Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Горький М. / Ледоход

Ледоход [1/2]

  Скачать полное произведение

    На реке, против города, семеро плотников спешно чинили ледорез, ободранный за зиму слободскими мещанами на топливо.
     Весна запоздала в том году - юный молодец Март смотрел Октябрем; лишь около полуден - да и то не каждый день - в небе, затканном тучами, являлось белое - по-зимнему - солнце и ныряло в голубых проталинах между туч, поглядывая на землю неприветливо и косо.
     Уже была пятница страстной недели, а капель к ночи намерзала синими сосулями в пол-аршина длиною; лед на реке, оголенной от снега, тоже был синеватый, как зимние облака.
     Работали плотники - а в городе печально и призывно пела медь колоколов. Головы рабочих поднимались вверх, глаза задумчиво тонули в сероватой мгле, обнявшей город, и часто топор, занесенный для удара, нерешительно, на секунду останавливался в воздухе, точно боясь разрубить ласковый звон.
     Там и тут на широкой полосе реки криво торчали сосновые ветви, обозначая дороги, полыньи и трещины во льду; они поднимались вверх, точно руки утопающего, изломанные судорогами.
     Томительной скукой веет от реки: пустынная, прикрытая ноздреватой коростой, она лежит безотрадно прямою дорогой во мглистую область, откуда уныло и лениво дышит сырой, холодный ветер.
     ...Староста Осип, чистенький и складный мужичок, с правильной серебряной бородкой, аккуратно завитой в мелкие кольца на розовых щеках и гибкой шее, - всегда и всюду заметный, староста Осип покрикивает:
     - Шевелись поживей, курицыны дети! И обращается ко мне, насмешливо внушая:
     - Наблюдающий, - ты чего в небе ковыряешь тупым твоим носом? Ты для какого дела приставлен, спросить тебя? Ты - от подрядчика, от Василь Сергеича? Стало быть - подобат тебе наяривать нас - работай живо, такой-сякой народ! Вот для какого подвигу ты налажен, а ты - на свое дело моргаешь, дите мое, горький сухостой! Моргать тебе не положено, ты гляди в оба да покрикивай, коли тебя вроде десятника до нас приспособили... ты - командуй, кукушкино яичко!
     Он снова кричит на ребят:
     - Не зевай! Лешие, - надобно сегодня конец делу положить, али нет?
     Сам он - первейший лентяй артели. Превосходно знает свое дело, умеет работать ловко, споро, со вкусом и увлечением, но - не любит утруждать себя и постоянно рассказывает волшебные истории. Как раз в разгар работы, когда люди вопьются в нее и работают молча, сосредоточенно, вдруг плененные желанием сделать всё ладно и гладко, - Осип заводит журчащим голоском:
     - А вот, братцы мои, был случай...
     Две-три минуты, люди как будто не слушают его, самозабвенно тешут, строгают, рубят, а мягонький тенорок мечтательно течет и вьется, опутывая, связывая внимание людей. Голубые ясные глаза Осипа сладко прищурены, он покручивает пальцами курчавую бородку и, чмокая от удовольствия, нижет слово за словом...
     - Поймал он этого линя, положил в пещер, идет лесом - думает: "А и будет же уха у меня..." Только вдруг - не знай откуда - кричит голос женской, тонкой: "Елеся-а, Елеся-а..."
     Длинный костлявый мордвин Ленька, по прозвищу Народец, - молодой парень с маленькими изумленными глазками, - опустил топор и стоит, открыв рот.
     - А из пещера отвечают басищем, густо: "Зде-ся-а!.." И в ту самую минуту крышка с пещера - хлобысь, линь оттедова - прыг и пошел, пошел назад, в омут свой...
     Старик-солдат Санявин, угрюмый пьяница, страдающий одышкой и давно чем-то обиженный на всю жизнь, хрипит:
     - Как это он, линь, пошел посуху, ежели он - рыба?
     - А говорить рыбе назначено? - ласковенько спрашивает Осип.
     Мокей Будырин, мужик серый, с собачьим лицом - скулы и челюсти выдвинуты вперед, а лоб запрокинут, - человек молчаливый и неприметный, не торопясь, выпускает через нос три любимые свои слова:
     - Это совсем верно...
     Каждый раз, когда рассказывают что-нибудь чудесное, страшное, грязное или злое, - он негромко, но непоколебимо уверенно отзывается:
     - Это - совсем верно...
     И словно трижды бьет меня в грудь жестким тяжелым кулаком. Работа встала, потому что Яков Боев, косноязычный и кособокий, тоже хочет рассказать что-то рыбье и уже начал, но ему никто не верит, смеются над его измятою речью; он - божится, ругается, сердито сует долотом в воздух и, захлебываясь злой слюною, кричит, на смех всем:
     - Один - чего ни ври - принимают, а как я вам - правду, - ржете, галманы, пострели вас в душу...
     Все бросили работу и шумят, размахивая пустыми руками; тогда - Осип снимает шапку, обнажая благообразную серебряную голову, с плешью на темени, и строго кричит:
     - Будя, эй! Позвонили, отдохнули, и - ладно!
     - Сам завел, - хрипит солдат, поплевывая на ладони.
     Осип пристает ко мне:
     - Наблюдающий-и...
     Мне кажется, что он сбивает людей с работы своими россказнями, имея какую-то цель, но я не понимаю - хочет ли он болтовней прикрыть свою лень или дать людям отдых? Перед подрядчиком Осип держится льстиво, низкопоклонно, - "ломает дурака" перед ним и каждую субботу умеет выклянчить у него "на чаишко" для артели.
     Вообще он человек "артельный", но старики его не любят, считают шутом, бездельником и относятся к нему неуважительно, да и молодежь, любя слушать его болтовню, смотрит на него несерьезно, с недоверием, плохо скрытым и часто злым.
     Мордвин, парень грамотный, с которым я говорю иногда "по душам", однажды, на мой вопрос - что за человек Осип, сказал, усмехаясь: - Не знай... пес его знает... так себе - ничего..,
     И, подумав, добавил:
     - Михайло, который помер, резкий был мужик, умный, - так он раз лаялся с им, с Осипом-то, да и говорит: "Али, говорит, ты человек? Работник в тебе подох, а хозяин - не родился, так, говорит, ты и будешь всю жизнь болтаться на углу, как забытый отвес на нитке"... Вот это, поди-ка, верно про него...
     И еще подумав, мордвин беспокойно договорил:
     - А так он ничего, добрый человек...
     У меня глупейшая позиция среди этих людей: пятнадцатилетний парень, я приставлен подрядчиком - записывать расход материала, следить, чтобы плотники не воровали гвоздей, не таскали в кабак досок. Гвозди они воруют, нимало не стесняясь моим присутствием, и все усердно показывают мне, что я на работе среди них - человек лишний, неприятный. И если кому-нибудь представляется случай незаметно задеть меня доскою или иным способом причинить мне маленькую обиду - они это делают очень умело.
     Мне с ними неловко, стыдно; я хочу сказать им что-то, что помирило бы их со мною, но не нахожу нужных слов, и меня давит угрюмое чувство моей ненужности.
     Каждый раз, когда я записываю в книжку количество взятого материала, - Осип, не торопясь, подходит и спрашивает:
     - Нарисовал? Ну-кось, покажь...
     Смотрит на запись прищуря глаза и говорит неопределенно:
     - Мелко пишешь...
     Он умеет читать только по печатному, пишет тоже печатными буквами церковного устава - гражданская пропись непонятна ему.
     - Это - корытцем-то - какое слово?
     - Добро.
     - Добро-о! Ишь петля какая... А что написано строкой этой?
     - Досок вершковых, девятиаршинных, пять.
     - Шесть.
     - Пять.
     - Как же пять? Вот, солдат перерезал одну...
     - Это он напрасно, надобности не было...
     - Как же не было? Он половинку в кабак снес...
     Спокойно глядя в лицо мне голубыми, как васильки, глазами, с веселой усмешечкою в них, он навивает на палец колечки бороды и неотразимо бесстыдно говорит:
     - Рисуй шесть, право! Ты гляди, кукушкино яичко, - мокро, холодно, работенка тяжелая - надобно людям побаловать душеньку, винцом-то ее обогреть? Ты - не строжись, бога строгостью не подкупишь...
     Говорит он долго, ласково, кудревато, слова сыплются на меня, точно опилки, я как бы внутренно слепну и молча показываю ему переправленную цифру.
     - Ну вот - это верно! И чифра - красивше, вон какой купчихой сидит, пузатенька, добренька...
     Я вижу, как победоносно он рассказывает плотникам о своем успехе, знаю, что они все презирают меня за уступчивость, мое пятнадцатилетнее сердце обиженно плачет, а в голове вертятся скучные, серые мысли:
     "Всё это странно и глупо. Почему он уверен, что я снова не переправлю 6 на 5 и не скажу подрядчику, что они пропили доску?"
     Однажды они украли два фунта пятивершковых костылей и железные скобы.
     - Слушай, - предупредил я Осипа, - я это запишу!
     - Вали! - согласился он, играя седыми бровями. - Что, в сам деле, за баловство? Вали, рисуй их, маминых детей...
     И закричал ребятам:
     - Эй, шалыганы, костыли и скобы на штраф вам записаны!.
     Солдат угрюмо спросил:
     - Почто?
     - Проштрафились, стало быть, - спокойно пояснил Осип.
     Плотники заворчали, косо поглядывая на меня, а у меня не было уверенности, что я сделаю то, чем пригрозил, а если сделаю - так это будет хорошо. - Уйду от подрядчика, - сказал я Осипу, - ну вас всех к чертям! С вами вором станешь.
     Осип подумал, погладил бороду, сел рядом со мною плечом и сказал тихонько:
     - Это - правильно!
     - Что?
     - Надо уйти. Какой ты десятник, какой приказчик? В должностях этих надобно понимать, что есть имущество, собачий характер надобен тут, чтоб охранять хозяиново, как свою родную шкуру, мамино наследство... А ты для этого дела - молод пес, ты не чувствуешь, чего имущество требует. Если бы сказать Ва-силь Сергеичу, как ты нам мирволишь, - он бы те в тую самую одну минуту по шее, - вполне решительно! Потому ты для него - не к доходу, а на расход, человек же должен служить доходно хозяину - понял?
     Свернув папиросу, он дал ее мне.
     - Покури, легче будет в мозге. Кабы у тебя, крандаш, не такой совкий и спорный характер был - я бы тебе-тко сказал: иди в монахи! Ну, - характер у тебя для этого не подходящий, топорный характер, нео-тес ты в душе, ты, буде, и самому игумну не сдашь. С эдаким характером в карты играть невозможно! А монах - он наподобие галки: чье клюет - не знает, корни дела его не касаются, он зерном сыт, а не корнем. Всё это я тебе говорю от сердца, как вижу, что человек ты чужой делам нашим - кукушкино яичко в не ее гнезде...
     Снял шапку - он это делал всегда, когда хотел сказать что-либо особенно значительное, - поглядел в серое небо и громко, покорно выговорил:
     - Дела наши - воровские пред господом, и спасенья нам не буде от него...
     - Это совсем верно, - отозвался Мокей Будырин, ;точно кларнет.
     С той поры кудрявый, среброголовый Осип с ясными глазами и сумеречной душою стал мне приятно интересен, между нами зародилось нечто подобное дружбе, но я видел, что доброе отношение ко мне чем-то смущает его: при других он на меня не смотрит, васильковые зрачки светлы и пусты, они суетливо бегают, дрожат, и губы человека кривятся лживо, неприятно, когда он говорит мне:
     - Эй, поглядывай в оба, оправдывай хлеб, а то вон - солдат гвозди жует, прорва...
     А один на один со мною он говорит поучительно и ласково, в глазах его светится-играет умненькая усмешечка, и смотрят они голубыми лучами прямо в мои глаза. Слова этого человека я слушаю внимательно, как верные, честно взвешенные в душе, хотя иногда он говорит странно.
     - Надо быть хорошим человеком, - сказал я однажды.
     - А - конешно! - согласился он, но тотчас же, усмехнувшись, спрятал глаза, тихонько говоря: - Однако - как понимать хорошего человека? Я так думаю, что людям-то наплевать на хорошесть, на праведность твою, ежели она
     - не к добру им; нет, ты окажи им внимание, ты всякому сердцу в ласку будь, побалуй людей, потешь... может, когда-нибудь и тебе это хорошо обернется! Конешно - споров нету - очень приятное дело, будучи хорошим человеком, на свою харю в зеркало глядеть. - Ну, а людям - я вижу - всё едино как: жулик ты али святой - только до них будь сердечней, до них добрее будь... Вот оно
     - что всем надо!..
     Я очень внимательно присматриваюсь к людям, мне думается, что каждый человек должен возвести и возводит меня к познанию этой непонятной, запутанной, обидной жизни, и у меня есть свой беспокойный, неумолкающий вопрос:
     "Что такое человечья душа?"
     Мне кажется, что иные души построены, как медные шары: укрепленные неподвижно в груди, они отражают все, что касается их, одной своей точкой,
     - отражают неправильно, уродливо и скучно. Есть души плоские, как зеркала,
     - это всё равно как будто нет их,
     А в большинстве своем человечьи души кажутся мне бесформенными, как облака, и мутно-пестрыми, точно лживый камень опал, - они всегда податливо изменяются, сообразно цвету того, что коснется их.
     Я не знаю, не могу понять, какова душа благообразного Осипа, - неуловима она умом.
     Об этих делах я и думаю, глядя за реку, где город, прилепившийся на горе, поет колоколами всех колоколен, поднятых в небо, как белые трубы любимого мною органа в польском костеле. Кресты церквей - точно тусклые звезды, плененные сереньким небом, они - скучая - сверкают и дрожат, как бы стремясь вознестись в чистое небо за серым пологом изодранных ветром облаков; а облака бегут и стирают тенями пестрые краски города, - каждый раз, когда из глубоких голубых ям, между ними, упадут на город лучи солнца, обольют его веселыми красками, они тотчас, закрыв солнце, побегут быстрей, сырые тени их становятся тяжелее, и всё потускнеет, лишь минуту подразнив радостью.
     Дома города - точно груды грязного снега, земля под ними черная, голая, и деревья садов - как бугры земли, тусклый блеск стекол в серых стенах зданий напоминает о зиме, и надо всем вокруг тихо стелется разымчивая грусть бледной северной весны.
     Мишук Дятлов, молодой белобрысый парень, с заячьей губою, широкий, нескладный, пробует запеть:
     Она пришла к нему поутру,
     А он скончалси в тую ночь...
     - Эй, ты, курвин сын! - кричит на него солдат. - Али забыл, какой седни день?
     Боев тоже сердится - грозит Дятлову кулаком и свистит:
     - С-собачья душа!
     " Народ у нас лесной, долголетний, жилистой, - говорит Осип Будырину, сидя верхом на вершине ледореза и прищуренным глазом измеряя откос. - Выпусти конец бруса на вершок левее - так!.. А ежели просто сказать - дикой народ! Однова - едет алхирей, они - к нему, обкружили, пали на коленки, плачутся: заговори-де нам, преосвещенное владыко, волков, одолели нас волки! Кэ-эк он их - "Ах, вы, говорит, православные христиане, а? Да я, говорит, всех вас строжайшему суду предам!" Очень разгневался, плюет даже в морды им. Старенький такой был, личность добрая, глазки слезятся...
     Сажень на двадцать ниже ледорезов матросы и босяки окалывают лед вокруг барж; хряско бьют пешни, разрушая рыхлую, серую корку реки, маячат в воздухе тонкие шесты багров, проталкивая под лед вырубленные куски его; плещет вода; с песчаного берега доносится говор ручьев. У нас шаркают рубанки, свистит пила, стучат топоры, загоняя железные скобы в желтое, гладко выструганное дерево, - и во все звуки втекает колокольный звон, смягченный расстоянием, волнующий душу. Кажется, что серый день всею своею работою служит акафист весне, призывая ее на землю, уже обтаявшую, но голую и нищую... Кто-то орет простуженным голосом:
     - Немца-а позо-ови-и! Народу не хвата-ат... С берега откликаются:
     - Где он?
     - В кабаке, гляди-и...
     Голоса плывут в сыром воздухе тяжело, растекаются над широкой рекою уныло.
     Работают торопливо, горячо, но плохо, кое-как; всех тянет в город, в баню и в церковь, особенно беспокоился Сашок Дятлов, такой же, как брат, белобрысый, точно в щелоке вареный, но - кудрявый, складный и ловкий. То и дело поглядывая вверх по течению, он тихонько говорит брату:
     - Чу, будто трешшит?
     Ночью была "подвижка" льда, речная полиция уже со вчерашнего утра не пускает на реку лошадей, по линейкам мостков, точно бусы, катятся редкие пешеходы, и слышно, как доски, прогибаясь, смачно шлепают по воде.
     - Потрескивает, - говорит Мишук, мигая белыми ресницами.
     Осип, глядя из-под ладони на реку, обрывает его:
     - Это стружка в башке у тебя сохнет-скрипит! Работай, знай, ведьмин сын! Наблюдающий - погоняй их, что ты в книжку воткнулся?
     Работы оставалось часа на два, уже весь горб ледореза обшит желтым, как масло, тесом, осталось только наложить толстые железные связи. Боев и Санявин вырезали гнезда для них, но - не угодили, вышло узко - полосы не входили в дерево.
     - Мордва слепокурая, - кричал Осип, постукивая себя ладонью по шапке.
     - Али это работа?
     Вдруг, откуда-то с берега, невидимый голос радостно завыл:
     - По-оше-ол..., о-го-го-о!
     И, как бы сопровождая этот вой, над рекою потек неторопливый шорох, тихий хруст; лапы сосновых вешек затрепетали, словно хватаясь за что-то в воздухе, и матросы, босяки, взмахивая баграми, шумно полезли по веревочным трапам на борта барж.
     Было странно видеть, как много явилось на реке людей: они точно выпрыгнули из-подо льда и теперь метались взад-вперед, как галки, вспугнутые выстрелом, прыгали, бежали, тащили доски и шесты, бросали их и снова хватали.
     - Собирай струмент! - крикнул Осип. - Живо, так вашу... на берег.
     - Вот те и светло Христово воскресенье! - горестно воскликнул Сашок. Казалось, что река неподвижна, а город вздрогнул, покачнулся и вместе
     с горою под ним тихо всплывает вверх по реке. Серые песчаные осыпи, в десятке сажен перед нами, тоже зашевелились и потекли, отдаляясь от нас.
     - Беги, - крикнул Осип, толкнув меня, - чего разинул рот?
     Жуткое ощущение опасности ударило в сердце; ноги, почувствовав, что лед уходит из-под них, как-то сами собою вскинулись, понесли тело на песок, где торчали голые прутья ивняка, обломанные зимними вьюгами, - там уже валялись Боев, солдат, Будырин и оба Дятловы. Мордвин бежал рядом со мною и сердито ругался, а Осип - шагал сзади, покрикивая:
     - Не лай, Народец...
     - Да ведь как же, дядя Осип...
     - Так же всё, как было.
     - Застряли мы тут суток на двое...
     - И посидишь.
     - А праздник?
     - Без тебя отпразднуют в сем году...
     Солдат, сидя на песке, раскуривал трубку и хрипел:
     - Струсили... три пятка сажен места до берегу, а вы - бежать сломя голову...
     - Ты первый побег, - сказал Мокей. Но солдат продолжал:
     - А чего испугались? Христос-батюшко и то! помер...
     - Чать, он воскрес опосля того, - обиженно пробормотал мордвин, а Боев заорал на него:
     - Ты - молчи, щенок! Твое дело рассуждать про то? Воскрес! Седни - пятница, а не воскресенье!
     В голубой пропасти между облаков вспыхнуло мартовское солнце, лед засверкал, смеясь над нами. Осип, поглядел из-под ладони на опустевшую реку и сказала
     - Встала... Только это - ненадолго...
     - Отрезало нас от праздника, - угрюмо проговорил Сашок.
     Безбородое, безусое лицо мордвина, темное и угловатое, как неочищенная картофелина, сердито сморщилось, он часто мигал и ворчал:
     - Сиди тут... Ни хлеба, ни денег... У людей - радость, а мы... Жадностям служим, как собаки всё одно...
     Осип, не отводя глаз от реки и, видимо, думая о чем-то другом, говорит, словно сквозь сон:
     - Тут вовсе не жадности, а - надобности! Быки-ледорезы - для чего? Охранять ото льда баржи и все такое. Лед глупый, он навалится на караван, и
     - прощай имущество...
     - А - наплевать... наше оно, что ли?
     - Толкуй с дураком...
     - Чинили бы раньше...
     Солдат скорчил лицо в страшную гримасу и крикнул:
     - Цыц, мордва народская!
     - Встала, - повторил Осип. - М-да...
     На караване орали матросы, а с реки веяло холодом и злою, подстерегающей тишиной. Узор вешек, раскинутый по льду, изменился, и всё казалось измененным, полным напряженного ожидания.
     Кто-то из молодых парней спросил, тихонько и робко:
     - Дядя Осип - как же?
     - Чего? - дремотно отозвался он.
     - Так нам и сидеть тут?
     Боев, явно издеваясь, гнусаво заговорил:
     - Отлучил господь вас, ёрников, от святого праздника своего, что-о? Солдат поддержал товарища - вытянул руку с трубкой к реке и,
     посмеиваясь, бормотал:
     - Охота в город? Идите! И лед пойдет. Авось утопиете, а то - в полицию возьмут... на праздник-то - хорошо!..
     - Это совсем верно, - сказал Мокей.
     Солнце спряталось, река потемнела, а город стало видно ясней - молодежь уставилась на него сердитыми и грустными глазами и замолчала, замерла.
     Мне было скучно и тяжко, как всегда бывает, когда видишь, что все вокруг тебя думают разно и нет единого желания, которое могло бы связать людей в целостную, упрямую силу. Хотелось уйти от них и шагать по льду одному.
     Осип, точно вдруг проснувшись, встал на ноги, снял шапку и, перекрестясь на город, сказал очень просто, спокойно и властно:
     - Ну-кось, ребята, айда с богом...
     - В город? - воскликнул Сашок, вскакивая. Солдат, не двигаясь, уверенна заявил:
     - Потонем!
     - Тогда - оставайся.
     И, оглянув всех, Осип крикнул!
     - Ну, шевелись, живо!
     Все поднялись, сбились в кучу; Боев, поправляя инструменты в пещере, заныл:
     - Сказано - иди, стало быть - надо идти! Кем приказано - того и ответ...
     Осип словно помолодел, окреп: хитровато-ласковое выражение его розового лица слиняло, глаза потемнели, глядя строго, деловито; ленивая, развалистая походка тоже исчезла - он шагал твердо, уверенно.
     - Каждый бери по доске и держи ее поперек себя - в случае - не дай бог
     - провалится кто, - концы доски на лед лягут - поддержка! И трещины переходить... Веревка - есть? Народец, дай-кось мне ватерпас... Готовы? Ну
     - я вперед, а за мной - кто всех тяжеле? Ты, солдат! Потом - Мокей, мордвин, Боев, Мишук, Сашок, - Максимыч всех легче, он позади... Сымай шапки, молись богородице! Вот и солнышко-батюшко встречу нам...
     Дружно обнажились лохматые, седые и русые головы, солнце глянуло на них сквозь тонкое белое облачко и спряталось, точно не желая возбуждать надежд.
     - Аида! - сухо, новым голосом сказал Осип. - С богом! Глядите на ноги мне. Не напирай в спину, держись друг ко другу не ближе сажня, а чем дале - то и лучше! Пошел, детки!
     Сунув шапку за пазуху, держа в руке ватерпас, Осип, как-то осторожно и ласково шаркая ногами, сошел на лед и тотчас, за спиной у него, на берегу, раздался отчаянный крик:
     - Ку-уда, бараны, ма-а...
     - Шагай, не оглядывайсь! - звонко командовал вожатый.
     - Наза-ад, дьяво-олы...
     - Айда, ребята, бога помня! В гости на праздник он нас не позовет...
     Свистел полицейский свисток, а солдат громко ворчал:
     - Во-от, ерои, так вашу... Затеяли дело! Теперь депеша будет дана тому берегу в полицию... Коли не утопией - в часть, клопам нас... Я на себя ответ не беру...
     Бодрый голос Осипа вел людей за собою, точно на веревке:
     - Гляди под ноги зорче!
     Шли наискось, против течения, и мне, заднему, хорошо видно было, как маленький аккуратный Осип, с белой, точно у зайца, головою, ловко скользит по льду, почти не поднимая ног. За ним, гуськом, как бы нанизанные на невидимую нить, тянутся, покачиваясь, шесть темных фигур, иногда рядом с ними явятся тени их, лягут под ноги им и стелются по льду. Головы опущены, точно люди идут с горы и боятся упасть, оступившись.
     Сзади кричат всё гуще - видимо, сбежался народ большою толпой, слов уже нельзя разобрать, слышен только неприятный гул.
     Это осторожное шествие становится для меня механической, скучной работой; я привык ходить быстро и теперь погружаюсь в то полусонное настроение, когда душа как бы пустеет, перестаешь думать о себе, уходишь от себя и в то же время всё видишь особенно четко, слышишь особенно ясно. Под ногами синевато-серый, свинцовый лед, изъеденный водою, его рассеянный блеск ослепляет глаза. Кое-где лед лопнул, выгорбился, истерт движением в мелкие куски, лежит кучами, ноздреватый, как пемза, и острый, как битое стекло. Синие трещины, холодно улыбаясь, ловят ногу. Шлепают широкие подошвы, надоедно звучат голоса Боева и солдата, - оба они - как две дудочки в одних устах.
     - Я ответа не беру...
     - Конешно, и я...
     - Одному дозволено распоряжаться, а другой, может, в тыщу разов умнее...
     - Разве умом живут у нас? У нас - глоткой живут все...
     Осип заткнул полы полушубка за пояс, его ноги, в серых штанах солдатского сукна, шагают легко и гибко, точно пружины. Идет он так, как будто перед ним все время вертится кто-то, видимый только ему, вертится и мешает идти прямо, кратчайшим путем, а Осип борется с ним, стараясь обойти его, ускользнуть, подается вправо и влево, иногда круто повертывает назад и так всё время танцует, описывая по льду петли и полукружия. Голос его звучит немолчно, певуче, и очень приятно слышать, как хорошо сливается он со звоном колоколов...
     Уже подходили к середине четырехсотсаженной полосы льда, когда вверху реки зашуршало зловещим шорохом, в ту же минуту лед поплыл из-под ног у меня, я покачнулся и, не устояв, припал на колено, удивленный. Но тотчас же, как только я взглянул вверх по реке, испуг схватил меня за горло, лишил голоса, потемнил зрение - серая корка льда ожила, горбилась, на ровной поверхности вспухали острые углы, в воздухе растекался странный хруст - точно кто-то тяжелою ногой шел по битому стеклу.
     С тихим свистом около меня струилась вода, трещало дерево, взвизгивая, как живое, орали люди, сбиваясь кучей, и в глухом жутком гуле, размешивая его, звенел голос Осипа:
     - Разойдись... расходись - держись порознь, божьи дети... Пошла матушка, пошла-а! Веселей, ребятки! Вот - пошла-а...
     Он прыгал, словно на него осы напали, и, держа саженный ватерпас, как ружье, тыкал им вокруг себя, точно сражаясь с кем-то, а мимо него, вздрагивая, плыл город. Лед подо мною заскрежетал, мелко ломаясь, на ноги мне хлынула вода, я вскочил, слепо бросился к Осипу.
     - Куда? - замахнувшись ватерпасом, крикнул он. - Стой, чёрт! Показалось, что это не Осип, - лицо странно помолодело, всё знакомое
     стерлось с него, голубые глаза стали серыми, он словно вырос на пол-аршина. Прямой, как новый гвоздь, плотно сжав ноги, вытягиваясь вверх, он кричал, широко открыв рот:
     - Не крутись, не сбивайся кучей - башки поразобью!
     И снова замахнулся на меня ватерпасом.
     - Ты - куда?
     - Потонем, - тихонько сказал я.
     - Цыц! Молчи...
     Но, оглянув меня, он прибавил тише и мягче:
     - Потонуть и дурак сумеет, а ты вот выберись.., ты - вылезь!
     И снова залился, закричал ободряющие слова, выгибая грудь, закинув голову.
     Лед потрескивал и хрустел, неспешно ломаясь, нас медленно сносило мимо города; какая-то силища проснулась в земле и растягивает берег: часть его - ниже нас - неподвижна, а та, что против, тихо отходит вверх по реке, и скоро земля разорвется.
     Это жуткое, медленное движение лишало чувства связи с землею: всё уходило, щемя грудь тоской, ослабляя ноги. В небе тихо плыли красные облака, изломы льда, отражая их, тоже краснели, точно напрягаясь, чтобы достичь меня. Ожила вся огромная земля к весенним родам, потягивается, высоко вздымая лохматую влажную грудь, хрустят ее кости, и река, в мощном мясе земли, - словно жила, полная густой, кипучей крови.
     Угнетало обидное ощущение своей малости и бессилия в этом уверенном, спокойном движении масс, а в душе, - на обиде, - растет, разгорается дерзкая человечья мечта: протянуть бы руку, властно положить ее на гору, на берег и сказать:
     "Стой, пока я не дойду до тебя!.."
     Грустно вздыхает гулкая медь колоколов, но - я помню, что через сутки, в ночь, они грянут весело, возвещая воскресение.
     Дожить бы до этого звона!..
     ...Семь темных фигур качались в глазах, подпрыгивая на льду; они размахивали досками, точно гребли в воздухе, а впереди их вьюном вертится старичок, похожий на Николая Чудотворца, и немолчно звенит его властный голос5
     - Не зева-ай!..
     Река стала шероховатой, ее живой хребет взрагивал и извивался под ногами, напоминая о ките из "Конька-Горбунка", и всё чаще из-под чешуи льда выплескивалось жидкое тело реки - мутная холодная вода, жадно облизывая ноги людей.
     Люди шли по узкой жердочке над глубоким оврагом. Тихий, зовущий плеск воды вызывал представление о бездонной глубине, о том, как бесконечно долго будет опускаться тело в эту холодную, тесную массу, как ослепнешь в ней и замрет сердце. Вспоминались утопленники, осклизлые черепа, вздутые лица со стеклянными, выпученными глазами, растопыренные пальцы вспухших рук, отмокшая на ладонях кожа, точно тряпка...
     Первым провалился под лед Мокей Будырин; он шел впереди мордвина, как всегда молчаливый, отсутствующий, шел спокойнее всех и вдруг - точно его дернули за ноги - исчез, на льду осталась только его голова и руки, вцепившиеся в доску.
     - Помога-ай! - завыл Осип. - Не толпись все, один, двое - помоги!
     А Мокей, отфыркиваясь, говорил мордвину и мне!
     - Отойдите, парни... я сам... ничего... Выбрался на лед и, отряхаясь, сказал:


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ]

/ Полные произведения / Горький М. / Ледоход


2003-2024 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis