Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Тургенев И.С. / Записки охотника: Хорь и Калиныч

Записки охотника: Хорь и Калиныч [12/24]

  Скачать полное произведение

    - Украли! Перфишка! Перфишка! Украли! - заревел он благим матом.
     Казачок Перфишка кубарем, в одной рубашке, вылетел из чулана, в котором спал...
     Словно пьяные столкнулись оба - и барин, и единственный его слуга - посреди двора; словно угорелые завертелись они друг перед другом. Ни барин не мог растолковать, в чем было дело, ни слуга не мог понять, чего требовалось от него. "Беда! беда!" - лепетал Чертопханов. "Беда! беда!" - повторял за ним казачок. "Фонарь! Подай, зажги фонарь! Огня! Огня!" - вырвалось наконец из запиравшей груди Чертопханова. Перфишка бросился в дом.
     Но зажечь фонарь, добыть огня было нелегко: серные спички в то время считались редкостью на Руси; в кухне давно погасли последние уголья - огниво и кремень не скоро нашлись и плохо действовали. С зубовным скрежетом вырвал их Чертопханов из рук оторопелого Перфишки, стал высекать огонь сам: искры сыпались обильно, еще обильнее сыпались проклятия и даже стоны, - но трут либо не загорался, либо погасал, несмотря на дружные усилия четырех напряженных щек и губ. Наконец, минут через пять, не раньше, затеплился сальный огарок на дне разбитого фонаря, и Чертопханов, в сопровождении Перфишки, ринулся в конюшню, поднял фонарь над головою, оглянулся...
     Все пусто!
     Он выскочил на двор, обежал его во всех направлениях - нет коня нигде! Плетень, окружавший усадьбу Пантелея Еремеича, давно пришел в ветхость и во многих местах накренился и приникал к земле... Рядом с конюшней он совсем повалился, на целый аршин в ширину. Перфишка указал на это место Чертопханову.
     - Барин! посмотрите-ка сюда: этого сегодня не было. Вон и колья торчат из земли: знать, их кто вывернул.
     Чертопханов подскочил с фонарем, повел им по земле...
     - Копыта, копыта, следы подков, следы, свежие следы! - забормотал он скороговоркой. - Тут его перевели, тут, тут!
     Он мгновенно перепрыгнул через плетень и с криком: "Малек-Адель! Малек-Адель!" - побежал прямо в поле.
     Перфишка остался в недоуменье у плетня. Светлый кружок от фонаря скоро исчез в его глазах, поглощенный густым мраком беззвездной и безлунной ночи.
     Все слабей и слабей раздавались отчаянные возгласы Чертопханова... VIII
     Заря уже занялась, когда он возвратился домой. Образа человеческого не было на нем, грязь покрывала все платье, лицо приняло дикий и страшный вид, угрюмо и тупо глядели глаза. Сиплым шепотом прогнал он от себя Перфишку и заперся в своей комнате. Он едва держался на ногах от усталости - но он не лег в постель, а присел на стул у двери и схватился за голову.
     - Украли!.. украли!
     Но каким образом умудрился вор украсть ночью, из запертой конюшни, Малек-Аделя? Малек-Аделя, который и днем никого чужого к себе не подпускал, - украсть его без шума, без стука? И как растолковать, что ни одна дворняжка не пролаяла? Правда, их было всего две, два молодых щенка, и те от холоду и голоду в землю зарывались - но все-таки!
     "И что я стану теперь делать без Малек-Аделя? - думалось Чертопханову. - Последней радости я теперь лишился - настала пора умирать. Другую лошадь купить, благо деньги завелись? Да где такую другую лошадь найти?"
     - Пантелей Еремеич! Пантелей Еремеич! - послышался робкий возглас за дверью.
     Чертопханов вскочил на ноги.
     - Кто это? - закричал он не своим голосом.
     - Это я, казачок ваш, Перфишка.
     - Чего тебе? Аль нашелся, домой прибежал?
     - Никак нет-с, Пантелей Еремеич; а тот жидовин, что его продал...
     - Ну?
     - Он приехал.
     - Го-го-го-го-го! - захолкал Чертопханов - и разом распахнул дверь. - Тащи его сюда, тащи! тащи!
     При виде внезапно появившейся всклокоченной, одичалой фигуры своего "благодетеля" жид, стоявший за спиною Перфишки, хотел было дать стречка; но Чертопханов в два прыжка настиг его и, как тигр, вцепился ему в горло.
     - А! за деньгами пришел! за деньгами! - захрипел он, словно не он душил, а его душили. - Ночью украл, а днем за деньгами пришел? А? А?
     - Помилуйте, ва...се благо...родие, - застонал было жид.
     - Сказывай, где моя лошадь? Куда ты ее дел? Кому сбыл? Сказывай, сказывай, сказывай же!
     Жид уже и стонать не мог; на посиневшем его лице исчезло даже выражение испуга. Руки опустились и повисли; все его тело, яростно встряхиваемое Чертопхановым, качалось взад и вперед, как тростник.
     - Деньги я тебе заплачу, я тебе заплачу, сполна, до последней копейки, - кричал Чертопханов, - а только я задушу тебя, как последнего цыпленка, если ты сейчас не скажешь мне...
     - Да вы уже задушили его, барин, - смиренно заметил казачок Перфишка.
     Тут только опомнился Чертопханов.
     Он выпустил шею жида; тот так и грохнулся на пол. Чертопханов подхватил его, усадил на скамью, влил ему в горло стакан водки - привел его в чувство. И, приведши его в чувство, вступил с ним в разговор.
     Оказалось, что жид о краже Малек-Аделя не имел ни малейшего понятия. Да и с какой стати было ему красть лошадь, которую он же сам достал для "почтеннейшего Пантелея Еремеича"?
     Тогда Чертопханов повел его в конюшню.
     Вдвоем они осмотрели стойла, ясли, замок на двери, перерыли сено, солому, перешли потом на двор; Чертопханов указал жиду следы копыт у плетня - и вдруг ударил себя по ляжкам.
     - Стой! - воскликнул он. - Ты где лошадь купил?
     - В Малоархангельском уезде, на Верхосенской ярмарке, - отвечал жид.
     - У кого?
     - У казака.
     - Стой! Казак этот из молодых был или старый?
     - Средних лет, степенный человек.
     - А из себя каков? На вид каков? Небось плут продувной?
     - Долзно быть, плут, васе благородие.
     - И что, как он тебе говорил, плут-то этот, - лошадью он владел давно?
     - Помнится, говорил, что давно.
     - Ну, так и некому было украсть, как именно ему! Ты посуди, слушай, стань сюда... как тебя зовут?
     Жид встрепенулся и вскинул своими черными глазенками на Чертопханова.
     - Как меня зовут?
     - Ну, да: как твоя кличка?
     - Мошель Лейба.
     - Ну, посуди, Лейба, друг мой, - ты умный человек: кому, как не старому хозяину, дался бы Малек-Адель в руки! Ведь он и оседлал его, и взнуздал, и попону с него снял - вон она на сене лежит!.. Просто как дома распоряжался! Ведь всякого другого, не хозяина, Малек-Адель под ноги бы смял! Гвалт поднял бы такой, всю деревню бы переполошил! Согласен ты со мною?
     - Согласен-то согласен, васе благородие...
     - Ну и, значит, надо прежде всего отыскать казака того!
     - Да как зе отыскать его, васе благородие? Я его всего только разочек видел - и где зе он теперь - и как его зовут? Ай, вай, вай! - прибавил жид, горестно потрясая пейсиками.
     - Лейба! - закричал вдруг Чертопханов, - Лейба, посмотри на меня! Ведь я рассудка лишился, я сам не свой!.. Я руки на себя наложу, если ты мне не поможешь!
     - Да как зе я могу...
     - Поедем со мною и станем вора того разыскивать!
     - Да куда зе мы поедем?
     - По ярмаркам, по большим трахтам, по малым трахтам, по конокрадам, по городам, по деревням, по хуторам - всюду, всюду! А насчет денег ты не беспокойся: я, брат, наследство получил! Последнюю копейку просажу - а уж добуду своего друга! И не уйдет от нас казак, наш лиходей! Куда он - туда и мы! Он под землю - и мы под землю! Он к дьяволу - а мы к самому сатане!
     - Ну, зацем зе к сатане, - заметил жид, - можно и без него.
     - Лейба! - подхватил Чертопханов, - Лейба, ты хотя еврей и вера твоя поганая, а душа у тебя лучше иной христианской! Сжалься ты надо мною! Одному мне ехать незачем, один я этого дела не обломаю. Я горячка - а ты голова, золотая голова! Племя ваше уж такое: без науки все постигло! Ты, может, сомневаешься: откуда, мол, у него деньги? Пойдем ко мне в комнату, я тебе и деньги все покажу. Возьми их, крест с шеи возьми - только отдай мне Малек-Аделя, отдай, отдай!
     Чертопханов дрожал, как в лихорадке; пот градом катился с его лица и, мешаясь со слезами, терялся в его усах. Он пожимал руки Лейбе, он умолял, он чуть не целовал его...
     Он пришел в исступление. Жид попытался было возражать, уверять, что ему никак невозможно отлучиться, что у него дела... Куда! Чертопханов и слышать ничего не хотел. Нечего было делать: согласился бедный Лейба.
     На другой день Чертопханов вместе с Лейбой выехал из Бессонова на крестьянской телеге. Жид являл вид несколько смущенный, держался одной рукой за грядку и подпрыгивал всем своим дряблым телом на тряском сиденье; другую руку он прижимал к пазухе, где у него лежала пачка ассигнаций, завернутых в газетную бумагу; Чертопханов сидел как истукан, только глазами поводил кругом и дышал полной грудью; за поясом у него торчал кинжал.
     - Ну, злодей-разлучник, берегись теперь! - пробормотал он, выезжая на большую дорогу.
     Дом он свой поручил казачку Перфишке и бабе-стряпухе, глухой и старой женщине, которую он призрел у себя из сострадания.
     - Я к вам вернусь на Малек-Аделе, - крикнул он им на прощанье, - или уж вовсе не вернусь!
     - Ты бы хоть замуж за меня пошла, что ли! - сострил Перфишка, толкнув стряпуху локтем в бок. - Все равно нам барина не дождаться, а то ведь со скуки пропадешь! IX
     Минул год... целый год: никакой вести о Пантелее Еремеиче не доходило. Стряпуха умерла; сам Перфишка собирался уже бросить дом да отправиться в город, куда его сманивал двоюродный брат, живший подмастерьем у парикмахера, - как вдруг распространился слух, что барин возвращается! Приходский дьякон получил от самого Пантелея Еремеича письмо, в котором тот извещал его о своем намерении прибыть в Бессоново и просил его предуведомить прислугу - для устроения надлежащей встречи. Слова эти Перфишка донял так, что надо, мол, хоть пыль немножечко постереть - впрочем, большой веры в справедливость известия он не возымел; пришлось ему, однако, убедиться, что дьякон-то сказал правду, когда, несколько дней спустя, Пантелей Еремеич сам, собственной особой, появился на дворе усадьбы, верхом на Малек-Аделе.
     Перфишка бросился к барину - и, придерживая стремя, хотел было помочь ему слезть с коня; но тот соскочил сам и, кинув вокруг торжествующий взгляд, громко воскликнул: "Я сказал, что отыщу Малек-Аделя, - и отыскал его, назло врагам и самой судьбе!" Перфишка подошел к нему к ручке, но Чертопханов не обратил внимания на усердие своего слуги. Ведя за собою Малек-Аделя в поводу, он направился большими шагами к конюшне. Перфишка попристальнее посмотрел на своего барина - и заробел: "Ох, как он похудел и постарел в течение года - и лицо какое стало строгое и суровое!" А кажется, следовало бы Пантелею Еремеичу радоваться, что, вот, мол, достиг-таки своего; да он и радовался, точно... и все-таки Перфишка заробел, даже жутко ему стало. Чертопханов поставил коня в прежнее его стойло, слегка хлопнул его по крупу и промолвил: "Ну, вот ты и дома опять! Смотри же!.." В тот же день он нанял надежного сторожа из бестягольных бобылей, поместился снова в своих комнатах и зажил по-прежнему...
     Не совсем, однако, по-прежнему... Но об этом впереди. На другой день после своего возвращения Пантелей Еремеич призвал к себе Перфишку и, за неимением другого собеседника, принялся рассказывать ему - не теряя, конечно, чувства собственного достоинства и басом, - каким образом ему удалось отыскать Малек-Аделя. В течение рассказа Чертопханов сидел лицом к окну и курил трубку из длинного чубука; а Перфишка стоял на пороге двери, заложив руки за спину и, почтительно взирая на затылок своего господина, слушал повесть о том, как после многих тщетных попыток и разъездов Пантелей Еремеич наконец попал в Ромны на ярмарку, уже один, без жида Лейбы, который, по слабости характера, не вытерпел и бежал от него; как на пятый день, уже собираясь уехать, он в последний раз пошел по рядам телег и вдруг увидал, между тремя другими лошадьми, привязанного к хребтуку, - увидал Малек-Аделя! Как он тотчас его узнал и как Малек-Адель его узнал, стал ржать, и рваться, и копытом рыть землю.
     - И не у казака он был, - продолжал Чертопханов, все не поворачивая головы и тем же басовым голосом, - а у цыгана-барышника; я, разумеется, тотчас вклепался в свою лошадь и пожелал насильно ее возвратить; но бестия цыган заорал как ошпаренный на всю площадь, стал божиться, что купил лошадь у другого цыгана, и свидетелей хотел представить... Я плюнул - и заплатил ему деньги: черт с ним совсем! Мне главное то дорого, что друга я своего отыскал и покой душевный получил. А то вот я в Карачевском уезде, по словам жида Лейбы, вклепался было в казака - за моего вора его принял, всю рожу ему избил; а казак-то оказался поповичем и бесчестия с меня содрал - сто двадцать рублев. Ну, деньги дело наживное, а главное: Малек-Адель опять у меня! Я теперь счастлив - и буду наслаждаться спокойствием. А для тебя, Порфирий, одна инструкция: как только ты, чего Боже оборони, завидишь в окрестностях казака, так сию же секунду, ни слова не говоря, беги и неси мне ружье, а я уж буду знать, как мне поступить!
     Так говорил Пантелей Еремеич Перфишке; так выражались его уста; но на сердце у него не было так спокойно, как он уверял.
     Увы! в глубине души своей он не совсем был уверен, что приведенный им конь был действительно Малек-Адель! X
     Настало трудное время для Пантелея Еремеича. Именно спокойствием-то он наслаждался меньше всего. Правда, выпадали хорошие дни: возникшее в нем сомнение казалось ему чепухой; он отгонял нелепую мысль, как назойливую муху, и даже смеялся над самим собою; но выпадали также дни дурные: неотступная мысль снова принималась исподтишка точить и скрести его сердце, как подпольная мышь, - и он мучился едко и тайно. В течение памятного дня, когда он отыскал Малек-Аделя, Чертопханов чувствовал одну лишь блаженную радость... но на другое утро, когда он под низким навесом постоялого дворика стал седлать свою находку, близ которой провел всю ночь, что-то в первый раз его кольнуло... Он только головой мотнул - однако семя было заброшено. В течение обратного путешествия домой (оно продолжалось с неделю) сомнения в нем возбуждались редко: они стали сильней и явственней, как только он вернулся в свое Бессоново, как только очутился в том месте, где жил прежний, несомненный Малек-Адель... Дорогой он ехал больше шагом, враскачку, глядел по сторонам, покуривал табак из коротенького чубучка и ни о чем не размышлял; разве возьмет да подумает про себя: "Чертопхановы чего захотят - уж добьются! шалишь!" - и ухмыльнется; ну, а с прибытием домой пошла статья другая. Все это он берег, конечно, про себя; одно уж самолюбие не позволило бы ему выказать свою внутреннюю тревогу. Он бы "перервал пополам" всякого, кто бы хоть отдаленно намекнул на то, что новый Малек-Адель, кажись, не старый; он принимал поздравления с "благополучной находкой" от немногих лиц, с которыми ему приходилось сталкиваться; но он не искал этих поздравлений, он пуще прежнего избегал столкновений с людьми - знак плохой! Он почти постоянно, если можно так выразиться, экзаменовал Малек-Аделя; уезжал на нем куда-нибудь подальше в поле и ставил его на пробу; или уходил украдкой в конюшню, запирал за собою дверь и, ставши перед самой головой коня, заглядывал ему в глаза, спрашивал шепотом: "Ты ли это? Ты ли? Ты ли?.." - а не то молча его рассматривал, да так пристально, по целым часам, то радуясь и бормоча: "Да! он! конечно, он!" - то недоумевая и даже смущаясь.
     И не столько смущали Чертопханова физические несходства этого Малек-Аделя с тем... впрочем, их насчитывалось немного: у того хвост и грива словно были пожиже, и уши острей, и бабки короче, и глаза светлей - но это могло только так казаться; а смущали Чертопханова несходства, так сказать, нравственные. Привычки у того были другие, вся повадка была не та. Например: тот Малек-Адель всякий раз оглядывался и легонько ржал, как только Чертопханов входил в конюшню; а этот жевал себе сено как ни в чем не бывало или дремал, понурив голову. Оба не двигались с места, когда хозяин соскакивал с седла; но тот, когда его звали, тотчас шел на голос, а этот продолжал стоять, как пень. Тот скакал так же быстро, но прыгал выше и дальше; этот шагом шел вольнее, а рысью трясче и "хлябал" иногда подковами, то есть стучал задней о переднюю; за тем никогда такого сраму не водилось - сохрани Бог! Этот, думалось Чертопханову, все ушами прядет, глупо так, - а тот напротив: заложил одно ухо назад да так и держит - хозяина наблюдает! Тот, бывало, как увидит, что около него нечисто, - сейчас задней ногой стук в стенку стойла; а этому ничего - хоть по самое брюхо навали ему навозу. Тот, если, например, против ветра его поставить, - сейчас всеми легкими вздохнет и встряхнется, а этот знай пофыркивает; того сырость дождевая беспокоила - этому она нипочем... Грубее этот, грубее! И приятности нет как у того, и туг на поводу - что и говорить! Та была лошадь милая - а эта...
     Вот что думалось иногда Чертопханову, и горечью отзывались в нем эти думы. Зато в другое время - пустит он своего коня во всю прыть по только что вспаханному полю или заставит его соскочить на самое дно размытого оврага и по самой круче выскочить опять, и замирает в нем сердце от восторга, громкое гикание вырывается из уст, и знает он, знает наверное, что это под ним настоящий, несомненный Малек-Адель, ибо какая другая лошадь в состоянии сделать то, что делает эта?
     Однако и тут не обходилось без греха и беды. Продолжительные поиски за Малек-Аделем стоили Чертопханову много денег; о костромских собаках он уже не помышлял и разъезжал по окрестностям в одиночку, по-прежнему. Вот в одно утро Чертопханов верстах в пяти от Бессонова наткнулся на ту самую княжескую охоту, перед которой он так молодецки гарцевал года полтора тому назад. И надо ж было случиться такому обстоятельству: как и в тот день, так и теперь - русак возьми да вскочи перед собаками из-под межи на косогоре! "Ату его, ату!" Вся охота так и понеслась, и Чертопханов понесся тоже, только не вместе с нею, а шагов от нее на двести в сторону, - точно так же, как и тогда. Громадная водомоина криво прорезала косогор и, поднимаясь все выше и выше, постепенно суживаясь, пересекала путь Чертопханову. Там, где ему приходилось перескочить ее - и где он полтора года тому назад действительно перескочил ее, - в ней все еще было шагов восемь ширины да сажени две глубины. В предчувствии торжества, столь чудным образом повторенного торжества, Чертопханов загоготал победоносно, потряс нагайкой - охотники сами скакали, а сами не спускали глаз с лихого наездника, - конь его летел стрелою - вот уже водомоина перед самым носом - ну, ну, разом, как тогда!..
     Но Малек-Адель круто уперся, вильнул налево и поскакал вдоль обрыва, как ни дергал ему Чертопханов голову набок, к водомоине.
     Струсил, значит, не понадеялся на себя!
     Тогда Чертопханов, весь пылая стыдом и гневом, чуть не плача, опустил поводья и погнал коня прямо вперед, в гору, прочь, прочь от тех охотников, чтобы только не слышать, как они издеваются над ним, чтобы только исчезнуть поскорее с их проклятых глаз!
     С иссеченными боками, весь облитый мыльной пеной, прискакал домой Малек-Адель, и Чертопханов тотчас заперся у себя в комнате.
     "Нет, это не он, это не друг мой! Тот бы шею сломил - а меня бы не выдал!" XI
     Окончательно "доехал", как говорится, Чертопханова следующий случай. Верхом на Малек-Аделе пробирался он однажды по задворкам поповской слободки, окружавшей церковь, в приходе которой состояло сельцо Бессоново. Нахлобучив на глаза папаху, сгорбившись и уронив на луку седла обе руки, он медленно подвигался вперед; на душе у него было нерадостно и смутно. Вдруг его кто-то окликнул.
     Он остановил коня, поднял голову и увидал своего корреспондента, дьякона. С бурым треухом на бурых, а косичку заплетенных волосах, облеченный в желтоватый нанковый кафтан, подпоясанный гораздо ниже тальи голубеньким обрывочком, служитель алтаря вышел свое "одоньишко" проведать - и, улицезрев Пантелея Еремеича, почел долгом выразить ему свое почтение - да кстати хоть что-нибудь у него выпросить. Без такого рода задней мысли, как известно, духовные лица со светскими не заговаривают.
     Но Чертопханову было не до дьякона; он едва отвечал на его поклон и промычав что-то сквозь зубы, уже взмахнул нагайкой...
     - А какой у вас конь богатейший! - поспешил прибавить дьякон. - Вот уж точно можно чести приписать. Истинно: вы муж ума чудного, просто аки лев! - Отец дьякон славился красноречием, чем сильно досаждал отцу попу, которому дар слова присущ не был: даже водка не развязывала ему язык. - Одного живота, по навету злых людей, лишились, - продолжал дьякон, - и, нимало не унывая, а, напротив, более надеясь на Божественный промысел, приобрели себе другого, нисколько не худшего, а почитай даже что и лучшего... потому...
     - Что ты врешь? - сумрачно перебил Чертопханов, - какой такой другой конь? Это тот же самый; это Малек-Адель... Я его отыскал. Болтает зря...
     - Э! э! э! э! - промолвил с расстановкой, как бы с оттяжкой, дьякон, играя перстами в бороде и озирая Чертопханова своими светлыми жадными глазами. - Как же так, господин? Коня-то вашего, дай Бог памяти, в минувшем году недельки две после Покрова украли, а теперь у нас ноябрь на исходе.
     - Ну да, что же из этого?
     Дьякон все продолжал играть перстами в бороде.
     - Значит, с лишком год с тех пор протек, а конь ваш, как тогда был серый в яблоках, так и теперь; даже словно темнее стал. Как же так? Серые-то лошади в один год много белеют.
     Чертопханов дрогнул... словно кто рогатиной толкнул его против сердца. И в самом деле: серая масть-то ведь меняется! Как ему такая простая мысль до сих пор в голову не пришла?
     - Пучок анафемский! отвяжись! - гаркнул он вдруг, бешено сверкнув глазами, и мгновенно скрылся из виду у изумленного дьякона.
     - Ну! все кончено!
     Вот когда действительно все кончено, все лопнуло, последняя карта убита! Все разом рухнуло от одного этого слова: "белеют"!
     Серые лошади белеют!
     Скачи, скачи, проклятый! Не ускачешь от этого слова!
     Чертопханов примчался домой и опять заперся на ключ.
    XII
     Что эта дрянная кляча не Малек-Адель, что между ею и Малек-Аделем не существовало ни малейшего сходства, что всякий мало-мальски путный человек должен был с первого разу это увидеть, что он, Пантелей Чертопханов, самым пошлым образом обманулся - нет! что он нарочно, преднамеренно надул самого себя, напустил на себя этот туман, - во всем этом теперь уже не оставалось ни малейшего сомнения! Чертопханов ходил взад и вперед по комнате, одинаковым образом поворачиваясь на пятках у каждой стены, как зверь в клетке. Самолюбие его страдало невыносимо; но не одна боль уязвленного самолюбия терзала его: отчаяние овладело им, злоба душила его, жажда мести в нем загоралась. Но против кого? Кому отметить? Жиду, Яффу, Маше, дьякону, вору казаку, всем соседям, всему свету, самому себе наконец? Ум в нем мешался. Последняя карта убита! (Это сравнение ему нравилось.) И он опять ничтожнейший, презреннейший из людей, общее посмешище, шут гороховый, зарезанный дурак, предмет насмешки - для дьякона!! Он воображал, он ясно представлял себе, как этот мерзкий пучок станет рассказывать про серую лошадь, про глупого барина... О, проклятие!! Напрасно Чертопханов старался унять расходившуюся желчь; напрасно он пытался уверить себя, что эта... лошадь хотя и не Малек-Адель, однако все же... добра и может много лет прослужить ему: он тут же с яростью отталкивал от себя прочь эту мысль, точно в ней заключалось новое оскорбление для того Малек-Аделя, перед, которым он уж и без того считал себя виноватым... Еще бы! Этот одер, эту клячу он, как слепой, как олух, приравнял ему, Малек-Аделю! А что насчет службы, которую эта кляча могла еще сослужить ему... да разве он когда-нибудь удостоит сесть на нее верхом? Ни за что! Никогда!! Татарину ее отдать, собакам на снедь - другого она не стоит... Да! Этак лучше всего!
     Часа два с лишком бродил Чертопханов по своей комнате.
     - Перфишка! - скомандовал он вдруг. - Сию минуту ступай в кабак; полведра водки притащи! Слышишь? Полведра, да живо! Чтобы водка сию секунду тут у меня на столе стояла.
     Водка не замедлила появиться на столе Пантелея Еремеича, и он начал пить. XIII
     Кто бы тогда посмотрел на Чертопханова, кто бы мог быть свидетелем того угрюмого озлобления, с которым он осушал стакан за стаканом, - тот наверное почувствовал бы невольный страх. Ночь наступила; сальная свечка тускло горела на столе. Чертопханов перестал скитаться из угла в угол; он сидел весь красный, с помутившимися глазами, которые он то опускал на пол, то упорно устремлял в темное окно; вставал, наливал себе водки, выпивал ее, опять садился, опять уставлял глаза в одну точку и не шевелился - только дыхание его учащалось и лицо все более краснело. Казалось, в нем созревало какое-то решение, которое его самого смущало, но к которому он постепенно привыкал; одна и та же мысль неотступно и безостановочно надвигалась все ближе и ближе, один и тот же образ рисовался все яснее и яснее впереди, а в сердце, под раскаляющим напором тяжелого хмеля, раздражение злобы уже сменялось чувством зверства, и зловещая усмешка появлялась на губах...
     - Ну, однако, пора! - промолвил он каким-то деловым, почти скучливым тоном, - будет прохлаждаться-то!
     Он выпил последний стакан водки, достал над кроватью пистолет - тот самый пистолет, из которого выстрелил в Машу, зарядил его, положил на "всякий случай" несколько пистонов в карман - и отправился на конюшню.
     Сторож побежал было к нему, когда он стал отворять дверь, но он крикнул на него: "Это я! Аль не видишь? Отправляйся!" Сторож отступил немного в сторону. "Спать отправляйся! - опять крикнул на него Чертопханов, - нечего тебе тут стеречь! Эку невидаль, сокровище какое!" Он вошел в конюшню. Малек-Адель... ложный Малек-Адель лежал на подстилке. Чертопханов толкнул его ногою, примолвив: "Вставай, ворона!" Потом отвязал недоуздок от яслей, снял и сбросил на землю попону - и, грубо повернув в стойле послушную лошадь, вывел ее вон на двор, а со двора в поле, к крайнему изумлению сторожа, который никак не мог понять, куда это барин отправляется ночью, с невзнузданною лошадью в поводу? Спросить его - он, разумеется, побоялся, а только проводил его глазами, пока он не исчез на повороте дороги, ведущей к соседнему лесу. XIV
     Чертопханов шел большими шагами, не останавливаясь и не оглядываясь; Малек-Адель - будем называть его этим именем до конца - покорно выступал за ним следом. Ночь была довольно светлая; Чертопханов мог различить зубчатый очерк леса, черневшего впереди сплошным пятном. Охваченный ночным холодом, он бы, наверное, захмелел от выпитой им водки, если бы... если бы не другой, более сильный хмель, который обуял его всего. Голова его отяжелела, кровь раскатисто стучала в горло и в уши, но он шел твердо и знал, куда шел.
     Он решился убить Малек-Аделя; целый день он только об этом думал... Теперь он решился!
     Он шел на это дело не то чтобы спокойно, а самоуверенно, бесповоротно, как идет человек, повинующийся чувству долга. Ему эта "штука" казалась очень "простою": уничтожив самозванца, он разом поквитается со "всем" - и самого себя казнит за свою глупость, и перед настоящим своим другом оправдается, и целому свету докажет (Чертопханов очень заботился о "целом свете"), что с ним шутить нельзя... А главное: самого себя он уничтожит вместе с самозванцем, ибо на что ему еще жить? Как это все укладывалось в его голове и почему это казалось ему так просто - объяснить не легко, хотя и не совсем невозможно: обиженный, одинокий, без близкой души человеческой, без гроша медного, да еще с кровью, зажженной вином, он находился в состоянии, близком к помешательству, а нет сомнения в том, что в самых нелепых выходках людей помешанных есть, на их глаза, своего рода логика и даже право. В праве своем Чертопханов был во всяком случае вполне уверен; он не колебался, он спешил исполнить приговор над виновным, не отдавая себе, впрочем, ясного отчета: кого он собственно обзывал этим именем?.. Правду говоря, он размышлял мало о том, что собирался сделать.
     "Надо, надо кончить, - вот что он твердил самому себе, тупо и строго, - кончить надо!"
     А безвинный виновный трусил покорной рысцой за его спиною... Но в сердце Чертопханова не было жалости. XV
     Недалеко от опушки леса, куда он привел свою лошадь, тянулся небольшой овраг, до половины заросший дубовым кустарником. Чертопханов спустился туда... Малек-Адель спотыкнулся и чуть не упал на него.
     - Аль задавить меня хочешь, проклятый! - вскрикнул Чертопханов и, словно защищаясь, выхватил пистолет из кармана. Уже не ожесточение испытывал он, а ту особенную одеревенелость чувства, которая, говорят, овладевает человеком перед совершением преступления. Но собственный голос испугал его - так дико прозвучал он под навесом темных ветвей, в гнилой и спертой сырости лесного оврага! К тому же, в ответ на его восклицание, какая-то большая птица внезапно затрепыхалась в верхушке дерева над его головою... Чертопханов дрогнул. Точно он разбудил свидетеля своему делу - и где же? в этом глухом месте, где он не должен был встретить ни одного живого существа...
     - Ступай, черт, на все четыре стороны! - проговорил он сквозь зубы и, выпустив повод Малек-Аделя, с размаху ударил его по плечу прикладом пистолета. Малек-Адель немедленно повернулся назад, выкарабкался вон из оврага... и побежал. Но недолго слышался стук его копыт. Поднявшийся ветер мешал и застилал все звуки.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ]

/ Полные произведения / Тургенев И.С. / Записки охотника: Хорь и Калиныч


Смотрите также по произведению "Записки охотника: Хорь и Калиныч":


Заказать сочинение      

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

2003-2017 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis