Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Горький М. / В.И. Ленин

В.И. Ленин [2/3]

  Скачать полное произведение

    * Вот так: дринь-дринь. Понимаешь? (Прим. автора)
    Рыбаки оглушительно и тоже, как дети, радостно захохотали и прозвали рыбака: "Синьор Дринь-дринь". Он уехал, а они всё спрашивали:
    - Как живет синьор Дринь-дринь? Царь не схватит его, нет?
    Не помню, до Владимира Ильича или после его на Капри был Г. В. Плеханов.
    Несколько эмигрантов каприйской колонии - литератор Н. Олигер, Лоренц-Метнер, присужденный к смертной казни за организацию восстания в Сочи, Павел Вигдорчик и еще, кажется, двое- хотели побеседовать с ним. Он отказался. Это было его право, он- был больной человек, приехал отдохнуть. Но Олигер и Лоренц говорили мне, что он сделал это в форме очень обидной для них. Нервозный Олигер настаивал, что Г. В. сказано было нечто об "усталости от обилия желающих говорить, но не способных делать". Он, будучи у меня, действительно не пожелал никого видеть из местной колонии, - Владимир Ильич видел всех.
    Плеханов ни о чем не расспрашивал, он уже всё знал. И сам рассказывал. По-русски широко талантливый, европейски воспитанный, он любил щегольнуть красивым, острым словцом и, кажется, именно ради острого словца жестоко подчеркивал недостатки иностранных и русских товарищей. Мне показалось, что его остроты не всегда удачны, в памяти остались только неудачные: "не в меру умеренный Меринг", "самозванец Энрико Ферри, в нем нет железа ни золотника" - тут каламбур построен на слове ферро - железо. И всё - в этом роде. Вообще же он относился к людям снисходительно, разумеется, не так, как бог, но несколько похоже. Талантливейший литератор, основоположник партии, он вызвал у меня глубокое почтение, но - не симпатию. Слишком много было в нем "аристократизма". Может быть, я сужу ошибочно, У меня нет особенной любви к ошибкам, но, как все люди, я тоже ошибаюсь. А факт остается фактом: редко встречал я людей до такой степени различных, как Г. В. Плеханов и В. И. Ленин. Это и естественно: один заканчивал свою работу разрушения старого мира, другой уже начал строить новый мир.
    Жизнь устроена так дьявольски искусно, что, не умея ненавидеть, невозможно искренно любить. Уже только эта одна, в корне искажающая человека, необходимость раздвоения души, неизбежность любви сквозь ненависть осуждает современные условия жизни на разрушение.
    В России, стране, где необходимость страдания проповедуется как универсальное средство "спасения души", я не встречал, не знаю человека, который с такою глубиной и силой, как Ленин, чувствовал бы ненависть, отвращение и презрение к несчастиям, горю, страданию людей.
    В моих глазах эти чувства, эта ненависть к драмам и трагедиям жизни особенно высоко поднимают Владимира Ленина, человека страны, где во славу и освящение страдания написаны самые талантливые евангелия и где юношество начинает жить по книгам, набитым однообразными, в сущности, описаниями мелких, будничных драм. Русская литература - самая пессимистическая литература Европы; у нас все книги пишутся на одну и ту же тему о том, как мы страдаем: в юности и эре-лом возрасте - от недостатка разума, от гнета самодержавия, от женщин, от любви к ближнему, от неудачного устройства вселенной; в старости-от сознания ошибок жизни, недостатка зубов, несварения желудка и от необходимости умереть.
    Каждый русский, посидев "за политику" месяц в тюрьме или прожив год в ссылке, считает священной обязанностью своей подарить России книгу воспоминаний о том, как он страдал. И никто до сего дня не догадался выдумать книгу о том, как он всю жизнь радовался. А так как русский человек привык выдумывать жизнь для себя, делать же ее плохо умеет, то весьма вероятно, что книга о счастливой жизни научила бы его, как нужно выдумывать такую жизнь.
    Для меня исключительно велико в Ленине именно это его чувство непримиримой, неугасимой вражды к несчастиям людей, его яркая вера в то, что несчастье не есть неустранимая основа бытия, а - мерзость, которую люди должны и могут отмести прочь от себя.
    Я бы назвал эту основную черту его характера воинствующим оптимизмом материалиста. Именно она особенно привлекала душу мою к этому человеку - Человеку с большой буквы.
    В 17-18 годах мои отношения с Лениным были далеко не таковы, какими я хотел бы их видеть, но они не могли быть иными.
    Он - политик. Он в совершенстве обладал тою четко выработанной прямолинейностью взгляда, которая необходима рулевому столь огромного, тяжелого корабля, каким является свинцовая крестьянская Россия.
    У меня же органическое отвращение к политике, и я плохо верю в разум масс вообще, в разум же крестьянской массы - в особенности. Разум, не организованный идеей, - еще не та сила, которая входит в жизнь творчески. В разуме массы - нет идеи до поры, пока в ней нет сознания общности интересов всех ее единиц.
    Тысячелетия живет она стремлением к лучшему, но это стремление создает из плоти ее хищников, которые ее же порабощают, ее кровью живут, и так будет до поры, пока она не осознает, что в мире есть только одна сила, способная освободить ее из плена хищников, - сила правды Ленина.
    Когда в 17 году Ленин, приехав в Россию, опубликовал свои "тезисы", я подумал, что этими тезисами он приносит всю ничтожную количественно, героическую качественно рать политически воспитанных рабочих и всю искренно революционную интеллигенцию в жертву русскому крестьянству. Эта единственная в России активная сила будет брошена, как горсть соли, в пресное болото деревни и бесследно растворится, рассосется в ней, ничего не изменив в духе, быте, в истории русского народа.
    Научная, техническая-вообще квалифицированная интеллигенция, с моей точки зрения, революционна по существу своему, и вместе с рабочей, социалистической интеллигенцией для меня была самой драгоценной силой, накопленной Россией, - иной силы, способной взять власть и организовать деревню, я - в России 17 года не видел. Но эти силы, количественно незначительные и раздробленные противоречиями, могли бы выполнить свею роль только при условии прочнейшего внутреннего единения. Пред ними стояла грандиозная работа: овладеть анархизмом деревни, культивировать волю мужика, научить его разумно работать, преобразить его хозяйство и всем; этим быстро двинуть страну вперед; всё это достижимо лишь при наличии подчинения инстинктов деревни организованному разуму города. Первейшей задачей революции я считал создание таких условий, которые бы содействовали росту культурных сил страны. В этих. целях я предложил устроить на Капри школу для рабочих и в годы реакции, 1907-1913, посильно пытался всячески поднять бодрость духа рабочих.
    Ради этой цели тотчас после февральского переворота, весною 17 года, была организована "Свободная ассоциация для развития и распространения положительных наук" - учреждение, которое ставило задачей своей, с одной стороны, организацию в России научно-исследовательских институтов, с другой - широкую и непрерывную популяризацию научных и технических знаний в рабочей среде. Во главе ассоциации встали крупные ученые, члены Российской Академии наук В. А. Стеклов, Л. А. Чугаев, академик Ферсман, С. П. Костычев, А. А. Петровский и ряд других. Деятельно собирались средства: С. П. Костычев уже приступил к поискам места для устройства исследовательского института по вопросам зооботаники.
    Для большей ясности скажу, что меня всю жизнь угнетал факт подавляющего преобладания безграмотной деревни над городом, зоологический индивидуализм Крестьянства и почти полное отсутствие в нем социальных эмоций. Диктатура политически грамотных рабочих, в тесном союзе с научной и технической интеллигенцией, была, на мой взгляд, единственно возможным выходом из трудного положения, особенно осложненного войной, еще более анархизировавшей деревню.
    С коммунистами я расходился по вопросу об оценке роли интеллигенции в русской революции, подготовленной именно этой интеллигенцией, в число которой входят и все "большевики", воспитавшие сотни рабочих в духе социального героизма и высокой интеллектуальности. Русская интеллигенция - научная и рабочая- была, остается и еще долго будет, единственной ломовой лошадью, запряженной в тяжкий воз истории России. Несмотря на все толчки и возбуждения, испытанные им, разум народных масс всё еще остается силой, требующей руководства извне.
    Так думал я 13 лет тому назад и так-ошибался. Эту страницу моих воспоминаний следовало бы вычеркнуть. Но - "написано пером - не вырубишь топором". К тому же: "на ошибках-учимся"-часто повторял Владимир Ильич. Пусть же читатели знают эту мою ошибку. Было бы хорошо, если б она послужила уроком для тех, кто склонен торопиться с выводами из своих наблюдений.
    Разумеется, после ряда фактов подлейшего вредительства со стороны части спецов я обязан был переоценить - и переоценил - мое отношение к работникам науки и техники. Такие переоценки кое-чего стоят, особенно - на старости лет.
    Должность честных вождей народа - нечеловечески трудна. Но ведь и сопротивление революции, возглавляемой Лениным, было организовано шире и мощнее. К тому же надо принять во внимание, что с развитием "цивилизации" - ценность человеческой жизни явно понижается, о чем неоспоримо свидетельствует развитие в современной Европе техники истребления людей и вкуса к этому делу.
    Но скажите голосом совести: насколько уместно и не слишком ли отвратительно лицемерие тех "моралистов", которые говорят о кровожадности русской революции, после того как они, в течение четырех лет позорной общеевропейской бойни, не только не жалели миллионы истребляемых людей, но всячески разжигали "до полной победы" эту мерзкую войну? Ныне "культурные нации" оказались разбиты, истощены, дичают, а победила общечеловеческая мещанская глупость: тугие петли ее и по сей день душат людей.
    Много писали и говорили о жестокости Ленина. Разумеется, я не могу позволить себе смешную бестактность защиты его от лжи и клеветы. Я знаю, что клевета и ложь - узаконенный метод политики мещан, обычный прием борьбы против врага. Среди великих людей мира сего едва ли найдется хоть один, которого не пытались бы измазать грязью. Это-всем известно.
    Кроме этого, у всех людей есть стремление не только принизить выдающегося человека до уровня понимания своего, но и попытаться свалить его под ноги себе, в ту липкую, ядовитую грязь, которую они, сотворив, наименовали "обыденной жизнью".
    Мне отвратительно памятен такой факт: в 19 году, в Петербурге, был съезд "деревенской бедноты". Из северных губерний России явилось несколько тысяч крестьян, и сотни их были помещены в Зимнем дворце Романовых. Когда съезд кончился и эти люди уехали, то оказалось, что они не только все ванны дворца, но и огромное количество ценнейших севрских, саксонских и восточных ваз загадили, употребляя их в качестве ночных горшков. Это было сделано не по силе нужды, - уборные дворца оказались в порядке, водопровод действовал. Нет, это хулиганство было выражением желания испортить, опорочить красивые вещи. За время двух революций и войны я сотни раз наблюдал это темное, мстительное стремление людей ломать, искажать, осмеивать, порочить прекрасное.
    Не следует думать, что поведение "деревенской бедноты" было подчеркнуто мною по мотивам моего скептического отношения к мужику, нет, - я знаю, что болезненным желанием изгадить прекрасное страдают и некоторые группы интеллигенции, например, те эмигранты, которые, очевидно, думают, что, если их нет в России, - в ней нет уже ничего хорошего.
    Злостное стремление портить вещи исключительной красоты имеет один и тот же источник с гнусным стремлением опорочить во что бы то ни стало человека необыкновенного. Всё необыкновенное мешает людям жить так, как им хочется. Люди жаждут - если они жаждут - вовсе не коренного изменения своих социальных навыков, а только расширения их. Основной стон и вопль большинства:
    "Не мешайте нам жить, как мы привыкли!"
    Владимир Ленин был человеком, который так помешал людям жить привычной для них жизнью, как никто до него не умел сделать это.
    Ненависть мировой буржуазии к нему обнаженно и отвратительно ясна, ее синие, чумные пятна всюду блещут ярко. Отвратительная сама по себе, эта ненависть говорит нам о том, как велик и страшен в глазах мировой буржуазии Владимир Ленин - вдохновитель и вождь пролетариев всех стран. Вот он не существует физически, а голос его всё громче, победоноснее звучит для трудящихся земли, и уже нет такого угла на ней, где бы этот голос не возбуждал волю рабочего народа к революции, к новой жизни, к строительству мира людей равных. Всё более уверенно, крепче, успешней делают великое дело ученики Ленина, наследники его силы.
    Меня восхищала ярко выраженная в нем воля к жизни и активная ненависть к мерзостям ее, я любовался тем азартом юности, каким он насыщал всё, что делал. Меня изумляла его нечеловеческая работоспособность. Его движения были легки, ловки, и скупой, но сильный жест вполне гармонировал с его речью, тоже скупой словами, обильной мыслью. И на лице, монгольского типа, горели, играли эти острые глаза неутомимого борца против лжи и горя жизни, горели, прищуриваясь, подмигивая, иронически улыбаясь, сверкая гневом. Блеск этих глаз делал речь его еще более жгучей и ясной.
    Иногда казалось, что неукротимая энергия его духа брызжет из глаз искрами и слова, насыщенные ею, блестят в воздухе. Речь его всегда вызывала физическое ощущение неотразимой правды.
    Необычно и странно было видеть Левина гуляющим в парке Горок, - до такой степени срослось с его образом представление о человеке, который сидит в конце длинного стола и, усмехаясь, поблескивая зоркими глазами рулевого, умело, ловко руководит прениями товарищей или же, стоя на эстраде, закинув голову, мечет в притихшую толпу, в жадные глаза людей, изголодавшихся о правде, четкие, ясные слова.
    Они всегда напоминали мне холодный блеск железных стружек.
    С удивительною простотой из-за этих слов возникала художественно выточенная фигура правды.
    Азарт был свойством его натуры, но он не являлся корыстным азартом игрока, он обличал в Ленине ту исключительную бодрость духа, которая свойственна только человеку, непоколебимо верующему в свое призвание, человеку, который всесторонне и глубоко ощущает свою связь с миром и до конца понял свою роль в хаосе мира - роль врага хаоса. Он умел с одинаковым увлечением играть в шахматы, рассматривать "Историю костюма", часами вести спор с товарищем, удить рыбу, ходить по каменным тропам Капри, раскаленным солнцем юга, любоваться золотыми цветами дрока и чумазыми ребятами рыбаков. А вечером, слушая рассказы о России, о деревне, завистливо вздыхал:
    - А мало я знаю Россию. Симбирск, Казань, Петербург, ссылка и - почти всё!
    Он любил смешное и смеялся всем телом, действительно "заливался" смехом, иногда до слез. Краткому, характерному восклицанию "гм-гм" он умел придавать бесконечную гамму оттенков, от язвительной иронии дог осторожного сомнения, и часто в этом "гм-гм" звучал острый юмор, доступный только человеку очень зоркому, хорошо знающему дьявольские нелепости жизни.
    Коренастый, плотный, с черепом Сократа и всевидящими глазами, он нередко принимал странную и немножко комическую позу - закинет голову назад и, наклонив ее к плечу, сунет пальцы рук куда-то под мышки, за жилет. В этой позе было что-то удивительно милое и смешное, что-то победоносно-петушиное, и весь он в такую минуту светился радостью, великое дитя окаянного мира сего, прекрасный человек, которому нужно было принести себя в жертву вражды и ненависти ради осуществления дела любви.
    До 18 года, до пошлейшей и гнусной попытки убить Ленина, я не встречался с ним в России и даже издали не видал его. Я пришел к нему, когда он еще плохо владел рукою и едва двигал простреленной шеей. В ответ на мое возмущение он сказал неохотно, как говорят о том, что надоело:
    - Драка. Что делать? Каждый действует как умеет. Мы встретились очень дружески, но, разумеется, пронзительные всевидящие глазки милого Ильича смотрели на меня, "заблудившегося", с явным сожалением. Через несколько минут Ленин азартно говорил:
    - Кто не с нами, тот против нас. Люди, независимые от истории, - фантазия. Если допустить, что когда-то такие люди были, то сейчас их - нет, не может быть. Они никому не нужны. Все, до последнего человека, втянуты в круговорот действительности, запутанной, как она еще никогда не запутывалась. Вы говорите, что я слишком упрощаю жизнь? Что это упрощение грозит гибелью культуре, а?
    Ироническое, характерное:
    - Гм-гм...
    Острый взгляд становится еще острее, и пониженным голосом Ленин продолжает:
    - Ну, а по-вашему, миллионы мужиков с винтовками в руках - не угроза культуре, нет? Вы думаете, Учредилка справилась бы с их анархизмом? Вы, который там много шумите об анархизме деревни, должны бы лучше других понять нашу работу. Русской массе надо показать нечто очень простое, очень доступное ее разуму. Советы и коммунизм - просто.
    - Союз рабочих с интеллигенцией, да? Это-не плохо, нет. Скажите интеллигенции, пусть она идет к нам. Ведь, по-вашему, она искренно служит интересам справедливости? В чем же дело? Пожалуйте к нам: это именно мы взяли на себя колоссальный труд поднять народ на ноги, сказать миру всю правду о жизни, мы указываем народам прямой путь к человеческой жизни, путь из рабства, нищеты, унижения. Он засмеялся и беззлобно сказал:
    - За это мне от интеллигенции и попала пуля. А когда температура беседы приблизилась к нормальной, он проговорил с досадой и печалью:
    - Разве я спорю против того, что интеллигенция необходима нам? Но вы же видите, как враждебно она настроена, как плохо понимает требования момента? И не видит, что без нас она бессильна, не дойдет к массам. Это-ее вина будет, если мы разобьем слишком много горшков.
    Беседы с ним на эту тему возникали почти при каждой встрече. И, хотя на словах его отношение к интеллигенции оставалось недоверчивым, враждебным, - на деле он всегда правильно оценивал значение интеллектуальной энергии в процессе революций и как будто соглашался с тем, что, в сущности, революция является взрывом именно этой энергии, не нашедшей для себя в изжитых и тесных условиях возможности закономерного развития.
    Помню, я был у него с тремя членами Академии наук. Шел разговор о необходимости реорганизации одного из высших научных учреждений Петербурга. Проводив ученых, Ленин удовлетворенно сказал:
    - Это я понимаю. Это - умники. Всё у них просто, всё формулировано строго, сразу видишь, что люди хорошо знают, чего хотят. С такими работать - одно удовольствие. Особенно понравился мне этот...
    Он назвал одно из крупных имен русской науки, а через день уже говорил мне по телефону:
    - Спросите С., пойдет он работать с нами? И когда С. принял предложение, это искренно обрадовало Ленина; потирая руки, он шутил:
    - Вот так, одного за другим, мы перетянем всех русских и европейских Архимедов, тогда мир, хочет не хочет, а - перевернется!
    На 8 съезде партии Н. И. Бухарин, между прочим, сказал:
    - Нация - значит буржуазия вместе с пролетариатом. Ни с чем не сообразно признавать право на самоопределение какой-то презренной буржуазии.
    - Нет, извините, - возразил Ленин, - это сообразно с тем, что есть. Вы ссылаетесь на процесс дифференциации пролетариата от буржуазии, но-посмотрим еще, как она пойдет.
    Затем, показав на примере Германии, как медленно и трудно развивается процесс этой дифференциации, и упомянув, что "не путем насилия внедряется коммунизм", - он так высказался по вопросу о значении интеллигенции в промышленности, армии и кооперации. Цитирую по отчету "Известии" о прениях на съезде:
    "Этот вопрос на настоящем съезде должен быть решен с полной определенностью. Мы можем построить коммунизм лишь тогда, когда средства буржуазной науки и техники сделают его более доступным массам. А для этого надо взять аппарат от буржуазии, надо привлечь к работе всех специалистов. Без буржуазных специалистов нельзя поднять производительные силы... Их надо окружить атмосферой товарищеского сотрудничества, рабочими комиссарами, коммунистами, поставить в такие условия, чтобы они не могли вырваться, но надо дать им возможность работать в лучших условиях, чем при капиталистах, ибо этот слой, воспитанный буржуазией, иначе работать не станет. Заставить работать из-под палки целый слой нельзя... Буржуазные специалисты привыкли к культурной работе, они двигали ее в рамках буржуазного строя, то есть обогащали буржуазию огромными материальными приобретениями и в ничтожных дозах уделяли их для пролетариата. Но они все-таки двигали культуру- в этом их профессия. Поскольку они видят, что рабочий класс не только ценит культуру, но и помогает проведению ее в массах, они меняют свое отношение к нам. Тогда они будут побеждены морально, а не только политически устранены от буржуазии. Надо вовлечь их в наш аппарат, а для этого надо иногда и на жертвы идти. По отношению к специалистам мы не должны придерживаться политики мелких придирок. Мы должны дать им как можно более хорошие условия существования. Это будет лучшая политика... Если вчера мы говорили о легализации мелкобуржуазных партии, а сегодня арестовываем меньшевиков и левых эсеров, то через эти колебания всё же идет одна самая твердая линия: контрреволюцию отсекать, культурно-буржуазный аппарат использовать". В этих прекрасных словах великого политика гораздо больше живого, реального смысла, чем во всех воплях мещанского, бессильного и, в сущности, лицемерного "гуманизма". К сожалению, многие из тех, кто должен был понять и оценить этот призыв к честному труду вместе с рабочим классом, - не поняли, не оценили призыва. Они предпочли вредительство из-за угла, предательство. После отмены крепостного права многие из "дворовых людей", холопов по натуре, тоже оставались служить своим господам в тех же конюшнях, где, бывало, господа драли их. Мне часто приходилось говорить с Лениным о жестокости революционной тактики и быта. - Чего вы хотите? - удивленно и гневно спрашивал он. - Возможна ли гуманность в такой небывало свирепой драке? Где тут место мягкосердечию и великодушию? Нас блокирует Европа, мы лишены ожидавшейся помощи европейского пролетариата, на нас, со всех сторон, медведем лезет контрреволюция, а мы - что же? Не должны, не в праве бороться, сопротивляться? Ну, извините, мы не дурачки. Мы знаем: то, чего мы хотим, никто не может сделать, кроме нас. Неужели вы допускаете, что, если б я был убежден в противном, я сидел бы здесь? - Какою мерой измеряете вы количество необходимых и лишних ударов в драке? - спросил он меня однажды после горячей беседы. На этот простой вопрос я мог ответить только лирически. Думаю, что иного ответа - нет. Я очень часто одолевал его просьбами различного рода и порою чувствовал, что мои ходатайства о людях вызывают у Ленина жалость ко мне. Он спрашивал: - Вам не кажется, что вы занимаетесь чепухой, пустяками? Но я делал то, что считал необходимым, и косые, сердитые взгляды человека, который знал счет врагов пролетариата, не отталкивали меня. Он сокрушенно качал головою и говорил: - Компрометируете вы себя в глазах товарищей, рабочих. А я указывал, что товарищи, рабочие, находясь "в состоянии запальчивости и раздражения", нередко слишком легко и "просто" относятся к свободе, к жизни ценных людей и что, на мой взгляд, это не только компрометирует честное, трудное дело революции излишней, порою и бессмысленной жестокостью, но объективно вредно для этого дела, ибо отталкивает от участия в нем немалое количество крупных сил. - Гм-гм, - скептически ворчал Ленин и указывал мне на многочисленные факты измены интеллигенции рабочему делу. - Между нами, - говорил он, - ведь многие изменяют, предательствуют не только из трусости, но из самолюбия, из боязни сконфузиться, из страха, как бы не пострадала возлюбленная теория в ее столкновении с практикой. Мы этого не боимся. Теория, гипотеза для нас не есть нечто "священное", для нас это-рабочий инструмент. И все-таки я не помню случая, когда бы Ильич отказал в моей просьбе. Если же случалось, что они не исполнялись, это было не по его вине, а, вероятно, по силе тех "недостатков механизма", которыми всегда изобиловала неуклюжая машина русской государственности. Допустимо и чье-то злое нежелание облегчить судьбу ценных людей, спасти их жизнь. Возможно и здесь "вредительство", враг циничен так же, как хитер. Месть и злоба часто действуют по инерции. И, конечно, есть маленькие психически нездоровые люди с болезненной жаждой наслаждаться страданиями ближних. Однажды он, улыбаясь, показал мне телеграмму: "Опять арестовали скажите чтобы выпустили". Подписано: Иван Вольный. - Я читал его книгу, - очень понравилась. Вот в нем я сразу по пяти словам чувствую человека, который понимает неизбежность ошибок и не сердится, не лезет на стену из-за личной обиды. А его арестуют, кажется, третий раз. Вы бы посоветовали ему уехать из деревни, а то еще убьют. Его, видимо, не любят там. Посоветуйте. Телеграммой. Нередко меня очень удивляла готовность Ленина помочь людям, которых он считал своими врагами, и не только готовность, а и забота о будущем их. Так, например, одному генералу, ученому, химику, угрожала смерть. - Гм-гм, - сказал Ленин, внимательно выслушав мой рассказ. - Так, по-вашему, он не знал, что сыновья спрятали оружие в его лаборатории? Тут есть какая-то романтика. Но-надо, чтоб это разобрал Дзержинский, у него тонкое чутье на правду. Через несколько дней он говорил мне по телефону в Петроград: - А генерала вашего - выпустим, - кажется, уже и выпустили. Он что хочет делать? - Гомоэмульсию... - Да, да - карболку какую-то! Ну вот, пусть варит карболку. Вы скажите мне, чего ему надо... И для того, чтоб скрыть стыдливую радость спасения человека, Ленин прикрывал радость иронией. Через несколько дней он снова спрашивал: - А как - генерал? Устроился? В 19 году в петербургские кухни являлась женщина, очень красивая, и строго требовала: - Я княгиня Ч., дайте мне кость для моих собак! Рассказывали, что она, не стерпев унижения и голода, решила утопиться в Неве, но будто бы четыре собаки ее, почуяв недобрый замысел хозяйки, побежали за нею и своим воем, волнением заставили ее отказаться от самоубийства. Я рассказал Ленину эту легенду. Поглядывая на меня искоса, снизу вверх, он всё прищуривал глаза и наконец, совсем закрыв их, сказал угрюмо: - Если это и выдумано, то выдумано неплохо. Шуточка революции. Помолчал. Встал и, перебирая бумаги на столе, сказал задумчиво: - Да, этим людям туго пришлось, история-мамаша суровая и в деле возмездия ничем не стесняется. Что ж говорить? Этим людям плохо. Умные из них, конечно, понимают, что вырваны с корнем и снова к земле не прирастут. А трансплантация, пересадка в Европу, умных не удовлетворит. Не вживутся они там, как думаете? - Думаю - не вживутся. - Значит - или пойдут с нами, или же снова будут хлопотать об интервенции. Я спросил: кажется мне это, или действительно он жалеет людей? - Умных - жалею. Умников мало у нас. Мы - народ по преимуществу талантливый, но ленивого ума. И, вспомнив некоторых товарищей, которые изжили классовую зоопсихологию, работают с "большевиками", он удивительно ласково заговорил о них. Человек изумительно сильной воли, Ленин в высшей степени обладал качеством, свойственным лучшей революционной интеллигенции, - самоограничением, часто восходящим до самоистязания, самоуродования, до рахметовских гвоздей, отрицания искусства, до логики одного из героев Л. Андреева: "Люди живут плохо - значит, я тоже должен плохо жить". В тяжелом, голодном 19 году Ленин стыдился есть продукты, которые присылали ему товарищи, солдаты и крестьяне из провинции. Когда в его неуютную квартиру приносили посылки, он морщился, конфузился и спешил раздать муку, сахар, масло больным или ослабевшим от недоедания товарищам. Приглашая меня обедать к себе, он сказал: - Копченой рыбой угощу - прислали из Астрахани. И, нахмурив сократовский лоб, скосив в сторону всевидящие глаза, добавил: - Присылают, точно барину! Как от этого отвадишь? Отказаться, не принять - обидишь. А кругом все голодают. Неприхотливый, чуждый привычки к вину, табаку, занятый с утра до вечера сложной, тяжелой работой, он совершенно не умел заботиться о себе, но зорко следил за жизнью товарищей. Сидит за столом у себя в кабинете, быстро пишет и говорит, не отрывая пера от бумаги: - Здравствуйте, как здоровье? Я сейчас кончу... Тут один товарищ, в провинции, скучает, видимо - устал. Надо поддержать. Настроение - не малая вещь! Как-то в Москве прихожу к нему, спрашивает. - Обедали? -Да. - Не сочиняете? - Свидетели есть, - обедал в кремлевской столовой. - Я слышал - скверно готовят там. - Не скверно, а- могли бы лучше. Он тотчас же подробно допросил: почему плохо, как может быть лучше? И начал сердито ворчать: - Что же они там, умелого повара не смогут найти? Люди работают буквально до обморока, их нужно кормить вкусно, чтоб они ели больше. Я знаю, что продуктов мало и плохи они, - тут нужен искусный повар. - И - процитировал рассуждение какого-то гигиениста о роли вкусных приправ в процессе питания и пищеварения. Я спросил: - Как это вы успеваете думать о таких вещах? Он тоже спросил: - О рациональном питании? И тоном своих слов дал мне понять, что мой вопрос - неуместен. Старый знакомый мой, А. К. Скороходов, тоже сормович, человек мягкой души, жаловался на тяжесть работы в Чеке. Я сказал ему: - И мне кажется, что это не ваше дело, не по характеру вам. Он грустно согласился: - Совсем не по характеру. Но, подумав, сказал: Однако вспомнишь, что ведь Ильичу тоже, наверное, частенько приходится держать душу за крылья, и - стыдно мне слабости своей. Я знал и знаю немало рабочих, которым приходилось и приходится, крепко сжав зубы, "держать душу за крылья" - насиловать органический "социальный идеализм" свой ради торжества дела, которому они служат. Приходилось ли самому Ленину "держать душу за крылья"? Он слишком мало обращал внимания на себя для того, чтобы говорить о себе с другими, он, как никто, умел молчать о тайных бурях в своей душе. Но однажды, в Горках, лаская чьих-то детей, он сказал: - Вот эти будут жить уже лучше нас; многое из того, чем жили мы, они не испытают. Их жизнь будет менее жестокой. И, глядя в даль, на холмы, где крепко осела деревня, он добавил раздумчиво: - А все-таки я не завидую им. Нашему поколению удалось выполнить работу, изумительную по своей исторической значительности. Вынужденная условиями, жестокость нашей жизни будет понята и оправдана. Всё будет понято, всё! Детей он ласкал осторожно, какими-то особенно легкими и бережными прикосновениями. Как-то пришел к нему и - вижу: на столе лежит том "Войны и мира". - Да, Толстой! Захотелось прочитать сцену охоты, да вот, вспомнил, что надо написать товарищу. А читать - совершенно нет времени. Только сегодня ночью прочитал вашу книжку о Толстом. Улыбаясь, прижмурив глаза, он с наслаждением вытянулся в кресле и, понизив голос, быстро продолжал: - Какая глыба, а? Какой матерый человечище! Вот это, батенька, художник... И - знаете, что еще изумительно? До этого графа подлинного мужика в литературе не было. Потом, глядя на меня прищуренными глазками, спросил: - Кого в Европе можно поставить рядом с ним? Сам себе ответил: - Некого. И, потирая руки, засмеялся, довольный. Я нередко подмечал в нем черту гордости Россией, русскими, русским искусством. Иногда эта черта казалась мне странно чуждой Ленину и даже наивной, но потом я научился слышать в ней отзвук глубоко скрытой, радостной любви к своему народу. На Капри он, глядя, как осторожно рыбаки распутывают сети, изорванные и спутанные акулой, заметил: Наши работают бойчее. А когда я выразил сомнение по этому поводу, он, не без досады, сказал: - Гм-гм, а не забываете вы Россию, живя на этой шишке? В. А. Десницкий-Строев сообщил мне, что однажды он ехал с Лениным по Швеции, в вагоне, и рассматривал немецкую монографию о Дюрере. Немцы, соседи по купе, его спросили, что это за книга. В дальнейшем оказалось, что они ничего не слышали о своем великом художнике. Это вызвало почти восторг у Ленина, и дважды, с гордостью, он сказал Десницкому: - Они своих не знают, а мы знаем. Как-то вечером, в Москве, на квартире Е. П. Пеш-ковой, Ленин, слушая сонаты Бетховена в исполнении Исая Добровейн, сказал: - Ничего не знаю лучше "Apassionata", готов слушать ее каждый день. Изумительная, нечеловеческая музыка. Я всегда с гордостью, может быть, наивной, думаю: вот какие чудеса могут делать люди! И, прищурясь, усмехаясь, он прибавил невесело: - но часто слушать музыку не могу, действует на нервы, хочется милые глупости говорить и гладить по головкам людей, которые, живя в грязном аду, могут создавать такую красоту. А сегодня гладить по головке никого нельзя - руку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно, хотя мы, в идеале, против всякого насилия над людьми. Гм-гм, - должность адски трудная! Сам почти уже больной, очень усталый, он писал мне 9. VIII.1921 года: А. М. Переслал Ваше письмо Л. Б. Каменеву. Я устал так, что ничегошеньки не могу. А у Вас кровохарканье и Вы не едете!! Это ей-же-ей и бессовестно и не расчетливо. В Европе, в хорошей санатории будете и лечиться и втрое больше дело делать. Ей-ей! А у нас - ни леченья, ни дела, одна суетня, зряшняя суетня. Уезжайте, вылечитесь. Не упрямьтесь, прошу Вас! Ваш Ленин. Он больше года с поразительным упрямством настаивал, чтоб я уехал из России, и меня удивляло: как он, всецело поглощенный работой, помнит о том, что кто-то где-то болен, нуждается в отдыхе? Таких писем, каково приведенное, он написал разным людям, вероятно, десятки. Я уже говорил о его совершенно исключительном отношении к товарищам, о внимании к ним, которое проницательно догадывалось даже о неприятных мелочах их жизни. Но в этом его чувстве я никогда не мог уловить своекорыстной заботливости, которая иногда свойственна умному хозяину в его отношении к честным и умелым работникам. Нет, это было именно сердечное внимание истинного товарища, чувство любви равного к равным. Я знаю, что между Владимиром Лениным и даже крупнейшими людьми его партии невозможно поставить знак равенства, но сам он этого как бы не знал, а вернее - не хотел знать. Он был резок с людьми, споря с ними, безжалостно высмеивал, даже порою ядовито издевался - всё это так. Но сколько раз в его суждениях о людях, которых он вчера распинал и "разносил", я совершенно ясно слышал ноты искреннего удивления пред талантами и моральной стойкостью этих людей, пред их упорной и тяжелой работой среди адовых условий 1918-1921 годов, работой в окружении шпионов всех стран и партий, среди заговоров, которые гнилыми нарывами вздувались на истощенном войною теле страны. Работали - без отдыха, ели мало и плохо, жили в непрерывной тревоге. Но сам Ленин как будто не испытывал тяжести этих условий и тревог жизни, потрясенной до самых глубочайших основ своих кровавой бурей гражданской распри. И только один раз, в беседе с М. Ф. Андреевой, у него, по ее словам, вырвалось что-то подобное жалобе: - Что же делать, милая Мария Федоровна? Надо бороться. Необходимо! Нам тяжело? Конечно! Вы думаете: мне тоже не бывает трудно? Бывает - и еще как! Но - посмотрите на Дзержинского, - на что стал похож он! Ничего не поделаешь! Пусть лучше нам будет тяжело, только бы одолеть! Лично я слышал от него лишь одну жалобу: - Жаль - Мартова нет с нами, очень жаль! Какой это удивительный товарищ, какой чистый человек! Помню, как весело и долго хохотал он, прочитав где-то слова Мартова: "В России только два коммуниста: Ленин и Коллонтай". А посмеявшись, сказал, со вздохом: - Какая умница! Эх... Именно с уважением и удивлением он сказал, проводив из кабинета одного товарища "хозяйственника": - Вы давно знаете его? Он был бы во главе кабинета министров любой европейской страны. И, потирая руки, посмеиваясь, добавил: - Европа беднее нас талантливыми людьми. Я предложил ему съездить в Главное артиллерийское управление посмотреть изобретенный одним большевиком, бывшим артиллеристом, аппарат, корректирующий стрельбу по аэропланам. - А что я в этом понимаю? - спросил он, но - поехал. В сумрачной комнате, вокруг стола, на котором стоял аппарат, собралось человек семь хмурых генералов, все седые, усатые старики, ученые люди. Среди них скромная штатская фигура Ленина как-то потерялась, стала незаметной. Изобретатель начал объяснять конструкцию аппарата. Ленин послушал его минуты две, три, одобрительно сказал: - Гм-гм! - и начал спрашивать изобретателя так же свободно, как будто экзаменовал его по вопросам политики: - А как достигнута вами одновременно двойная работа механизма, устанавливающая точку прицела? И нельзя ли связать установку хоботов орудий автоматически с показаниями механизма? Спрашивал про объем поля поражения и еще о чем-то, - изобретатель и генералы оживленно объясняли ему, а на другой день изобретатель рассказывал мне: - Я сообщил моим генералам, что придете вы с товарищем, но умолчал, кто - товарищ. Они не узнали Ильича, да, вероятно, и не могли себе представить, что он явится без шума, без помпы, охраны. Спрашивают: "Это техник, профессор?" "Ленин?" Страшно удивились: "Как? Не похоже! И-позвольте! - откуда он знает наши премудрости? Он ставил вопросы как человек технически сведущий! Мистификация!"-Кажется, так и не поверили, что у них был именно Ленин... А Ленин, по дороге из ГАУ, возбужденно похохатывал и говорил об изобретателе: - Ведь вот как можно ошибаться в оценке человека! Я знал, что это старый честный товарищ, но-из тех, что звезд с неба не хватают. А он как раз именно на это и оказался годен. Молодчина! Нет, генералы-то как окрысились на меня, когда я выразил сомнение в практической ценности аппарата! А я нарочно сделал это, - хотелось знать, как именно они оценивают эту остроумную штуку. Залился смехом, потом спросил: - Говорите, у И. есть еще изобретение? В чем дело? Нужно, чтоб он ничем иным не занимался. Эх, если б у нас была возможность поставить всех этих техников в условия идеальные для их работы! Через двадцать пять лет Россия была бы передовой страной мира! Да, часто слышал я его похвалы товарищам. И даже о тех, кто - по слухам - не пользовался его личными симпатиями, Ленин умел говорить, воздавая должное их энергии. Я был очень удивлен его высокой оценкой организаторских способностей Л. Д. Троцкого, - Владимир Ильич подметил мое удивление. - Да, я знаю, о моих отношениях с ним что-то врут. Но - что есть - есть, а чего нет - нет, это я тоже знаю. Он вот сумел организовать военных спецов. Помолчав, он добавил потише и невесело: - А все-таки не наш! С нами, а-не наш. Честолюбив. И есть в нем что-то... нехорошее, от Лассаля... Эти слова: "С нами, а - не наш" - я слышал от него дважды, второй раз они были сказаны о человеке тоже крупном. Он умер вскоре после Владимира Ильича. Людей Владимир Ильич чувствовал, должно быть, очень хорошо. Как-то, входя в его кабинет, я застал там человека, который, пятясь к двери задом, раскланивался с Владимиром Ильичом, а Владимир Ильич, не глядя на него, писал. - Знаете этого? - спросил он, показав пальцем на дверь; я сказал, что раза два обращался к нему по делам "Всемирной литературы". - И - что? - Могу сказать: невежественный и грубый человек. - Гм-гм... Подхалим какой-то. И, вероятно, жулик. Впрочем, я его первый раз вижу, может быть, ошибаюсь. Нет, Владимир Ильич не ошибся; через несколько месяцев человек этот вполне оправдал характеристику Ленина. О людях он думал много, обеспокоенный тем, что, по его словам: - Аппарат у нас - пестренький, после Октября много влезло в него чужих людей. Это - по вине благочестивой и любимой вами интеллигенции, это - следствие ее подлого саботажа, да-с! Это он говорил, гуляя со мною в Горках. Не помню, почему я заговорил об Алексинском, кажется, он выкинул в это время какую-то дрянную штуку. - Можете представить: с первой же встречи с ним у меня явилось к нему чисто физическое отвращение. Непобедимое. Никогда, никто не вызывал у меня такого чувства. Приходилось вместе работать, всячески одергивал себя, неловко было, а-чувствую: не могу я терпеть этого выродка! И, удивленно пожав плечами, сказал: - А вот негодля Малиновского не мог раскусить. Очень это темное дело, Малиновский... Его отношение ко мне было отношением строгого учителя и доброго "заботливого друга". - Загадочный вы человек, - сказал он мне шутливо, - в литературе как будто хороший реалист, а в отношении к людям - романтик. У вас все - жертвы истории! Мы знаем историю, и мы говорим жертвам: опрокидывайте жертвенники, ломайте храмы, долой богов! А вам хочется убедить меня, что боевая партия рабочего класса обязана прежде всего удобно устроить интеллигентов. Может быть, я ошибаюсь, но мне казалось, что беседовать со мною Владимиру Ильичу было приятно. Он почти всегда предлагал: - Приедете - позвоните, повидаемся. А однажды сказал: - Потолковать с вами всегда любопытно, у вас раз" пообразнее и шире круг впечатлений. Расспрашивал о настроении интеллигенции, особенно внимательно об ученых, - я в то время работал с А. Б. Халатовым в "Комиссии по улучшению быта ученых". Интересовался пролетарской литературой: - Чего вы ждете от нее? Я говорил, что жду многого, но считаю совершенно необходимым организацию литвуза с кафедрами по языкознанию, иностранным языкам - Запада и Востока, - по фольклору, по истории всемирной литературы, отдельно - русской. - Гм-гм, - говорил он, прищуриваясь и похохатывая. - Широко и ослепительно! Что широко - я не против, а вот - ослепительно будет, а? Своих-то профессоров у нас нет по этой части, а буржуазные такую историю покажут... Нет, сейчас нам этого не поднять. Годика три, пяток подождать надо. И жаловался: - Читать - совершенно нет времени! Усиленно и неоднократно подчеркивал агитационное значение работы Демьяна Бедного, но говорил: - Грубоват. Идет за читателем, а надо быть немножко впереди. К Маяковскому относился недоверчиво и даже раздраженно: - Кричит, выдумывает какие-то кривые слова, и всё у него не то, по-моему, - не то и мало понятно. Рассыпано всё, трудно читать. Талантлив? Даже очень? Гм-гм, посмотрим! А вы не находите, что стихов пишут очень много? И в журналах целые страницы стихов, и сборники выходят почти каждый день. Я сказал, что тяготение молодежи к песне - естественно в такие дни и что - на мой взгляд - посредственные стихи легче писать, чем хорошую прозу, и времени требуют стихи - меньше; к тому же у нас очень много хороших учителей по технике стихосложения. - Ну, что стихи легче прозы - я не верю! Не могу представит". С меня хоть кожу сдерите - двух строчек не напишу, - сказал он и нахмурился. - В массу надобно двинуть всю старую революционную литературу, сколько ее есть у нас и в Европе. Он бил русский человек, который долго жил вне России, внимательно разглядывая свою страну, - издали она кажется красочнее и ярче. Он правильно оценил потенциальную силу ее - исключительную талантливость народа, еще слабо выраженную, не возбужденную историей, тяжелой и нудной, но талантливость всюду, на темном фоне фантастической русской жизни блестящую золотыми звездами. Владимир Ленин, большой, настоящий человек мира сего, - умер. Эта смерть очень больно ударила по сердцам тех людей, кто знал его, очень больно! Но черная черта смерти только еще резче подчеркнет в глазах всего мира его значение, - значение вождя всемирного трудового народа. И если б туча ненависти к нему, туча лжи и клеветы вокруг имени его была еще более густа - всё равно: нет сил, которые могли бы затемнить факел, поднятый Лениным в душной тьме обезумевшего мира. И не было человека, который так, как этот, действительно заслужил в мире вечную память. Владимир Ленин умер. Наследники разума и воли его - живы. Живы и работают так успешно, как никто, никогда, нигде в мире не работал. Июль 30 г.


1 ] [ 2 ] [ 3 ]

/ Полные произведения / Горький М. / В.И. Ленин


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis