Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Тургенев И.С. / Записки охотника: Хорь и Калиныч

Записки охотника: Хорь и Калиныч [14/24]

  Скачать полное произведение

    Дежурный открыл глаза и встал со стула.
     - Николай Еремеич к барыне пошел?
     - К барыне пошел, Василий Николаич.
     "А! а! - подумал я, - вот он - главный кассир".
     Главный кассир начал ходить по комнате. Впрочем, он более крался, чем ходил, и таки вообще смахивал на кошку. На плечах его болтался старый черный фрак, с очень узкими фалдами; одну руку он держал на груди, а другой беспрестанно брался за свой высокий и тесный галстух из конского волоса и с напряжением вертел головой. Сапоги носил он козловые, без скрипу, и выступал очень мягко.
     - Сегодня Ягушкин помещик вас спрашивал, - прибавил дежурный.
     - Гм, спрашивал? Что ж он такое говорил?
     - Говорил, что, дескать, к Тютюреву вечером заедет и вас будет ждать. Нужно, дескать, мне с Васильем Николаичем об одном деле переговорить, а о каком деле - не сказывал; уж Василий Николаич, говорит, знает.
     - Гм! - возразил главный кассир и подошел к окну.
     - Что, Николай Еремеев в конторе? - раздался в сенях громкий голос, и человек высокого роста, видимо рассерженный, с лицом неправильным, но выразительным и смелым, довольно опрятно одетый, шагнул через порог.
     - Нет его здесь? - спросил он, быстро глянув кругом.
     - Николай Еремеич у барыни, - отвечал кассир. - Что вам надобно, скажите мне, Павел Андреич: вы мне можете сказать... Вы чего хотите?
     - Чего я хочу? Вы хотите знать, чего я хочу? (Кассир болезненно кивнул головой.) Проучить я его хочу, брюхача негодного, наушника подлого... Я ему дам наушничать!
     Павел бросился на стул.
     - Что вы, что вы, Павел Андреич? Успокойтесь... Как вам не стыдно? Вы не забудьте, про кого вы говорите, Павел Андреич! - залепетал кассир.
     - Про кого? А мне что за дело, что его в главные конторщики пожаловали! Вот, нечего сказать, нашли кого пожаловать! Вот уж точно, можно сказать, пустили козла в огород!
     - Полноте, полноте, Павел Андреич, полноте! Бросьте это... что за пустяки такие?
     - Ну, Лиса Патрикевна, пошла хвостом вилять!.. Я его дождусь, - с сердцем проговорил Павел и ударил рукой по столу. - А, да вот он и жалует, - прибавил он, взглянув в окошко, - легок на помине. Милости просим! (Он встал.)
     Николай Еремеев вошел в контору. Лицо его сияло удовольствием, но при виде Павла он несколько смутился.
     - Здравствуйте, Николай Еремеич, - значительно проговорил Павел, медленно подвигаясь к нему навстречу, - здравствуйте.
     Главный конторщик не отвечал ничего. В дверях показалось лицо купца.
     - Что ж вы мне не изволите отвечать? - продолжал Павел. - Впрочем, нет... нет, - прибавил он, - этак не дело; криком да бранью ничего не возьмешь. Нет, вы мне лучше доброй скажите, Николай Еремеич, за что вы меня преследуете? за что вы меня погубить хотите? Ну, говорите же, говорите.
     - Здесь не место с вами объясняться, - не без волнения возразил главный конторщик, - да и не время. Только я, признаюсь, одному удивляюсь: с чего вы взяли, что я вас погубить желаю или преследую? Да и как наконец могу я вас преследовать? Вы не у меня в конторе состоите.
     - Еще бы, - отвечал Павел, - этого бы только недоставало. Но зачем же вы притворяетесь, Николай Еремеич?.. Ведь вы меня понимаете.
     - Нет, не понимаю.
     - Нет, понимаете.
     - Нет, ей-Богу, не понимаю.
     - Еще божитесь! Да уж коли на то пошло, скажите: ну, не боитесь вы Бога! Ну, за что вы бедной девке жить не даете? Что вам надобно от нее?
     - Вы о ком говорите, Павел Андреич? - с притворным изумлением спросил толстяк.
     - Эка! не знает небось? Я об Татьяне говорю. Побойтесь Бога, - за что мстите? Стыдитесь: вы человек женатый, дети у вас с меня уже ростом, а я не что другое... я жениться хочу: я по чести поступаю.
     - Чем же я тут виноват, Павел Андреич? Барыня вам жениться не позволяет: ее господская воля! Я-то тут что?
     - Вы что? А вы с этой старой ведьмой, с ключницей, не стакнулись небось? Небось не наушничаете, а? Скажите, не взводите на беззащитную девку всякую небылицу? Небось не по вашей милости ее из прачек в судомойки произвели! И бьют-то ее и в затрапезе держат не по вашей милости?.. Стыдитесь, стыдитесь, старый вы человек! Ведь вас паралич, того и гляди, разобьет... Богу отвечать придется.
     - Ругайтесь, Павел Андреич, ругайтесь... Долго ли вам придется ругаться-то!
     Павел вспыхнул.
     - Что? грозить мне вздумал? - с сердцем заговорил он. - Ты думаешь, я тебя боюсь? Нет, брат, не на того наткнулся! Чего мне бояться?.. Я везде себе хлеб сыщу. Вот ты - другое дело! Тебе только здесь и жить, да наушничать, да воровать...
     - Ведь вот как зазнался, - перебил его конторщик, который тоже начинал терять терпение, - фершел, просто фершел, лекаришка пустой; а послушай-ка его, - фу ты, какая важная особа!
     - Да, фершел, а без этого фершела ваша милость теперь бы на кладбище гнила... И дернула же меня нелегкая его вылечить, - прибавил он сквозь зубы.
     - Ты меня вылечил?.. Нет, ты меня отравить хотел; ты меня сабуром опоил, - подхватил конторщик.
     - Что ж, коли на тебя, кроме сабура, ничего действовать не могло?
     - Сабур врачебной управой запрещен, - продолжал Николай, - я еще на тебя пожалуюсь. Ты уморить меня хотел - вот что! Да Господь не попустил.
     - Полно вам, полно, господа... - начал было кассир.
     - Отстань! - крикнул конторщик. - Он меня отравить хотел! Понимаешь ты эфто?
     - Очень нужно мне... Слушай, Николай Еремеев, - заговорил Павел с отчаянием, - в последний раз тебя прошу... вынудил ты меня - невтерпеж мне становится. Оставь нас в покое, понимаешь? А то, ей-Богу, несдобровать кому-нибудь из нас, я тебе говорю.
     Толстяк расходился.
     - Я тебя не боюсь, - закричал он, - слышишь ли ты, молокосос! Я и с отцом твоим справился, я в ему рога сломил, - тебе пример, смотри!
     - Не напоминай мне про отца, Николай Еремеев, не напоминай!
     - Вона! ты что мне за уставщик?
     - Говорят тебе, не напоминай!
     - А тебе говорят, не забывайся... Как бы ты там барыне, по-твоему, ни нужен, а коли из нас двух ей придется выбирать, - не удержишься ты, голубчик! Бунтовать никому не позволяется, смотри! (Павел дрожал от бешенства.) А девке Татьяне поделом... Погоди, не то ей еще будет!
     Павел кинулся вперед с поднятыми руками, и конторщик тяжко покатился на пол.
     - В кандалы его, в кандалы, - застонал Николай Еремеев...
     Конца этой сцены я не берусь описывать; я и так боюсь, не оскорбил ли я чувства читателя.
     В тот же день я вернулся домой. Неделю спустя я узнал, что госпожа Лоснякова оставила и Павла и Николая у себя в услужении; а девку Татьяну сослала; видно, не понадобилась.
     Лебедянь
     (Из цикла "Записки охотника")
     Одна из главных выгод охоты, любезные мои читатели, состоит в том, что она заставляет вас беспрестанно переезжать с места на место, что для человека незанятого весьма приятно. Правда, иногда (особенно в дождливое время) не слишком весело скитаться по проселочным дорогам, брать "целиком", останавливать всякого встречного мужика вопросом: "Эй, любезный! как бы нам проехать в Мордовку?", а в Мордовке выпытывать у тупоумной бабы (работники-то все в поле): далеко ли до постоялых двориков на большой дороге, и как до них добраться, и, проехав верст десять, вместо постоялых двориков очутиться в помещичьем сильно разоренном сельце Худобубнове, к крайнему изумлению целого стада свиней, погруженных по уши в темно-бурую грязь на самой середине улицы и нисколько не ожидавших, что их обеспокоят. Не весело также переправляться через животрепещущие мостики, спускаться в овраги, перебираться вброд через болотистые ручьи; не весело ехать, целые сутки ехать по зеленоватому морю больших дорог или, чего, Боже сохрани, загрязнуть на несколько часов перед пестрым верстовым столбом с цифрами: 22 на одной стороне и 23 на другой; не весело по неделям питаться яйцами, молоком и хваленым ржаным хлебом... Но все эти неудобства и неудачи выкупаются другого рода выгодами и удовольствиями. Впрочем, приступим к самому рассказу.
     Вследствие всего вышесказанного мне не для чего толковать читателю, каким образом, лет пять тому назад, я попал в Лебедянь в самый развал ярмарки. Наш брат охотник может в одно прекрасное утро выехать из своего более или менее родового поместья с намереньем вернуться на другой же день вечером и понемногу, понемногу, не переставая стрелять по бекасам, достигнуть наконец, благословенных берегов Печоры; притом всякий охотник до ружья и до собаки - страстный почитатель благороднейшего животного в мире: лошади. Итак, я прибыл в Лебедянь, остановился в гостинице, переоделся и отправился на ярмарку. (Половой, длинный и сухопарый малый лет двадцати, со сладким носовым тенором, уже успел мне сообщить, что их сиятельство, князь Н., ремонтер ***го полка, остановился у них в трактире, что много других господ наехало, что по вечерам цыгане поют и пана Твардовского дают на театре, что кони, дескать, в цене, - впрочем, хорошие приведены кони.)
     На ярмарочной площади бесконечными рядами тянулись телеги, за телегами лошади всех возможных родов: рысистые, заводские, битюки, возовые, ямские и простые крестьянские. Иные, сытые и гладкие, подобранные по мастям, покрытые разноцветными попонами, коротко привязанные к высоким кряквам, боязливо косились назад, на слишком знакомые им кнуты своих владельцев-барышников; помещичьи кони, высланные степными дворянами за сто, за двести верст, под надзором какого-нибудь дряхлого кучера и двух или трех крепкоголовых конюхов, махали своими длинными шеями, топали ногами, грызли со скуки надолбы; саврасые вятки плотно прижимались друг к дружке; в величавой неподвижности, словно львы, стояли широкозадые рысаки с волнистыми хвостами и косматыми лапами, серые в яблоках, вороные, гнедые. Знатоки почтительно останавливались перед ними. В улицах, образованных телегами, толпились люди всякого звания, возраста и вида: барышники, в синих кафтанах и высоких шапках, лукаво высматривали и выжидали покупщиков; лупоглазые, кудрявые цыганы метались взад и вперед как угорелые, глядели лошадям в зубы, поднимали им ноги и хвосты, кричали, бранились, служили посредниками, метали жребий или увивались около какого-нибудь ремонтера в фуражке и военной шинели с бобром. Дюжий казак торчал верхом на тощем мерине с оленьей шеей и продавал его "со всим", то есть с седлом и уздечкой. Мужики, в изорванных под мышками тулупах, отчаянно продирались сквозь толпу, наваливались десятками на телегу, запряженную лошадью, которую следовало "опробовать", или, где-нибудь в стороне, при помощи увертливого цыгана, торговались до изнеможения, сто раз сряду хлопали друг друга по рукам, настаивая каждый на своей цене, между тем как предмет их спора, дрянная лошаденка, покрытая покоробленной рогожей, только что глазами помаргивала, как будто дело шло не о ней... И в самом деле, не все ли ей равно, кто ее бить будет! Широколобые помещики с крашеными усами и выражением достоинства на лице, в конфедератках и камлотовых чуйках, надетых на один рукав, снисходительно заговаривали с пузатыми купцами в пуховых шляпах и зеленых перчатках. Офицеры различных полков толкались тут же; необыкновенно длинный кирасир, немецкого происхождения, хладнокровно спрашивал у хромого барышника: сколько он желает получить за сию рыжую лошадь? Белокурый гусарчик, лет девятнадцати, подбирал пристяжную к поджарому иноходцу; ямщик в низкой шляпе, обвитой павлиньим пером, в буром армяке и с кожаными рукавицами, засунутыми за узкий зелененький кушак, искал коренника. Кучера заплетали лошадям своим хвосты, мочили гривы и давали почтительные советы господам. Окончившие сделку спешили в трактир или в кабак, смотря по состоянию... И все это возилось, кричало, копошилось, ссорилось и мирилось, бранилось и смеялось в грязи по колени. Мне хотелось купить тройку сносных лошадей для своей брички: мои начинали отказываться. Я нашел двух, а третью не успел подобрать. После обеда, которого описывать я не берусь (уже Эней знал, как неприятно припоминать минувшее горе), отправился я в так называемую кофейную, куда каждый вечер собирались ремонтеры, заводчики и другие приезжие. В биллиардной комнате, затопленной свинцовыми волнами табачного дыма, находилось человек двадцать. Тут были развязные молодые помещики в венгерках и серых панталонах, с длинными висками и намасленными усиками, благородно и смело взиравшие кругом; другое дворяне в казакинах, с необыкновенно короткими шеями и заплывшими глазками, тут же мучительно сопели; купчики сидели в стороне, как говорится, "на чуку"; офицеры свободно разговаривали друг с другом. На биллиарде играл князь Н., молодой человек лет двадцати двух, с веселым и несколько презрительным лицом, в сюртуке нараспашку, красной шелковой рубахе и широких бархатных шароварах; играл он с отставным поручиком Виктором Хлопаковым.
     Отставной поручик Виктор Хлопаков, маленький, смугленький и худенький человек лет тридцати, с черными волосиками, карими глазами и тупым вздернутым носом, прилежно посещает выборы и ярмарки. Он подпрыгивает на ходу, ухарски разводит округленными руками, шапку носит набекрень и заворачивает рукава своего военного сюртука, подбитого сизым коленкором. Господин Хлопаков обладает уменьем подделываться к богатым петербургским шалунам, курит, пьет и в карты играет с ними, говорит им "ты". За что они его жалуют, понять довольно мудрено. Он не умен, он даже не смешон: в шуты он тоже не годится. Правда, с ним обращаются дружески-небрежно, как с добрым, но пустым малым; якшаются с ним в течение двух-трех недель, а потом вдруг и не кланяются с ним, и он сам уж не кланяется. Особенность поручика Хлопакова состоит в том, что он в продолжение года, иногда двух, употребляет постоянно одно и то же выражение, кстати и некстати, выражение нисколько не забавное, но которое, Бог знает почему, всех смешит. Лет восемь тому назад он на каждом шагу говорил: "Мое вам почитание, покорнейше благодарствую", и тогдашние его покровители всякий раз помирали со смеху и заставляли его повторять "мое почитание"; потом он стал употреблять довольно сложное выражение: "Нет, уж это вы того, кескесэ, - это вышло выходит", и с тем же блистательным успехом; года два спустя придумал новую прибаутку: "Не ву горяче па, человек Божий, обшит бараньей кожей" и т.д. И что же! эти, как видите, вовсе незатейливые словечки его кормят, поят и одевают. (Именье он свое давным-давно промотал и живет единственно на счет приятелей.) Заметьте, что решительно никаких других любезностей за ним не водится; правда, он выкуривает, сто трубок Жукова в день, а играя на биллиарде, поднимает правую ногу выше головы и, прицеливаясь, неистово ерзает кием по руке, - ну, да ведь до таких достоинств не всякий охотник. Пьет он тоже хорошо... да на Руси этим отличиться мудрено... Словом, успех его - совершенная для меня загадка... Одно разве: осторожен он, сору из избы не выносит, ни о ком дурного словечка не скажет...
     "Ну, - подумал я при виде Хлопакова, - какая-то его нынешняя поговорка?"
     Князь сделал белого.
     - Тридцать и никого, - возопил чахоточный маркер с темным лицом и свинцом под глазами.
     Князь с треском положил желтого в крайнюю лузу.
     - Эк! - одобрительно крякнул всем животом толстенький купец, сидевший в уголку за шатким столиком на одной ножке, крякнул и оробел. Но, к счастью, никто его не заметил. Он отдохнул и погладил бородку.
     - Тридцать шесть и очень мало! - закричал маркер в нос.
     - Что, каково, брат? - спросил князь Хлопакова.
     - Что ж? известно, рррракалиооон, как есть рррракалиооон!
     Князь прыснул со смеху.
     - Как, как? повтори!
     - Рррракалиооон! - самодовольно повторил отставной поручик.
     "Вот оно, слово-то!" - подумали.
     Князь положил красного в лузу.
     - Эх! не так, князь, не так, - залепетал вдруг белокурый офицерик с покрасневшими глазками, крошечным носиком и младенчески заспанным лицом. - Не так играете... надо было... не так!
     - Как же? - спросил его князь через плечо.
     - Надо было... того... триплетам.
     - В самом деле? - пробормотал князь сквозь зубы.
     - А что, князь, сегодня вечером к цыганам? - поспешно подхватил сконфуженный молодой человек. - Стешка петь будет... Ильюшка...
     Князь не отвечал ему.
     - Рррракалиооон, братец, - проговорил Хлопаков, лукаво прищурив левый глаз.
     И князь расхохотался.
     - Тридцать девять и никого, - провозгласил маркер.
     - Никого... посмотри-ка, как я вот этого желтого...
     Хлопаков заерзал кием по руке, прицелился и скиксовал.
     - Э, рракалиоон, - закричал он с досадой.
     Князь опять рассмеялся.
     - Как, как, как?
     Но Хлопаков своего слова повторить не захотел: надо же пококетничать.
     - Стикс изволили дать, - заметил маркер. - Позвольте помелить... Сорок и очень мало!
     - Да, господа, - заговорил князь, обращаясь ко всему собранию и не глядя, впрочем, ни на кого в особенности, - вы знаете, сегодня в театре Вержембицкую вызывать.
     - Как же, как же, непременно! - воскликнуло наперерыв несколько господ, удивительно польщенных возможностью отвечать на княжескую речь. - Вержембицкую...
     - Вержембицкая отличная актриса, гораздо лучше Сопняковой, - пропищал из угла плюгавенький человек с усиками и в очках. Несчастный! он втайне сильно вздыхал по Сопняковой, а князь не удостоил его даже взглядом.
     - Че-о-эк, э, трубку! - произнес в галстух какой-то господин высокого роста, с правильным лицом и благороднейшей осанкой - по всем признакам шулер.
     Человек побежал за трубкой и, вернувшись, доложил его сиятельству, что, дескать, ямщик Баклага их спрашивают-с.
     - А! ну, вели ему подождать да водки ему поднеси.
     - Слушаю-с.
     Баклагой, как мне потом сказали, прозывался молодой, красивый и чрезвычайно избалованный ямщик; князь его любил, дарил ему лошадей, гонялся с ним, проводил с ним целые ночи... Этого самого князя, бывшего шалуна и мота, вы бы теперь не узнали... Как он раздушен, затянут, горд! Как занят службой, а главное - как рассудителен!
     Однако табачный дым начинал выедать мне глаза. В последний раз выслушав восклицание Хлопакова и хохот князя, я отправился в свой нумер, где на волосяном, узком и продавленном диване, с высокой выгнутой спинкой, мой человек уже постлал мне постель.
     На другой день пошел я смотреть лошадей по дворам и начал с известного барышника Ситникова. Через калитку вошел я на двор, посыпанный песочком. Перед настежь раскрытою дверью конюшни стоял сам хозяин, человек уже не молодой, высокий и толстый, в заячьем тулупчике, с поднятым и подвернутым воротником. Увидав меня, он медленно двинулся ко мне навстречу, подержал обеими руками шапку над головой и нараспев произнес:
     - А, наше вам почтение. Чай, лошадок угодно посмотреть?
     - Да, пришел лошадок посмотреть.
     - А каких именно, смею спросить?
     - Покажите, что у вас есть.
     - С нашим удовольствием.
     Мы вошли в конюшню. Несколько белых шавок поднялось с сена и подбежало к нам, виляя хвостами; длиннобородый старый козел с неудовольствием отошел в сторону; три конюха, в крепких, но засаленных тулупах, молча нам поклонились. Направо и налево, в искусственно возвышенных стойлах, стояло около тридцати лошадей, выхоленных и вычищенных на славу. По перекладинам перелетывали и ворковали голуби.
     - Вам, то есть, для чего требуется лошадка: для езды или для завода? - спросил меня Ситников.
     - И для езды и для завода.
     - Понимяем-с, понимяем-с, понимяем-с, - с расстановкою произнес барышник. - Петя, покажи господину Горностая.
     Мы вышли на двор.
     - Да не прикажете ли лавочку из избы вынести?.. Не требуется?.. Как угодно.
     Копыта загремели по доскам, щелкнул кнут, и Петя, малый лет сорока, рябой и смуглый, выскочил из конюшни вместе с серым, довольно статным жеребцом, дал ему подняться на дыбы, пробежал с ним раза два кругом двора и ловко осадил его на показном месте. Горностай вытянулся, со свистом фыркнул, закинул хвост, повел мордой и покосился на нас.
     "Ученая птица!" - подумал я.
     - Дай волю, дай волю, - проговорил Ситников и уставился на меня.
     - Как, по-вашему, будет-с? - спросил он наконец.
     - Лошадь недурна, - передние ноги не совсем наделены.
     - Ноги отличные! - с убеждением возразил Ситников: - а зад-то... извольте посмотреть... печь печью, хоть выспись.
     - Бабки длинны.
     - Что за длинны - помилосердуйте! Пробеги-ка, Петя, пробеги, да рысью, рысью, рысью... не давай скакать.
     Петя опять пробежал по двору с Горностаем. Мы все помолчали.
     - Ну, поставь его на место, - проговорил Ситников, - да Сокола нам подай.
     Сокол, вороной, как жук, жеребец голландской породы, со свислым задом и поджарый, оказался немного получше Горностая. Он принадлежал к числу лошадей, о которых говорят охотники, что "они секут и рубят, и в полон берут", то есть на ходу вывертывают и выкидывают передними ногами направо и налево, а вперед мало подвигаются. Купцы средних лет подлюбливают таких лошадей: побежка их напоминает ухарскую походку бойкого полового; они хороши в одиночку, для гулянья после обеда: выступая фертом и скрутив шею, усердно везут они аляповатые дрожки, нагруженные наевшимся до онеменья кучером, придавленным купцом, страдающим изжогой, и рыхлой купчихой в голубом шелковом салопе и лиловом платочке на голове. Я отказался и от Сокола. Ситников показал мне еще несколько лошадей... Одна наконец, серый в яблоках жеребец воейковской породы, мне понравилась. Я не мог удержаться и с удовольствием потрепал ее по холке. Ситников тотчас прикинулся равнодушным.
     - А что, он едет хорошо? - спросил я. (О рысаке не говорят: бежит.)
     - Едет, - спокойно ответил барышник.
     - Нельзя ли посмотреть?..
     - Отчего же, можно-с. Эй, Кузя, Догоняя в дрожки заложить.
     Кузя, наездник, мастер своего дела, проехал раза три мимо нас по улице. Хорошо бежит лошадь, не сбивается, задом не подбрасывает, ногу выносит свободно, хвост отделяет и "держит", редкомах.
     - А что вы за него просите?
     Ситников заломил цену небывалую. Мы начали торговаться тут же на улице, как вдруг из-за угла с громом вылетела мастерски подобранная ямская тройка и лихо остановилась перед воротами Ситникова дома. На охотницкой, щегольской тележке сидел князь Н.; возле него торчал Хлопаков. Баклага правил лошадьми... и как правил! сквозь сережку бы проехал, разбойник! Гнедые пристяжные, маленькие, живые, черноглазые, черноногие, так и горят, так и поджимаются; свистни только - пропали! Караковая коренная стоит себе, закинув шею, словно лебедь, грудь вперед, ноги как стрелы, знай головой помахивает да гордо щурится... Хорошо! Хоть бы царю Ивану Васильевичу в светлый праздник прокатиться!
     - Ваше сиятельство! милости просим! - закричал Ситников.
     Князь соскочил с телеги. Хлопаков медленно слез с другой стороны.
     - Здравствуй, брат... Есть лошади?
     - Как не быть для вашего сиятельства! Пожалуйте, войдите... Петя, Павлина подай! да Похвального чтоб готовили. А с вами, батюшка, - продолжал он, обращаясь ко мне, - мы в другое время покончим... Фомка, лавку его сиятельству.
     Из особенной, мною сперва не замеченной, конюшни вывели Павлина. Могучий темно-гнедой конь так и взвился всеми ногами на воздух. Ситников даже голову отвернул и зажмурился.
     - У, рракалион! - провозгласил Хлопаков. - Жэм-са.
     Князь засмеялся.
     Павлина остановили не без труда; он таки повозил конюха по двору; наконец его прижали к стене. Он храпел, вздрагивал и поджимался, а Ситников еще дразнил его, замахиваясь на него кнутом.
     - Куда глядишь? вот я те! у! - говорил барышник с ласковой угрозой, сам невольно любуясь своим конем.
     - Сколько? - спросил князь.
     - Для вашего сиятельства пять тысяч.
     - Три.
     - Нельзя-с, ваше сиятельство, помилуйте...
     - Говорят, три, рракалион, - подхватил Хлопаков.
     Я не дождался конца сделки и ушел. У крайнего угла улицы заметил я на воротах сероватого домика приклеенный большой лист бумаги. Наверху был нарисован пером конь с хвостом в виде трубы и нескончаемой шеей, а под копытами коня стояли следующие слова, написанные старинным почерком.
     Здесь продаются разных мастей лошади, приведенные на Лебедянскую ярмарку с известного степного завода Анастасея Иваныча Чернобая, тамбовского помещика. Лошади сии отличных статей; выезжены в совершенстве и кроткого нрава. Господа покупатели благоволят спросить самого Анастасея Иваныча; буде же Анастасей Иваныч в отсутствии, то спросить кучера Назара Кубышкина. Господа покупатели, милости просим почтить старичка!"
     Я остановился. Дай, думаю, посмотрю лошадей известного степного заводчика г-на Чернобая.
     Я хотел было войти в калитку, но, против обыкновения, нашел ее запертой. Я постучался.
     - Кто там?.. Покупатель? - пропищал женский голос.
     - Покупатель.
     - Сейчас, батюшка, сейчас.
     Калитка растворилась. Я увидал бабу лет пятидесяти, простоволосую, в сапогах и в тулупе нараспашку.
     - Извольте, кормилец, войти, а я сейчас пойду Анастасею Иванычу доложу... Назар, а Назар!
     - Чего? - прошамшил из конюшни голос семидесятилетнего старца.
     - Лошадок приготовь; покупатель пришел.
     Старуха побежала в дом.
     - Покупатель, покупатель, - проворчал ей в ответ Назар. - Я им еще не всем хвосты подмыл.
     "О, Аркадия!" - подумал я.
     - Здравствуй, батюшка, милости просим, - медленно раздался за моей спиной сочный и приятный голос. Я оглянулся: передо мною, в синей долгополой шинели, стоял старик среднего роста, с белыми волосами, любезной улыбкой и прекрасными голубыми глазами.
     - Лошадок тебе? Изволь, батюшка, изволь... Да не хочешь ли ко мне сперва чайку зайти напиться?
     Я отказался и поблагодарил.
     - Ну, как тебе угодно. Ты меня, батюшка, извини: ведь я по старине. (Г-н Чернобай говорил не спеша и на о.) У меня все по простоте, знаешь... Назар, а Назар, - прибавил он протяжно и не возвышая голоса.
     Назар, сморщенный старичишка, с ястребиным носиком и клиновидной бородкой, показался на пороге конюшни.
     - Каких тебе, батюшка, лошадей требуется? - продолжал г-н Чернобай.
     - Не слишком дорогих, езжалых, в кибитку.
     - Изволь... и такие есть, изволь... Назар, Назар, покажи барину серенького меринка, знаешь, что с краю-то стоит, да гнедую с лысиной, а не то - другую гнедую, что от Красотки, знаешь?
     Назар вернулся в конюшню.
     - Да ты на недоуздках так их и выведи! - закричал ему вслед г-н Чернобай. - У меня, батюшка, - продолжал он, ясно и кротко глядя мне в лицо, - не то, что у барышников, чтоб им пусто было! У них там имбири разные пойдут, соль, барда*. Бог с ними совсем!.. А у меня, изволишь видеть, все на ладони, без хитростей.
     ______________
     * От барды и соли лошадь скоро тучнеет. (Прим. И.С.Тургенева.)
     Вывели лошадей. Не понравились они мне.
     - Ну, поставь их с Богом на место, - проговорил Анастасей Иваныч. - Других нам покажи.
     Показали других. Я наконец выбрал одну, подешевле. Начали мы торговаться. Г-н Чернобай не горячился, говорил так рассудительно, с такою важностью призывал Господа Бога во свидетели, что я не мог не "почтить старичка": дал задаток.
     - Ну, теперь, - промолвил Анастасей Иваныч, - позволь мне, по старому обычаю, тебе лошадку из полы в полу передать... Будешь за нее меня благодарить... Ведь свеженькая! словно орешек... нетронутая... степнячо-ок! Во всякую упряжь ходит.
     Он перекрестился, положил полу своей шинели себе на руку, взял недоуздок и передал мне лошадь.
     - Владей с Богом теперь... А чайку все не хочешь?
     - Нет, покорно вас благодарю: мне домой пора.
     - Как угодно... А мой кучерок теперь за тобой лошадку поведет?
     - Да, теперь, если позволите.
     - Изволь, голубчик, изволь... Василий, а Василий, ступай с барином; лошадку сведи и деньги получи. Ну, прощай, батюшка, с Богом.
     - Прощайте, Анастасей Иваныч.
     Привели мне лошадь на дом. На другой же день она оказалась запаленной и хромой. Вздумал я было ее заложить: пятится моя лошадь назад, а ударишь ее кнутом - зартачится, побрыкает, да и ляжет. Я тотчас отправился к г-ну Чернобаю. Спрашиваю:
     - Дома?
     - Дома.
     - Что ж это вы, - говорю, - ведь вы мне запаленную лошадь продали.
     - Запаленную?.. Сохрани Бог!
     - Да она еще и хромая, притом и с норовом.
     - Хромая? Не знаю, видно, твой кучерок ее как-нибудь попортил... а я, как перед Богом...
     - Вы, по-настоящему, Анастасей Иваныч, ее назад взять должны.
     - Нет, батюшка, не прогневайся: уж коли со двора долой - кончено. Прежде бы изволил смотреть.
     Я понял, в чем дело, покорился своей участи, рассмеялся и ушел. К счастью, я за урок не слишком дорого заплатил.
     Дня через два я уехал, а через неделю опять завернул в Лебедянь на возвратном пути. В кофейной я нашел почти те же лица и опять застал князя Н. за биллиардом. Но в судьбе господина Хлопакова уже успела произойти обычная перемена. Белокурый офицерик сменил его в милостях князя. Бедный отставной поручик попытался еще раз при мне пустить в ход свое словечко - авось, дескать, понравится по-прежнему, - но князь не только не улыбнулся, даже нахмурился и пожал плечом. Господин Хлопаков потупился, съежился, пробрался в уголок и начал втихомолку набивать себе трубочку...


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ]

/ Полные произведения / Тургенев И.С. / Записки охотника: Хорь и Калиныч


Смотрите также по произведению "Записки охотника: Хорь и Калиныч":


Заказать сочинение      

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

2003-2017 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis