тот самый длинный с усами-перышками и с единственным стеклышком в пенсне, а на пуфе развалился в развязной позе жутких размеров кот со стопкой водки в одной лапе и вилкой с нацепленным на нее грибочком в другой.
    У Степы потемнело в глазах, он ухватился за притолоку. Воланд заявил, что это его свита, а свите требуется место, так что кое-кто здесь лишний в квартире. И ему кажется, что это Степа. И тут случилось еще одно событие, от которого Степа сполз на пол, царапая притолоку. Прямо из зеркала вышел “маленький, но необыкновенно широкоплечий, в котелке на голове и с торчащим изо рта клыком, безобразящим и без того невиданно мерзкую физиономию. И при этом еще огненно-рыжий”. “Я вообще не понимаю, как он попал в директора, — сказал он гнусаво,.— он такой же директор, как я архиерей!.. Разрешите, мессир, его выкинуть ко всем чертям из Москвы?” “Брысь!” — вдруг рявкнул кот, вздыбив шерсть.
    Спальня завертелась вокруг Степы, он ударился о притолоку головой и, теряя сознание, подумал: “Я умираю...”
    Но он не умер. Он оказался в Ялте. Узнав это, Степа упал в обморок.
    Глава VIII
    ПОЕДИНОК МЕЖДУ ПРОФЕССОРОМ И ПОЭТОМ
    И в это же время, то есть около половины двенадцатого дня, Иван Николаевич Бездомный проснулся после глубокого и продолжительного сна. После некоторых усилий он вспомнил, что находится в лечебнице. Вошла женщина, поздоровалась, подняла штору на окне и пригласила Ивана в ванну. Ванна была роскошная. Женщина похвасталась, что такого оборудования, как в их клинике, нет нигде и за границей. Каждый день интуристы бывают. При последнем слове Ивану тут же вспомнился вчерашний консультант, и он чуть не начал рассказывать про Понтия Пилата, но вовремя сдержался. Ивану выдали белье и пижаму и повели по пустому коридору в громаднейших размеров кабинет, наполненный всяческим оборудованием. В кабинете было трое — две женщины и один мужчина, все в белом. У Ивана было три пути. Первый: кинуться на все эти лампы и замысловатые вещицы и перебить все кчертовой бабушке в знак протеста. Но сегодняшний Иван был уже не тот, что вчера, и сообразил, что таким путем он попадет в буйные. Был второй путь: немедленно начать рассказ о консультанте и Понтии Пилате. Однако вчера он убедился, что этому рассказу не верят или понимают его как-то извращенно. Оставался третий путь: замкнуться в гордом молчании. Но это не получилось. У Ивана выспросили все с самого детства и до вчерашнего дня, заодно проводя с ним всяческие медицинские манипуляции. Оказавшись снова в своей комнате и пообедав, Иван решил дожидаться главного в этом учреждении. Вот ему-то он все и расскажет. Главный действительно пришел в сопровождении многочисленной свиты. “Доктор Стравинский”, — представился он. Во время его разговора со свитой на непонятном языке


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ]

/ Краткие содержания / Булгаков М.А. / Мастер и Маргарита / Вариант 1


Смотрите также по произведению "Мастер и Маргарита":


Заказать сочинение      

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!



2003-2014 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis