Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Шукшин В.М. / Из детских лет Ивана Попова

Из детских лет Ивана Попова [2/2]

  Скачать полное произведение

    Вот... Значит, надо ждать телочку, пока она вырастет. На ее тоже Рая.
     Жатва
     Год, наверное, 1942-й. (Мне, стало быть, 13 лет.) Лето, страда. Жара несусветная. И нет никакой возможности спря куда-нибудь от этой жары. Рубаха на спине накали и, повернешься, обжигает.
     Мы жнем с Сашкой Кречетовым. Сашка старше, ему лет 15-16, он сидит "на машине" -- на жнейке (у нас говори -- жатка). Я -- гусевым. Гусевым -- это вот что: в жнейку впрягалась тройка, пара коней по бокам дышла (водила или водилины), а один, на длинной постромке, впереди, и на нем-то в седле сидел обычно парнишка моих лет, направляя пару тягловых -- и, стало быть, машину -- точно по срезу жнивья.
     Оглушительно, с лязгом, звонко стрекочет машина, машет добела отполированными крыльями (когда смотришь на жнейку издали, кажется, кто-то заблудился в высокой ржи и зовет руками к себе); сзади стоячей полосой остается висеть золотисто-серая пыль. Едешь, и на тебя все время наплывает сухой, горячий запах спелого зерна, соломы, нагретой травы и пыли -- прошлый след, хоть давешняя золотистая полоса и осела, и сзади поднимается и остается неподвижно висеть новая.
     Жара жарой, но еще смертельно хочется спать: встали чуть свет, а время к обеду. Я то и дело засыпаю в седле, и тогда не приученный к этой работе мерин сворачивает в хлеб -- сбивает стеблями ржи паутов с ног. Сашка орет:
     -- Ванька, огрею!
     Бичина у него длинный -- может достать. Я потихоньку матерюсь, выравниваю коня... Но сон, чудовищный, желан сон опять гнет меня к конской гриве, и сил моих не хватает бороться с ним.
     -- Ванька!.. -- Сашка тоже матерится. -- Я сам с сиденья валюсь! У меня у самого счас кровоизлияние мозга будет! Потерпи!
     -- Давай хоть пять минут поспим?! -- предлагаю я.
     -- Еще три круга -- и выпрягаем.
     Три огромных круга!.. А машина стрекочет и стрекочет, и размерно шагает конь, и дергает повод, и фыркает, и на голо точно масленый блин положили, и горячее масло струйка стекает под рубаху, в штаны... Там, где сидишь в седле, мокро, все остальное раскалилось, тлеет.
     -- А, Сань?! А то упаду под жатку, вот увидишь!
     Сашку допекло тоже; он еще немного хорохорится, поет песни, потом натягивает вожжи.
     -- Тр-р! Пять минут, Ванька! А то застукают.
     Господи, да больше и не надо! Это и так вечность. Падаю с коня, на карачках отползаю подальше в рожь -- на тот случай, если кони сами тронут, то чтоб не переехало машиной -- успеваю еще подумать про это... Потом горячая, пахучая земля приникла к лицу, прижалась; в ушах еще звон жнейки, но он скоро слабеет, над головой тихо прошуршали литые, медные колоски -- и все. Мир звуков сомкнулся, я отбыл в мягкую, зыбучую тишину. Еще некоторое время все тело вроде слегка покачивается, как в седле, приятно гудит кровь, потом я бестелесно куда-то плыву и испытываю блаженство. Странно, я чувствую, как я сплю -- сознательно, сладко сплю. Земля стремительно мчит меня на своей груди, а я -- сплю, я знал это. Никогда больше в своей жизни я так не спал -- так вот -- целиком, вволю, через край.
     Сколько мы спали, не знаю, только проснулся я вдруг, с ощущением близкой опасности; сразу как-то, как от толчка, всплыл из глубины небытия на поверхность... Кто-то кри... Я вскочил. Нас все же застукали: сам председатель кол Иван Алексеич бегал по стерне за Сашкой, но так как одна нога у председателя деревянная, то догнать Сашку, ко, он не мог, и только издали грозил плетью и ругался. Увидев меня, председатель кинулся было за мной, но я так дернул с места, что он сразу остановился.
     -- Контры! Вы мне ответите!.. Садитесь жать счас же!
     -- Отойди от жатки, тогда сядем. -- Сашке, видно, попа разок председательской плетью -- он почесывал спину.
     -- Счас же у меня садитесь! Вы што, под статью меня подвести хочете?!
     -- Отойди от жатки...
     Председатель, ругаясь, пошел к своему легкому коробку, который стоял в стороне.
     Опять заскрипела, заскрежетала жнейка, опять налади жечь солнце, но теперь на душе куда легче, даже весело: малость урвали.
     Председатель еще постоял немного, посмотрел на нас и уехал.
     Странный он был человек, Иван Алексеич, председатель. Эта нога его -- это ему давно еще, молотилкой: хотел потуже вогнать сноп под барабан, и вместе со снопом туда задернуло ногу. Пока успели скинуть со шкива приводной ремень, ногу всю изодрало зубьями барабана, потом ее отняли выше коле. Мы его нисколько не боялись, нашего председателя, хоть он страшно ругался и иногда успевал жогнуть плетью. Мы не догадывались тогда, что народ мы еще довольно зеленый, во ругались по-мужичьи, и с председателем -- тоже. С нами было нелегко. Как я теперь понимаю, это был человек добро, большого терпения и совестливости. Он жил с нами на пашне, сам починял веревочную сбрую, длинно материл при этом... Иногда с силой бросал чиненую-перечиненую шлею, топтал ее здоровой ногой и плакал от злости.
     В тот день председатель здорово насмешил нас.
     Съехались мы поздно вечером к бригадному дому, рассе кто где хлебать затируху (мелкие кусочки теста, крошки, сваренные в воде). Потом должно было быть собрание: у председателя много накопилось фактов нашего безобразного поведения: кто-то еще, кроме нас с Сашкой, спал на полосе, кто-то накануне, вечером, самовольно бегал домой в баню, кто-то, дожав клин, гонялся с бичом за перепелками -- терял драгоценное время...
     Председатель, пока мы ужинали, застелил красным сук длинный стол под навесом, сидел один за столом, строго поглядывал в нашу сторону -- ждал: предстояла "накачка".
     Мы ополоснули чашки, закурили и приготовились слушать.
     -- Сегодня четыре оглоеда, -- начал председатель, -- спа на полосе. Это: Санька Кречетов, Илюха Чумазый, Вань Попов и Васька-безотцовщина. Вы што, соображаете?! А этот верзила... Колька, я про тебя! -- в баньку ему, вишь, захотелось!
     (Колька, Моисеев внук, поймал у меня вчера на рубахе вшу и подговаривал вместе бежать вечером в деревню в баню, а к свету вернуться. Я отказался.)
     -- Попариться ему, вишь, захотелось, жеребцу! Дубина такая... Ты всю ночь-то пробегаешь туда-сюда, а днем -- спать на полосе!
     -- Я не спал.
     -- Я посплю вам! Я вам посплю, дьяволы! Вы у меня ишо скирдовать в ночь будете.
     Далеко, за лесом, медленно опускается в синие дымы большое красное солнце; хорошо на земле, задумчиво, по. Под председательским столом, свернувшись калачи, мирно спит Борзя, наш бесконечно добрый, шалавый кобель.
     Председатель никак не может разозлиться, вяло у него получается -- никакого интереса. Мы клюем носами.
     -- Дальше: што это за моду взяли -- перепелок стегать?! Живодеры... Первое: они всяких личинок уничтожают... Да время же теряете, черти! Пока ты ее догонишь да угодишь бичом -- времени-то сколько уходит! Дальше: Ленька-япо наехал, сукин сын, на пенек, порвал пилу. Оглазел?! Скину вот трудодней пятнадцать, будешь вперед смотреть! Ехай счас прямо в кузню -- штоб завтра, как только дед Ма проснется, пилу мне склепали.
     Ленька-японец радешенек: дома побудет. Везет недомер! Не нарочно ли на пень-то наехал? Но он хитрый, радости не показывает, а виновато хмурится.
     -- Дальше: еслив ишо кого увижу...
     Тут-то нанесло нежданного: на дороге, из-за взгорка, по дрожки
    уполномоченного -- мы хорошо знали его жеребца. К нам едет.
     Эх, как вскочил тут наш председатель (он ужасно боялся уполномоченного), да как застучал кулаком по столу, как закричал:
     -- Я давно уж замечаю среди вас контр... контр...
     А деревяшкой своей председатель наступил Борзе на хвост; Борзя взвыл блажным голосом. Председателю надо перекричать собаку, он кричит:
     -- Давно уж я замечаю среди вас контрреволюционные элементы!
     Собака воет, крутится под столом; председатель почему-то не может сойти с нее -- то ли от волнения, то ли... Бог его знает. Добрый Борзя начал кусать деревяшку; мы корчимся от смеха: до того уморительная картина. (Потом, когда мы вспоминали эту историю, Ленька-японец сознался, что у него случилась тогда посикота -- написал в штаны от смеха.)
     Уполномоченный подъехал. Глядит на нас, ничего не может понять. Председатель быстро пошел навстречу ему. Ошалевший Борзя с визгом вылетел из-под стола, кинулся бежать... Да прямо в ноги райкомовскому жеребцу. Красавец жеребец дико всхрапнул, дал в дыбы -- чуть из хомута не вылез. Уполномоченный выскочил из коробка; председатель поскакал было на деревяшке за Борзей, потом вернулся, стал успокаивать жеребца.
     Мы все лежали вповал. Мы тоже побаивались уполномо, но тут ничего не могли с собой сделать -- умирали от смеха.
     -- В чем дело?! -- строго спросил уполномоченный.
     -- Это... собрание у нас -- насчет итогов, -- пояснил Иван Алексеич. -- С собакой маленько комедия вышла... -- И закричал на нас: -- Завтра же убрать этого блохастого!..
     -- Я вижу, что комедия, а не собрание. Может, рано весе-то?! -- спросил у нас уполномоченный. -- Может, на, плакать надо?!
     Мы постепенно затихли. Вот теперь, кажется, будет "на" настоящая. Но уполномоченный почему-то отменил собрание. Неожиданно добрым голосом сказал:
     -- Ладно: поработали, посмеялись -- идите спать.
     Спали мы в доме на нарах. Долго еще не могли успокоиться в тот вечер, вспоминали Борзю, Ивана Алексеича, хо в подушки. Иван Алексеич беседовал у огонька с уполномоченным... Раза два он входил к нам и сердито шипел:
     -- Вы будете спать? Опять завтра не добудишься!.. Оглоеды. Хоть бы человека постеснялись.
     Потом уполномоченный уехал.
     Мы один за другим проваливаемся в сон...
     Когда я -- позже других, последним, наверно, -- выхожу до ветра, уже светит луна и где-то близко вскрикивает ночная птица.
     Председатель сидит у костра, тихонько звякает ложкой об алюминиевую чашку -- хлебает затируху. Протез его отстег, лежит рядом... Худая култышка как-то неестественно бе на траве. Иван Алексеевич часто склоняется и дует на нее -- видно, до боли натрудил за день, теперь она, горячая, отдыхает.
     А вокруг тепло и ясно; кто-то высоко-высоко золотыми гвоздями пришил к небу голубое полотно, и сквозь него сквозит, льется нескончаемым потоком чистый, голубовато-белый легкий свет.
     И все вскрикивает в согре какая-то ночная птица -- зо, что ли, кого?
     Бык
     Одно время работал я на табачной плантации, на табачке, у нас говорили. Поливал табак.
     Воду надо было возить из согры.
     Как только солнце подымалось, мы запрягали в водовоз быков и весь день возили воду.
     Бык у меня был на редкость упрямый и ленивый. Сбруя -- веревочная, то и дело рвется. Едешь на взвоз, бык поднату -- хомут пополам. А бык шагает дальше. А я с бочкой посередь дороги стою. Догоняю быка, заворачиваю, кое-как связываю хомут, запрягаю, и с грехом пополам выезжаем на взвоз. Несколько раз он меня переворачивал с бочкой. Идет, идет по дороге, потом ему почему-то захочется свернуть в сторону. Свернул -- бочка набок. Я бил его чем попало. Бил и плакал от злости. Другие ребята по полтора трудодня в день зашибали, я едва трудодень выколачивал с таким быком.
     Я бил его, а он спокойно стоял и смотрел на меня большими глупыми глазами. Мы ненавидели друг друга.
     Один раз -- после обеда -- надо запрягать, моего быка нет. Бригадир Петрунька Яриков, косой маленький мужик, орет на меня:
     -- Куда же он у тебя девался-то, мать-перемать?! В зем, что ли, провалился?
     Я ополекал все закоулки, все укромные места -- нет бы. Ну, думаю, только бы мне найти тебя, змей, я тебе покажу
     Нашел в просе -- лежит, отдувается в холодке. Я прямо с разбегу сапогом ему в морду. Как он мэкнет, как вскочит да как даст мне под зад! Я отлетел метра на три и подумал, что я уже мертвый. А он раскорячил ноги, нагнул голову и смотрит на меня. Я тоже смотрю на него. Мне показалось, что мы долго так смотрели друг на друга. Я боялся пошевелиться. Думаю, как с собакой: встанешь, он опять кинется. Потом все-таки потихоньку стал подниматься... Бык стоит. Смот. Я поднялся и пошел от него задом. Кое-как доковылял до бригады. Задница огнем горит... Хорошо, еще не рогом попал (они у него широченные, лбом угодил), -- сидеть бы мне у него на голове, как снопу на вилах.
     Бригадир разозлился на быка, вырвал из телеги железный курок и побежал в просо. Через пять минут видим, летит наш бригадир сломя голову, за ним бык. Бежит бригадир и орет:
     -- Стреляйте в него! Стреляйте, что вы стоите?! Спорет ведь он меня!..
     Забыл с перепугу, что ружья ни у кого нет -- у нас их по, как
    началась война.
     Ребятишки и бабы, увидев разъяренного быка, -- кто ку, врассыпную. Я лежал на животе возле избушки. Бык про мимо -- не обратил внимания. Видно, Петрунька с железным курком насолил ему здорово. Пробежал бык совсем близко, аж земля задрожала. У меня сердце в пятки ушло.
     Петрунька туда -- бык за ним, Петрунька сюда -- бык за ним, гоняет его по ограде. Загнал в угол. Петрунька, как пти, взлетел на плетень -- и на ту сторону. Бык, не останавливаясь, с ходу саданул рогами в плетень, вырвал его с кольями, и пронес, и сбросил. Тогда только остановился. Ему накину­л волосяную петлю на шею, стянули, измучили, потом про веревку в кольцо и привязали к столбу.
     По давней традиции (она, как ни странно, сохранялась и в войну) после того, как табак уберут с плантации, высушат и свезут в город на табачную фабрику, бригада гуляет. Валили какую-нибудь скотину, варили, жарили... Привозили из де самогонку и -- начиналось.
     На этот раз забили моего быка. Трое мужиков взяли его и повели на чистую травку -- неподалеку от избушки. Бык по шел за ними. А они несли кувалду, ножи, стираную холстину... Я убежал из бригады, чтобы не услышать, как он заревет. И все-таки я услышал, как он взревел -- негромко, глухо, коротко, как вроде сказал: "Ой!" К горлу мне подсту горький комок; я вцепился руками в траву, стиснул зубы и зажмурился. Я видел его глаза... В тот момент, когда он, раскорячив ноги, стоял и смотрел на меня, повергнутого на землю, -- пожалел он меня тогда, пожалел.
     Мяса я не ел -- не мог. И было обидно, что не могу как следует наесться -- такой "рубон" нечасто бывает.
     Самолет
     Мы, четверо пацанов: Шуя, Жаренок, Ленька и я, шагаем с сундучками в гору. Поступаем в автомобильный техникум. Через три с половиной года будем техниками-механиками по ремонту и эксплуатации автотранспорта. Техникум -- в горо, точнее, за городом, километрах в семи, в бывшем монас. Идти надо обрывистым правым берегом широкой ре. Это мой второй приезд в этот город. Душа потихоньку болит -- тревожно, охота домой. Однако надо выходить в люди. Не знал я тогда, что навсегда ухожу из родного села. То есть буду еще приезжать потом, но -- так, отдышаться... Вот уж не знал!
     Городские ребята не любили нас, деревенских, смеялись над нами, презирали. Называли "чертями" (кто черти, так это, по-моему, -- они) и "рогалями". Что такое "рогаль", я по сей день не знаю и как-то лень узнавать. Наверно, тот же черт -- рогатый. В четырнадцать лет презрение очень больно и ясно сознаешь и уже чувствуешь в себе кое-какую силен -- она порождает неодолимое желание мстить. Потом, когда освоились, мы обижать себя не давали. Помню, Шуя, крепыш парень, подсадистый и хлесткий, закатал в лоб одно городскому журавлю, и тот летел -- только что не курлы. Жаренок в страшную минуту, когда надо было решиться, решился -- схватил нож... Тот, кто стоял против него -- тоже с ножом, -- очень удивился. И это-то -- что он только удивился -- толкнуло меня к нему с голыми кулаками. Надо было защищаться -- мы защищались. Иногда -- так вот -- безрассудно, иногда с изобретательностью поразительной.
     Но это было потом. Тогда мы шли с сундучками в гору, и с нами вместе -- налегке -- городские. Они тоже шли посту. Наши сундучки не давали им покоя.
     -- Чяво там, Ваня? Сальса шматок да мядку туясок?
     -- Сейчас раскошелитесь, черти! Все вытряхнем!
     -- Гроши-то куда запрятали?.. Куркули, в рот вам паро!
     Откуда она бралась, эта злость -- такая осмысленная, не четырнадцатилетняя, обидная? Что, они не знали, что в де голодно? У них тут хоть карточки какие-то, о них дума, там -- ничего, как хочешь, так выживай. Мы молчали, изумленные, подавленные столь открытой враждебностью. Проклятый сундучок, в котором не было ни "мядку", ни "сальса", обжигал руку -- так бы пустил его вниз с горы.
     А на горе, когда поднялись, на ровном открытом месте стоял... самолет. Да так близко! Там был аэродром. И так он нежданно открылся, этот самолетик, так близко стоял, и ни рядом не было -- можно подойти и потрогать... Раньше нам приходилось -- редко -- видеть самолет в небе. Когда он летел над селом, выскакивали из всех домов, шумели: "Где?! Где он?" Ах ты, Господи!.. Я так и ахнул. Да все мы слегка ошалели. И городские -- тоже. Что уж, так каждый день ви они их, самолеты? Но они скоро взяли себя в руки, при.
     -- Кукурузник, сука.
     -- Сидит... Горючего, наверно, нет.
     И пошли, не глядя больше на самолет.
     Мы пошли за ними и тоже старались не смотреть на само: нельзя было показать, что мы -- действительно такая уж совсем непролазная "деревня". А ничего же ведь не случи бы, если бы мы маленько постояли, посмотрели. Но мы шли и не оглядывались. Когда я не выдержал и все-таки ог, меня кто-то из наших крепко дернул за рукав.
     Он мне, этот самолет, снился потом. Много раз после при ходить горой, мимо аэродрома, но самолета там не было -- он летал. И теперь он стоит у меня в глазах -- боль, легкий, красивый... Двукрылый красавец из далекой-далекой сказки.


1 ] [ 2 ]

/ Полные произведения / Шукшин В.М. / Из детских лет Ивана Попова


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis