Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Салтыков-Щедрин М.Е. / Смерть Пазухина

Смерть Пазухина [3/5]

  Скачать полное произведение

    Живоедова. По-моему, надо бы поровну, а там ведь господь его знает, что у него на душе... Этого-то я и боюсь!
    Лобастов. Это вы правду, сударыня, сказали, что чужая душа потемки. А я так думаю, что тут и сомненья держать не в чем.
    Живоедова. Ты, стало быть, думаешь, что он обидит?
    Лобастов. А то как же? Сами вы, голубушка, рассудите, из каких ему расчетов с вами делиться? Если б еще вы были человек чистый, если б сами не были в это дело со всех сторон запутаны, ну тогда, конечно, можно бы с ним поговорить. А то вообразите вы себе то: ну, приступите вы к не-му, скажете: «отдай половину», а он вам на это: «нет, мол, половины много, а вот, дескать, тебе на чай синенькую...»
    Живоедова. Чтой-то, уж и синенькую!
    Лобастов. Положим, вы так ему и скажете, а он вам на это: «довольно, мол, с тебя и этого будет!»
    Живоедова. Да ведь я, сударь, горло ему перегрызу, я сударь, наследникам все открою; у меня язык-то тоже не купленный!
    Лобастов. Положим, что и это вы ему объясните. Так ведь он, сударыня, знаете ли что вам отве-тит: «у тебя, скажет, самой хвост-от в грязи; я, скажет, только деньги взял, а ты, мол, и ключ фальшивый составила, так разве хочешь итти вместе на каторгу?» Ну, может, и еще тут рубликов с пяток набавит. Так на каторгу-то, чай, вы не пожелаете?
    Живоедова. Кому охота! Да чтой-то ты, сударь, все пять да пять рубликов заладил — а ты говори дело!
    Лобастов. А дело, сударыня, тут в том состоит, что Семен Семеныч обширного ума человек!
    Живоедова (тоскливо). Да ты хоть бы присоветовал что-нибудь, Андрей Николаич; право, точно уж ты чужой человек.
    Лобастов. Тут надо, сударыня, чтобы с чистою душой человек был, чтоб ухищрениям Семена Се-меныча свой оплот поперек поставить.
    Живоедова. Да ведь я еще слепочка-то ему не давала... (Вздыхая.) Уж, видно, ин бросить эту за-тею!
    Лобастов. Зачем же-с? Затея эта хорошая, только надо ее обеспечить. Это вы хорошо, Анна Пет-ровна сделали, что мне сказали, потому что я тут могу многое... Да вы, пожалуй, и еще кому, по женской своей слабости, передали?
    Живоедова. Оборони бог!
    Лобастов. То-то же-с. Так мы вот что на первый раз с вами положим: как начнет Иван Прокофьич кончаться, так вы заодно с Семен Семенычем и мне потихоньку шепнуть пришлите... да мне-то бы даже немножко попрежде-с.
    Живоедова. А я знаешь, чтo удумала: нечем к Семену Семенычу посылать, так мы бы вдвоем это дело сделали?
    Лобастов. То есть обобрать-то-с?
    Живоедова. Да не обобрать — что ты, сударь, в сам деле, как говоришь! Обобрать да обобрать, только и слов у тебя! Не обобрать, а попользоваться.
    Лобастов. Не могу-с, грех-с.
    Живоедова. Да что ж за грех?
    Лобастов (прерывая ее). Грех, сударыня.
    Живоедова. Ну, ну ладно, пусть Семен Семёныч старается. Только ты меня уж, сделай милость, с ним заодно не обмани. Вспомни ты, Андрей Николаич, что я кругом сирота, да и дело-то мое та-кое, что я с женским с своим умом никаких этих делов не понимаю. Так не обмани же ты меня!
    Лобастов. Обмануть мне вас, сударыня, нельзя да и не расчет, а только уж вы меня в третью часть примите.
    Живоедова (вздыхая). Уж что с тобой делать! Все лучше, нечем как он в сам-деле синенькой-то отпотчует! (За дверьми слышится звонок.) Чу! кличет! Ты уж посиди здесь, Андрей Николаич, по-тешь старика-то!
    Лобастов. Посижу, сударыня, посижу.
    СЦЕНА II
    Лобастое (один). Так ты меня, сиволап Прокопка, надуть хотел! с Семеном снюхаться вздумал! Так вот бог-то и наказал тебя; теперь посмотрим, кто кого обведет! Однако надо действовать ос-торожно: пускай Семен же и обличает его перед отцом... Ну, теперича, кажется, не отвертишься ты от меня, Гаврило Прокофьич! Нет, брат, как зубы-то на полку положить придется, так поневоле караул закричишь да к нам прощенья просить придешь!.. Эх, Леночка! все для тебя, сударыня, на старости лет работаю!
    СЦЕНА III
    Лобастое, и Живоедова; через несколько времени является Живновский.
    Живоедова. Сейчас выедет...
    Лобастов. Ну, что он сегодня, как?
    Живоедова. Весел, сударь, радошен...
    Живновский (показываясь в дверях). Я, почтеннейшая благодетельница, на минуточку.
    Живоедова. Уж чего, чай, на минуточку; ты только языком говоришь, что на минуточку; часто уж повадился!
    Живновский. Я, пожалуй, и уйду, сударыня.
    Лобастов. Вздор, любезный, без хлеба-соли из гостей не уходят... выпьем!
    Живновский. Я, ваше превосходительство, от этого никогда не отказываюсь. По-моему, это неучтиво!
    Лобастов. Чтo говорить — выпьем!
    Живновский (Живоедовой). Ваше здоровье, благодетельница! Дай вам бог полнеть, добреть да богатеть, да женишка чтобы такого... чтоб искры из глаз посыпались! (Пьет.)
    Лобастов. Ай да молодец! (Смеется.) Какого жениха-то пожелал: чтоб искры посыпались! Ай да поручик!
    Живоедова. Ведь чего только не скажешь ты, стрекоза! Ну, уж посиди-ин; вот ужo Иван Про-кофьич выедет, так потешишь его, старика. (Боковые двери растворяются, и из другой комнаты показывается большое и длинное кресло, подталкиваемое сзади двумя лакеями. На кресле, утопая в подушках, лежит Иван Прокофьич, старик худой и слабый; одет в халат, и ноги закутаны в меховое одеяло; в руках у него трость, которою он в раздумьи чертит по одеялу. Лакеи, под-катив кресло на середину комнаты, удаляются.)
    Лобастов. А вот и он, легок на помине!
    СЦЕНА IV
    Те же и Иван Прокофьич.
    Лобастов. Здравствуй, брат, Иван Прокофьич! Каково, сударь, спал? веселые ли сны во сне ви-дел?
    Иван Прокофьич (слабым голосом). Плохо, Андрей Николаич, только провалялся с боку на бок. Теперь еще как будто поотлегло, а вчерась с вечеру да сегодня утром даже словно как в тумане был.
    Живновский. Полноте, благодетель, еще поживете. Вот мы вам здоровья пожелаем. (Подходит к закуске и пьет.)
    Иван Прокофьич. Ничего, братец, даже не чувствую. Давеча и Аннушку не узнал.
    Лобастов. Это, сударь, худо.
    Живоедова. Уж и как худо-то! (Плаксивым голосом.) Я к нему подхожу давеча с ложечкой, а он, голубчик, смотрит на меня да и говорит: «ступай, говорит, ты прочь, а пошли ко мне Аннушку!» Так во мне даже сердце-то все перевернулось!
    Живновский. Это вы точно правду сказали, матушка Анна Петровна! Я вот сколько уж раз при последних минутах присутствовал — и однакож никак не могу привыкнуть... все, знаете, сердце в груди перевертывается!
    Иван Прокофьич. У тебя оно, поди, уж наизнанку выворотилось! Чтo нового, Андрей Николаич?
    Лобастов. Да что, сударь, новенького? В газетах вон всё про звезду какую-то пишут.
    Иван Прокофьич. Эта, брат, звезда недаром.
    Лобастов. Шумаркают то же и в народе, да ведь в народе, сами знаете, всегда всякая несообраз-ность ходит.
    Живоедова. Вот бы у Прокофья Иваныча спросить: он бы растолковал.
    Иван Прокофьич. Да, брат, он на это мастер... Слыхал ты, как он число 666 толкует?
    Живновский. Я так думаю, благодетель, что водка дороже будет... вам же лучше!
    Иван Прокофьич. Разрешил!
    Лобастов. Чтo комета-с! Вот это получше кометы будет: я уж полковником был, батальоном, су-дарь, командовал, а князь Семиозерский у маменьки под юбочкой еще квартированье имел, а те-перь вот читаю в газетах — произведен, сударь, в генералы! Так это получше кометы будет!
    Иван Прокофьич. Ну, а еще каких производств нет ли?
    Лобастов. Федулов из полковников тоже в генералы произведен.
    Иван Прокофьич. Какой это Федулов? комиссариатский, что ли?
    Лобастов. Тот самый.
    Иван Прокофьич. Ну, этому следует. Хороший человек! Я, сударь, с ним дела имел по постав-кам, так именно беспокойства никакого не знал. Что следует отдашь, а уж там зажмуря глаза при-нимают.
    Лобастов. Зато нашего брата, батальонного командира, каким товаром награждают... ай-люли!
    Иван Прокофьич. У вас, брат, сойдет!
    Живновский. Именно сойдет, благодетель! По служению моему в Белобородовском гусарском полку случалось мне иногда эти вещи принимать — так именно удивляешься только! решето ре-шетом, а сходит! А потому это, я вам доложу, сходит, что пригонка тут важную ролю играет! Жи-вот, знаете, подтянут, там урвут, в другом месте ущипнут, ну и созидают из праха здания!
    Иван Прокофьич. Ты, брат, тоже, видно, пригонку-то эту знаешь!
    Живновский. Я чего не знаю, благодетель! только не оценил меня князь, а то на чтo бы ему луч-ше полициймейстера! Вы спросите, в каких только я переделках не бывал!
    Живоедова. Представь хоть что-нибудь, потешь Ивана Прокофьича за хлеб за соль.
    Живновский (становясь в позицию). Слыхали ли вы, например, благодетель, что значит жидов травить? А я, сударь, не только слыхал, но в подробности эту штуку знаю, потому что она мне кровных своих родовых двести душ стоила!
    Лобастов. Молодец, брат!
    Живновский. А слыхали ли вы, что значит, например, от живого мужа жену увезть... и этак без малейшего с ее стороны согласия? А я, сударь, не только слыхал, но и испытал и даже отдан был за это под суд!
    Живоедова. И за дело, сударь! Против желания даму увезти — это уж последнее дело!
    Живновский. А слыхали ли вы, что значит купца третьей гильдии, тоже против собственного его желания, телесному наказанию подвергнуть? А я, сударь, подвергнул, и даже не отвечал, потому что купец, по благоразумию своему, согласился взять с меня двести рублей на мировую...
    Иван Прокофьич. Дурак, должно быть, купец сыскался. От другого ты и двумя тысячами бы не отъехал.
    Живновский. А слыхали ли вы, что значит родного отца в рекруты отдать?..
    Лобастов. Ну, брат, заврался! Это происшествие-то ведь известное... не клепли на себя.
    Живновский (не смущаясь). Положим-с. А слыхали ли вы?..
    Живоедова. Ну, уж перестань лучше, батюшка, ты, пожалуй, такое чтo брякнешь, что женскому уху и слушать-то не надлежит.
    Живновский. И вот, как видите, здрав и невредим предстою пред вами!
    Иван Прокофьич. Ну, чай, бока-то помяли тоже?
    Живновский. Если уж и помяты бока, то не людьми, а судьбою, Иван Прокофьич! Судьба, это правда, никогда меня не жаловала, и можно сказать, всякое лыко в строку писала... От этого, мо-жет быть, и полициймейстерского места я не получил! (Крутит усы и вздыхает.)
    Иван Прокофьич. Ты бы, поди, и здесь травлю завел?
    Живновский. Это как богу угодно, Иван Прокофьич!
    Лобастов. Нет, ты лучше нам, братец, представь, где ты не перебывал?
    Живновский. Это именно так. (Снова становится в позицию.) Где-где я не перебывал! Был, су-дарь, в западных губерниях — там, я вам доложу, насчет женского пола хорошо! такие, сударь, метрески попадались, что только за руку ее возьмешь, так она уж и в таянье обращается! Бывал я и в Малороссии — ну, там насчет фруктов хорошо: такие дыни-арбузы есть, что даже вообразить трудно! Эти хохлы там их вместо хлеба едят, салом закусывают... Бывал и в Петербурге-с — ну, это... именно диковинная штука! Там я скрипача Аполлинари слышал — прежестоко играет! Ка-жется, всякое чувство на одной струне изобразить может!
    Живоедова. Вот этакого бы мужа!
    Живновский. Только немецкого духу много — этого уж я терпеть не могу! Ходят все съежив-шись, пальтишко на нем застегнутый — так, сударь, страмота какая-то!
    Иван Прокофьич. Похвалил!
    Живновский. Ну, и обману тоже много: не различишь, который мещанин, который дворянин, который умен, который глуп. Насчет ума, я вам доложу, у них даже фортель такой есть: сядет этак и надуется, даже глазом не моргнет, будто думает... А у самого, сударь, только притворство одно, потому что и заместо головы-то каменоломня у него на плечах! Это верно-с!
    Лобастов. Ха-ха-ха! а ведь это правда!
    Живновский. А из всех мест нет прохладнее места Нижегородской ярмарки! Чего там только нет! Цыганки, тирольки! в одном углу молебен поют, в другом: ой вы уланы! вавилонское столпотво-рение в живой картине! Я вам так доложу, что однажды я неделю там прожил, и была ли хоть одна минута, чтобы трезв был!
    Иван Прокофьич. И после этакой-то жизни в Крутогорск попал! по купцам ходит, старое плать-ишко вымаливает! Ин дай ему, Анна Петровна, сертучишко старый там залежался...
    Живновский. Приму с благодарностью-с... всякую лепту приму! Старый чулок пожалуете, и тот приму: к вам же на бумажную фабрику изойдет. Когда ж сертучок-то, матушка Анна Петровна?
    Живоедова. Приходи ужo!
    Иван Прокофьич. А что, брат, если бы тебя полициймейстером-то к нам сделали, ведь ты бы нас, кажется, всех живьем так и поел?
    Живновский (крутя усы). Гм...
    Иван Прокофьич. То-то нравом-то ты больно уж озороват! Ты бы вот потихоньку да полегоньку, так, может, и послал бы бог счастья!
    Лобастов. Нас бы и съел. (Все смеются.) Ну вот, слава богу, ты и повеселел маленько, Иван Про-кофьич!
    Иван Прокофьич. Да этот проходимец хоть мертвого чихать заставит! никаких киятров не надо!
    Живновский. Я для благодетеля всем жертвовать готов; хотите, попляшу? я по-цыгански отменно плясать умею.
    Иван Прокофьич. Ну тебя! еще уморишь, пожалуй!
    Живоедова. Ты бы вот лучше стихи, сударь, сказал, шуму меньше!
    Живновский. Перезабыл все, сударыня. В старину много тоже приветствий знал, а нынче все ис-парилось.
    Живоедова. Это от водки, сударь.
    Иван Прокофьич. (Лобастову). Ну, а как у вас с Гаврюшенькой-то?
    Лобастов (махнув рукой). Не поддается, дружище, не поддается...
    Живоедова. Да ты бы его, Иван Прокофьич, по-родительски поучил маленько... Ведь шутка ска-зать, Леночка-то тридцать первый годок все в девичестве да в девичестве...
    Иван Прокофьич (задумчиво). Что ж, пожурить можно...
    Живновский. А вы меня, благодетель, в ту пору позовите! у меня духом все сделается... у меня, я вам скажу, так это происходит: если начнет малый артачиться, так и за волосяное царство притя-нуть его можно!
    Иван Прокофьич (с сердцем). Да отстань ты, шабала, тут дело говорят!
    Живоедова (вздыхая). Чтой-то уж нынче молодые-то люди словно и на себя не похожи стали: хо-дят точно обваренные, никакого то есть форсу в них нет! Вот как я видала мужчин, так коли уж очень влюблен да завидит женское-то платье... ну, сразу словно даже накинется, сердечный!
    Живновский. Ну, точно вы мою жизнь рассказываете, Анна Петровна!
    Живоедова. Куда тебе, сударь! (Вздыхает.)
    Иван Прокофьич. Ну, поглядим... если он тово... так, пожалуй, и пожурить можно!
    Лобастов. Уж сделай милость, отец! (Слышен стук экипажа.)
    Живоедова. Чу, никак наши подъехали?
    СЦЕНА V
    Те же, Настасья Ивановна и Леночка Лобастова. (Леночка очень длинная, худая и бледная девица.)
    Настасья Ивановна (подходя к руке отца). Здравствуйте, папенька! Я к вам вот Леночку привез-ла.
    Лобастов (подводя Леночку). Приласкай ты ее, сударь, горькую!.. хошь и не в родстве, а по чувст-вам... (махнув рукой) именно сильное желание есть!
    Иван Прокофьич. Здравствуйте, сударыня, дайте взглянуть на себя! (Леночка подходит к руке Ивана Прокофьича и целует ее.)
    Лобастов (Леночке). Да ты, голубушка, скажи что-нибудь Ивану-то Прокофьичу, ну хоть малость какую-нибудь. (Ивану Прокофьичу.) Она, брат, у меня смирная...
    Леночка. Bonjour, grand-papa!* [ Здравствуйте, дедушка*].
    Лобастов. Вот умница! (Гладит ее по голове.)
    Живновский. Смирная жена в дому благоухание разливает — это и в старинных русских сказа-ниях написано!
    Иван Прокофьич. Это ничего... это хорошо, что смирная. (Леночке.) Да чтo ты будто худа, суда-рыня?
    Живоедова. Пройдет, Иван Прокофьич; только бы замуж, так через месяц и не узнаешь ее.
    Живновский (вполголоса Живоедовой). Нет, сударыня, уж этакую сухопарую да золотушную ни-какой муж, хошь гренадер будь, не поправит! Вот кабы этакая кралечка, как наша почтеннейшая Анна Петровна...
    Живоедова. Всякому своя, сударь, линия. Вот я хоть и вышла телом, все счастья нет!
    Иван Прокофьич (Леночке). Давно ли же ты, сударыня, Гаврилу-то видела?
    Леночка. Ах, grand-papa, я к вам с жалобой. Он совсем у нас не бывает!
    Иван Прокофьич. Это худо; ты должна его привлечь к себе.
    Лобастов. Вот и я то же ей говорю, да уж очень она у меня смирна.
    Живоедова. Смирна-смирна, а с мужчинами тоже не мешает иногда и порезвиться, душечка! Они это любят!
    Лобастов. Слышишь, душечка! Анна Петровна тебе добра желаючи говорит.
    Живоедова. Вы бы, голубушка, вот по щечке его потрепали или ущипнули — мужчины это лю-бят!
    Живновский. Ну, как ущипнуть, сударыня!
    Живоедова. Разумеется, не по-мужицки, а тоже умеючи.
    Леночка. Да как же я могу? ведь он мне чужой!
    Живновский. Ничего, сударыня, бог милостив! и свой будет! А главное дело, я вам доложу, в мужчине характер переломить надо...
    Настасья Ивановна. Вот у меня Семен Семеныч на что благой, а тоже не я в нем, а он во мне за-искивает... Потому что коли я захочу да упрусь, так что ж он против этого может сделать?
    Живновский. Это правда, сударыня. Вот у меня тоже знакомая дама была, так она как рассердит-ся на супруга своего, так только ножками сучить начнет, ну, и спасует! (Леночке.) Это вам в по-учение-с...
    Иван Прокофьич. Да полно тебе сквернословить-то!.. Ты лучше, Настасья Ивановна, скажи, что у тебя в доме делается?
    Настасья Ивановна. Да что делается? скука только одна — хоть бы комета, что ли, поскорей! Вот Семен Семеныч говорит, что война будет... хоть бы уж война, что ли! (Зевает.) Да вот еще Семен Семеныч сказывал, что Прокофий Иваныч веру переменить сбирается...
    Иван Прокофьич. Как это веру?
     Вместе.
    Живоедова. Вот новость-то!
    Настасья Ивановна. Да я что-то и не поняла.
    Иван Прокофьич. А ты толком говори, сударыня.
    Настасья Ивановна. Ах, папенька, ведь вы знаете, как Семен Семеныч говорит скучно... Я с того самого часу, как за него замуж вышла, все зеваю.
    Живновский. В малаканы, чай, или в иудействующие* [Молокане, иудействующие* ? религиозные секты.] записаться хочет?
    Лобастов. А я так думаю, что просто бороду обрить задумал... (В сторону.) Вот я тебе подпущу, брат, колюбринy. (Громко.) Может быть, от корысти он это делает, Иван Прокофьич, как думает, что ты при конце жизни находишься, так потешу, мол, старика, а там, как умрет, опять сермягу надену и лес запущу.
    Иван Прокофьич. Ну, он это напрасно.
    Живоедова (смотря в окошко). Ах, батюшки! Да никак это он и приехал! да какой несообразный!
    Настасья Ивановна (тоже подбегая к окну). Представьте себе, в сертуке!
    Леночка. И без бороды.
    Лобастов. Как прикажешь, дружище?
    СЦЕНА VI
    Те же и Баев.
    Баев (входя, останавливается в дверях). Прикажешь, что ли, сударь, Прокофья-то Иваныча при-нять? (Иван Прокофьич молчит.) Полно, сударь! ведь уж гроб у тебя за плечьми стоит, а зла поза-быть не можешь, Иван Прокофьич! Ведь от твоего же чрева он плод... пустить, что ли?
    Иван Прокофьич (в раздумьи Лобастову). Принять, что ли, Андрей Николаич?
    Лобастов. Как хочешь, любезный друг!
    Живоедова (Лобастову). Да ты чтo же, сударь, на все стороны егозишь? А ты прямо говори, при-нимать или нет!
    Настасья Ивановна. Охота вам, папенька, со всяким мужиком разговаривать! велите его про-гнать, да и все тут.
    Баев. Больно уж ты востра, как посмотрю я, сударыня! Прокофий-то Иваныч тебе братец! Так ты чем папыньку-то сомущать, должна бы по-християнски на мир его склонить... Видно, и взаправду, сударыня, светопреставление приходит... достанется тебе на том свете на орехи!
    Настасья Ивановна. Что это, папенька, у вас всякий приказчик наставленья читать смеет! Я Се-мену Семенычу скажу, что у вас благовоспитанной даме в доме быть неприлично...
    Иван Прокофьич. Не, тронь ее, Прохорыч!
    Баев. Больно они у тебя, сударь, волю с супругом-то взяли! я бы этакую егозу взял бы да подняв-ши бы рубашоночку зелененькою кашкой так бы накормил... право слово бы накормил!
    Живновский (забывшись). Молодец старичина!
    Настасья Ивановна. Ну, вы еще что тут? невежа!
    Баев. Так вели ты его, сударь, к себе на глазки пустить! Вспомни ты, Иван Прокофьич, давно ли ты сам из звериного-то образа вышел? Давно ли ты палаты-то каменные себе выстроил? Давно ли тебя исправник таскал, да не за волосики, а все за браду: так, стало быть, и у тебя, сударь, борода была!
    Иван Прокофьич (с сердцем). Полно врать, дурак!
    Настасья Ивановна. Это ужас! Даже слушать тошно!
    Баев. Вспомни родителя-то своего! Вспомни, кaк он, умираючи, тебе наказывал: «Ванька! паче всего браду свою береги!» Не зверь же он был, а человек, да такой еще человек, что, кажется, нынче и не родятся такие-то! Вспомни, кaк он жил! Не скобливши лица, так и в гроб лег, да и опояску тоже завсегда ниже пупа опущал!
    Леночка. Ах, рара, какие непристойности!
    Лобастов. Ничего, душечка, потерпи.
    Живоедова. Да уйми ты его, Иван Прокофьич! (Иван Прокофьич молчит.)
    Баев. Вспомни, сударь, и про супругу свою, Феклисту Семеновну, как она, сердечная, убивалася, когда ты браду-то свою князю власти воздушныя пожертвовал! От этой от прихоти твоей она, мо-жет, и в гроб пошла!
    Настасья Ивановна (Леночке). Ах, ma chere, какое невежество!
    Баев. Каких, сударь, тебе еще примеров надо?
    Лобастов. Ты видишь, Прохорыч, что Иван Прокофьич в здоровьи слаб.
    Живоедова. Да я и не допущу — разве уж через мое грешное тело перейдет Прокофий Иваныч!
    Баев. Не блажи, сударыня!
    Иван Прокофьич (взволнованный). Прохорыч!.. я теперь... нездоров... право!
    Баев. Растопи ты, сударь, свое сердце! ведь он прихоть твою исполнил, нарядился, как ты желал... допусти же ты его до себя, дай хоть глазки-то свои закрыть родному своему детищу.
    Настасья Ивановна. Будто уж, кроме мужика, никто другой и закрыть не может!
    Баев. Чтo хорошего-то будет, как чужие да наемщики только и будут кругом тебя, как владыка небесный к тебе пo душу пошлет! С чем ты, с какими молитвами к нему, к батюшке, на страшный его суд предстанешь? Куда, скажет, девал ты Прокофья-то? А я, мол, его на наемницу да на блуд-ницу променял!.. А ведь наемники-то, пожалуй, и тело-то твое, корысти ради, лекарю на наруга-тельство продадут!
    Настасья Ивановна. Ты ври, да не завирайся, однако!
    Баев. Не егози, сударыня, я дело говорю!
    Живоедова (Ивану Прокофьичу). Что ж, Иван Прокофьич, коли вы холопу скверному при себе обижать меня позволяете, так, стало быть, я не нужна вам?
    Иван Прокофьич. Полно, Прохорыч, перестань!
    Баев. Пустить, что ли?
    СЦЕНА VII
    Те же и Прокофий Иваныч (без бороды и одет в сюртук, впрочем, ниже колен).
    Прокофий Иваныч (показываясь в дверях). Батюшка! (Женщины пронзительно вскрикивают.)
    Живоедова (загораживая ему дорогу). Не пущу, не пущу! переступи ты через мое тело, а не пу-щу!
    Баев. Вели, сударь!
    Иван Прокофьич (в сильном волнении). Пусти, Анна Петровна, пущай подойдет! (Живоедова от-ходит в сторону.) Здравствуй, Прокофий! (Прокофий Иваныч входит робко.)
    Живоедова. Хоть бы Семен Семеныч пришел!
    Настасья Ивановна. Этот Семен Семеныч только об добродетели умеет говорить, а вот как нуж-но когда, его и с собаками не сыщешь!
    Баев (Прокофью Иванычу). Кланяйся, сударь, кланяйся родителю в ножки!
    Прокофий Иваныч (падая в ноги). Батюшка! прости ты меня! Согрубил, власть твою великую родительскую преступил.
    Живоедова. Поздно спохватился, почтенный!
    Баев. Блажен муж, иже и скоты милует, сударыня!
    Иван Прокофьич. Я, Прокофий, ничего... я зла на тебе не помню... только чего же ты теперь от меня хочешь?.. Да ты встань!
    Баев. Ничего, сударь, и поползает перед родителем!
    Прокофий Иваныч (стоя на коленях). Я, батюшка, ничего не желаю... я прошу вас, как вы не-мощны, так позвольте только почаще навещать вас... (Кланяется в ноги.)
    Настасья Ивановна. Это вы, братец, не худо выдумали.
    Иван Прокофьич. Я, брат, не знаю... у меня и в голове что-то мешаться стало... что ж, кажется, это можно? (Смотрит на присутствующих.)
    Живоедова. При твоих, сударь, немощах... да он тебя, сударь, только из себя выводить станет!
    Иван Прокофьич. Только ты, брат, не часто... я нынче уж не тот, брат... скоро вот умирать начну!
    Баев. Что ж, Иван Прокофьич! чай, не чужой он тебе человек! Если что и непригожее увидит, как сын простит.
    Иван Прокофьич. Да ты встань, брат!
    Прокофий Иваныч. Мне, батюшка, не вставать, а помереть бы у ног ваших следовало за все мои грубости!
    Иван Прокофьич. Ничего... это дело прошлое! вставай! (Прокофий Иваныч встает.)
    Настасья Ивановна. Позвольте, братец, посмотреть на вас, как вы изменились!.. сестрица Мавра Григорьевна, я думаю, вне себя от удовольствия... Вы из Петербурга, конечно, платье свое выпи-сывали?
    Баев. Экая ты заноза, сударыня!
    Прокофий Иваныч (кланяясь). И не того достоин я, Прохорыч, за мои прегрешения. (Кланяется отцу.) Как я в окаянстве своем родительскую волю презрел...
    Лобастов (треплет Прокофья Иваныча по плечу). Это ты хорошо сделал, что очувствовался... По-целуемся, брат!
    Прокофий Иваныч. Покорно благодарим, ваше превосходительство. (Целуются.)
    Живновский (подходя с рюмкой водки). За ваше здоровье, Прокофий Иваныч! (Пьет.)
    Иван Прокофьич (сыну). Ну, чтo нового в городу делается?
    Прокофий Иваныч. Мы, батюшка, люди слепенькие; если что и делается, так, можно сказать, мимо нас все проходит... в опчествах больших не бываем... (Кланяется.)
    Иван Прокофьич. Ну, кaк торги?
    Прокофий Иваныч. Какие наши торги-с! Конечно, по милости вашей, насущный хлеб иметь мо-жем-с... платочков да ситчиков рублика на три в день продашь, и будет целковичек на пропита-нье...
    Иван Прокофьич. С малых делов к большим привыкают. Я и сам по крупицам, брат, собирал.
    Прокофий Иваныч. Это конечно-с.
    Иван Прокофьич. Как малым доволен будешь, так с большим совладать не мудрость... это первое правило!
    Прокофий Иваныч. Мы вашими милостями много довольны, батюшка... по грехам своим и не того еще заслуживаем!
    Баев. Кланяйся, сударь!
    Иван Прокофьич. Не нужно! Я, брат, этого не люблю; это все мужицкая привычка... Ну, кaк Мав-ра Григорьевна?
    Прокофий Иваныч. Слава богу-с. Сокрушается только, батюшка...
    Иван Прокофьич. Ну, приводи ее как-нибудь... сумеречками... посмотрю я на нее...
    Баев (Ивану Прокофьичу). За красоту, сударь, за красоту за себя взял!
    Живновский (в сторону). Да, бабенка лакомая! чорт их знает, как эти раскольники делают, а пре-хорошенькие!
    Иван Прокофьич. Слышал, брат, слышал.
    Прокофий Иваныч. Помилуйте, батюшка, какая у нее красота! Конечно, для нас, худых, чтo на-зывается, по Сеньке и шапка. (Кланяется.)
    Живоедова (Ивану Прокофьичу). Только где же ты, сударь, эту сенькину шапку принимать бу-дешь? Ведь к тебе господа хорошие ездят, а она, поди, в телогрее ходит, да и платка-то у ней но-сового еще не заведено! Ну, как кто ее в хороших-то горницах увидит: «а это, скажет, чтo, мол, за паневщица?» А это, мол, дочка моя!.. Полно, сударь! только страмиться хочешь на старости лет!
    Живновский. Это ничего, сударыня. Древние российские царицы завсегда в телогреях ходили...
    Живоедова. Так то, сударь, царицы! Ты вот только без ума перебиваешь меня завсегда... (Ивану Прокофьичу.) Воля, сударь, твоя, а я ее дальше кухни не пущу!
    Иван Прокофьич. Ты, Прокофий, приводи ее сумеречками... (Вздыхает.) Я, брат, человек не-вольный...
    Лобастов. А ну, Прокофий Иваныч, выпьем-ка, брат, на радости! (Подносит ему рюмку водки.)
    Прокофий Иваныч. Помилуйте, ваше превосходительство, мы много довольны... (Кланяется и не берет.)
    Живновский. А чтo, видно, претит хлебное! вот она где познается искренность-то!
    Живоедова (с иронией). Уж где ему хлебное вино пить!
    Иван Прокофьич. Пей, братец!
    Баев. Пей, сударь. Вот и я тоже християнин, а пью же. (Прокофий Иваныч дрожащими руками берет рюмку и выпивает.)
    Живоедова. Поди, чай, он отсюда домой пришедши в баню сходит, чтоб только грех-то с себя этот смыть, что в таком поганом месте был.
    Живновский (Лобастову). А это именно доложу я вашему превосходительству, что водка во многих случаях пробный камень. У меня был приятель исправник, так он, бывало, даже для штуки мне показывал: «а хочешь, говорит, посмотреть, который в вере не тверд?» — и подзовет к себе да нальет ему рюмку водки: «выпей, брат!» Так ни за что не выпьет, хоть вы на куски его режьте!
    СЦЕНА VIII
    Те же и Фурначев. (При виде его Прокофий Иваныч отходит несколько в сторону.)
    Фурначев. Папеньке честь имею свидетельствовать мое глубочайшее почтение! (Целует у него руку.) Как изволите в здоровьи своем находиться? Генерал! Елена Андреевна! Анна Петровна! как поживаете? (Живновскому.) Здравствуй и ты! Я, папенька, сейчас по дороге встретил вашего домашнего врача, и он мне сообщил утешительную новость, что ваше здоровье удовлетворитель-но... Дай бог! дай бог! не нужно ни богатств, ни почестей, если человек не пользуется первым благом в жизни — здоровьем!
    Настасья Ивановна (указывая на Прокофья Иваныча). Не видишь, что ли? посмотри!
    Фурначев. А! и вы, братец, здесь? (К Ивану Прокофьичу.) Вам, конечно, папенька, неизвестно, что вчера Прокофий Иваныч вас за полтораста тысяч продавал!
    Баев. Полно, сударь, врать-то!
    Прокофий Иваныч. Помилуйте, ваше высокородие!
    Иван Прокофьич. Как продавал?
    Фурначев. Точно так-с. Пришел вчерась ко мне и говорит: «устройте, говорит, так, чтоб тятенька — извините, папенька, это его собственное выражение — духовной не оставлял, так я, говорит, вам полтораста тысяч подарю». Право-с! Я еще с ним поторговался немного, а то бы за сто тысяч продал! (Все смеются.)
    Иван Прокофьич. Так вот, брат, ты как!
    Прокофий Иваныч (падая в ноги старику). Помилуйте, батюшка, никогда этого не бывало!
    Фурначев. Мне, папенька, лгать не из чего-с. Я в этих ихних дрязгах по наследству вмешательст-ва не имею. Меня чем бог самого благословил, тем я и доволен, потому что знаю, что ничто так жизнь человеческую не сокращает, как завистливый взгляд на чужое достояние. Что папеньке бу-дет угодно, по милости своей, мне назначить, я всем буду доволен, а если и ничего не назначит, и тут роптать не стану; а пролию печаль мою ко господу, потому что на это власть их родитель-ская... (Прокофью Иванычу.) Только мне вот что обидно будет, если, помимо людей достойных, достанется все тебе, который, кроме черной неблагодарности, ничем другим не заплатил за все благодеяния...
    Иван Прокофьич. Это ты справедливо, Семен, говоришь.
    Фурначев. Кто тебя родил? кто тебя воспитал? кто тебя человеком на свет пустил? И чем же ты заплатил за это? тем, что родителя своего готов на площади с аукционного торга продать! Нет, воля ваша, папенька, а я не могу, не могу его видеть!
    Баев. Ах, Прокофий Иваныч, Прокофий Иваныч! как же ты это так родителя-то своего за грошик отдать хотел!
    Прокофий Иваныч. Не было этого, батюшка!
    Фурначев. Ты говоришь: не было... А кого я вчерашнего числа при Андрее Николаиче уличал? Кого я вчера перед целым светом страмил? Андрей Николаич! говорите, ваше превосходите-льство! при вас это было?
    Лобастов. Не знаю я, сударь; моя изба с краю, что и слышу, так не знаю!
    Иван Прокофьич (иронически). Так ты, значит, отца своего продать захотел! (Прокофий Иваныч стоит, склонив голову.) Так зачем же ты сюда пришел? Если ты в наследники втереться хотел, так ведь это умеючи надо сделать... глуп, брат, ты!


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ]

/ Полные произведения / Салтыков-Щедрин М.Е. / Смерть Пазухина


Смотрите также по произведению "Смерть Пазухина":


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis