Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Стругацкие А.Н. и Б.Н. / Трудно быть богом

Трудно быть богом [10/12]

  Скачать полное произведение

    - Не ходи, Румата, - сказала Кира. - Не ходи. Оставайся дома.
     - Надо, маленькая.
     - Я боюсь, остаться... Тебя убьют.
     - Ну что ты? С какой стати меня убивать? Они меня все боятся.
     Она снова заплакала. Она плакала тихо, робко, как будто боялась, что он рассердится. Румата усадил ее к себе на колени и стал гладить ее волосы.
     - Самое страшное позади, - сказал он. - И потом ведь мы собирались уехать отсюда...
     Она затихла, прижавшись к нему. Муга, тряся головой, равнодушно стоял рядом, держа наготове хозяйские штаны с золотыми бубенчиками.
     - Но прежде нужно многое сделать здесь, - продолжал Румата. - Сегодня ночью многих убили. Нужно узнать, кто цел и кто убит. И нужно помочь спастись тем, кого собираются убить.
     - А тебе кто поможет?
     - Счастлив тот, кто думает о других... И потом нам с тобой помогают могущественные люди.
     - Я не могу думать о других, - сказала она. - Ты вернулся чуть живой. Я же вижу: тебя били. Уно они убили совсем. Куда же смотрели твои могущественные люди? Почему они не помешали убивать? Не верю... Не верю...
     Она попыталась высвободиться, но он крепко держал ее.
     - Что поделаешь, - сказал он. - На этот раз они немного запоздали. Но теперь они снова следят за нами и берегут нас. Почему ты не веришь мне сегодня? Ведь ты всегда верила. Ты сама видела: я вернулся чуть живой, а взгляни на меня сейчас!..
     - Не хочу смотреть, - сказала она, пряча лицо. - Не хочу опять плакать.
     - Ну вот! Несколько царапин! Пустяки... Самое страшное позади. По крайней мере для нас с тобой. Но есть люди очень хорошие, замечательные, для которых этот ужас еще не кончился. И я должен им помочь.
     Она глубоко вздохнула, поцеловала его в шею и тихонько высвободилась.
     - Приходи сегодня вечером, - попросила она. - Придешь?
     - Обязательно! - горячо сказал он. - Я приду раньше и, наверное, не один. Жди меня к обеду.
     Она отошла в сторону, села в кресло и, положив руки на колени, смотрела, как он одевается. Румата, бормоча русские слова, натянул штаны с бубенчиками (Муга сейчас же опустился перед ним на корточки и принялся застегивать многочисленные пряжки и пуговки), вновь надел поверх чистой майки благословенную кольчугу и, наконец, сказал с отчаянием:
     - Маленькая, ну пойми, ну, надо мне идти - что я могу поделать?! Не могу я не идти!
     Она вдруг сказала задумчиво:
     - Иногда я не могу понять, почему ты не бьешь меня.
     Румата, застегивавший рубашку с пышными брыжами, застыл.
     - То есть как это, почему не бью? - растерянно спросил он. - Разве тебя можно бить?
     - Ты не просто добрый, хороший человек, - продолжала она, не слушая. Ты еще и очень странный человек. Ты словно архангел... Когда ты со мной, я делаюсь смелой. Сейчас вот я смелая... Когда-нибудь я тебя обязательно спрошу об одной вещи. Ты - не сейчас, а потом, когда все пройдет, - расскажешь мне о себе?
     Румата долго молчал. Муга подал ему оранжевый камзол с краснополосыми бантиками. Румата с отвращением натянул его и туго подпоясался.
     - Да, - сказал он наконец. - Когда-нибудь я расскажу тебе все, маленькая.
     - Я буду ждать, - сказала она серьезно. - А сейчас иди и не обращай на меня внимания.
     Румата подошел к ней, крепко поцеловал в губы разбитыми губами, затем снял с руки железный браслет и протянул ей.
     - Надень на левую руку, - сказал он. - Сегодня к нам в дом больше не должны приходить, но если придут - покажи это.
     Она смотрела ему вслед, и он точно знал, что она думает. Она думает: "Я не знаю, может быть, ты дьявол, или сын бога, или человек из сказочных заморских стран, но если ты не вернешься, я умру". И оттого, что она молчала, он был ей бесконечно благодарен, так как уходить ему было необычайно трудно - словно с изумрудного солнечного берега он бросался вниз головой в зловонную лужу.
     8
     До канцелярии епископа Арканарского Румата добирался задами. Он крадучись проходил тесные дворики горожан, путаясь в развешенном для просушки тряпье, пролезал через дыры в заборах, оставляя на ржавых гвоздях роскошные банты и клочья драгоценных соанских кружев, на четвереньках пробегал между картофельными грядками. Все же ему не удалось ускользнуть от бдительного ока черного воинства. Выбравшись в узкий переулок, ведущий к свалке, он столкнулся с двумя мрачными подвыпившими монахами.
     Румата попытался обойти их - монахи вытащили мечи и заступили дорогу. Румата взялся за рукоятки мечей - монахи засвистели в три пальца, созывая подмогу. Румата стал отступать к лазу, из которого только что выбрался, но навстречу ему в переулок вдруг выскочил маленький юркий человечек с неприметным лицом. Задев Румату плечом, он подбежал к монахам и что-то сказал им, после чего монахи, подобрав рясы над голенастыми, обтянутыми сиреневым ногами, пустились рысью прочь и скрылись за домами. Маленький человечек, не обернувшись, засеменил за ними.
     Понятно, подумал Румата. Шпион-телохранитель. И даже не очень скрывается. Предусмотрителен епископ Арканарский. Интересно, чего он больше боится - меня или за меня? Проводив глазами шпиона, он повернул к свалке. Свалка выходила на зады канцелярии бывшего министерства охраны короны и, надо было надеяться, не патрулировалась.
     Переулок был пуст. Но уже тихо поскрипывали ставни, хлопали двери, плакал младенец, слышалось опасливое перешептывание. Из-за полусгнившей изгороди осторожно высунулось изможденное, худое лицо, темное от въевшейся сажи. На Румату уставились испуганные, ввалившиеся глаза.
     - Прощения прошу, благородный дон, и еще прошу прощения. Не скажет ли благородный дон, что в городе? Я кузнец Кикус, по прозвищу Хромач, мне в кузню идти, а я боюсь...
     - Не ходи, - посоветовал Румата. - Монахи не шутят. Короля больше нет. Правит дон Рэба, епископ Святого Ордена. Так что сиди тихо.
     После каждого слова кузнец торопливо кивал, глаза его наливались тоской и отчаянием.
     - Орден, значит... - пробормотал он. - Ах, холера... Прошу прощения, благородный дон. Орден, стало быть... Это что же, серые или как?
     - Да нет, - сказал Румата, с любопытством его разглядывая. - Серых, пожалуй, перебили. Это монахи.
     - Ух ты! - сказал кузнец. - И серых, значит, тоже... Ну и Орден! Серых перебили - это, само собой, хорошо. Но вот насчет нас, благородный дон, как вы полагаете? Приспособимся, а? Под Орденом-то, а?
     - Отчего же? - сказал Румата. - Ордену тоже пить-есть надо. Приспособитесь.
     Кузнец оживился.
     - И я так полагаю, что приспособимся. Я полагаю, главное - никого не трогай, и тебя не тронут, а?
     Румата покачал головой.
     - Ну нет, - сказал он. - Кто не трогает, тех больше всего и режут.
     - И то верно, - вздохнул кузнец. - Да только куда денешься... Один ведь, как перст, да восемь сопляков за штаны держатся. Эх, мать честная, хоть бы моего мастера прирезали! Он у серых в офицерах был. Как вы полагаете, благородный дон, могли его прирезать? Я ему пять золотых задолжал.
     - Не знаю, - сказал Румата. - Возможно, и прирезали. Ты лучше вот о чем подумай, кузнец. Ты один, как перст, да таких перстов вас в городе тысяч десять.
     - Ну? - сказал кузнец.
     - Вот и думай, - сердито сказал Румата и пошел дальше.
     Черта с два он чего-нибудь надумает. Рано ему еще думать. А казалось бы, чего проще: десять тысяч таких молотобойцев, да в ярости, кого хочешь раздавят в лепешку. Но ярости-то у них как раз еще нет. Один страх. Каждый за себя, один бог за всех.
     Кусты бузины на окраине квартала вдруг зашевелились, и в переулок вполз дон Тамэо. Увидев Румату, он вскрикнул от радости, вскочил и, сильно пошатнувшись, двинулся навстречу, простирая к нему измазанные в земле руки.
     - Мой благородный дон! - вскричал он. - Как я рад! Я вижу, вы тоже в канцелярию?
     - Разумеется, мой благородный дон, - ответил Румата, ловко уклоняясь от объятий.
     - Разрешите присоединиться к вам, благородный дон?
     - Сочту за честь, благородный дон.
     Они раскланялись. Очевидно было, что дон Тамэо как начал со вчерашнего дня, так по сю пору остановиться не может. Он извлек из широчайших желтых штанов стеклянную флягу тонкой работы.
     - Не желаете ли, благородный дон? - учтиво предложил он.
     - Благодарствуйте, - сказал Румата.
     - Ром! - заявил дон Тамэо. - Настоящий ром из метрополии. Я заплатил за него золотой.
     Они спустились к свалке и, зажимая носы, пошли шагать через кучи отбросов, трупы собак и зловонные лужи, кишащие белыми червями. В утреннем воздухе стоял непрерывный гул мириад изумрудных мух.
     - Вот странно, - сказал дон Тамэо, закрывая флягу, - я здесь никогда раньше не был.
     Румата промолчал.
     - Дон Рэба всегда восхищал меня, - сказал дон Тамэо. - Я был убежден, что он в конце концов свергнет ничтожного монарха, проложит нам новые пути и откроет сверкающие перспективы. - С этими словами он, сильно забрызгавшись, въехал ногой в желто-зеленую лужу и, чтобы не свалиться, ухватился за Румату. - Да! - продолжал он, когда они выбрались на твердую почву. - Мы, молодая аристократия, всегда будем с доном Рэбой! Наступило, наконец, желанное послабление. Посудите сами, дон Румата, я уже час хожу по переулкам и огородам, но не встретил ни одного серого. Мы смели серую нечисть с лица земли, и так сладко и вольно дышится теперь в возрожденном Арканаре! Вместо грубых лавочников, этих наглых хамов и мужиков, улицы полны слугами господними. Я видел: некоторые дворяне уже открыто прогуливаются перед своими домами. Теперь им нечего опасаться, что какой-нибудь невежа в навозном фартуке забрызгает их своей нечистой телегой. И уже не приходится прокладывать себе дорогу среди вчерашних мясников и галантерейщиков. Осененные благословением великого Святого Ордена, к которому я всегда питал величайшее уважение и, не буду скрывать, сердечную нежность, мы придем к неслыханному процветанию, когда ни один мужик не осмелится поднять глаза на дворянина без разрешения, подписанного окружным инспектором Ордена. Я несу сейчас докладную записку по этому поводу.
     - Отвратительная вонь, - с чувством сказал Румата.
     - Да, ужасная, - согласился дон Тамэо, закрывая флягу. - Но зато как вольно дышится в возрожденном Арканаре! И цены на вино упали вдвое...
     К концу пути дон Тамэо осушил флягу до дна, швырнул ее в пространство и пришел в необычайное возбуждение. Два раза он упал, причем во второй раз отказался чиститься, заявив, что многогрешен, грязен от природы и желает в таком виде предстать. Он снова и снова принимался во все горло цитировать свою докладную записку. "Крепко сказано! - восклицал он. - Возьмите, например, вот это место, благородные доны: дабы вонючие мужики... А? Какая мысль!" Когда они выбрались на задний двор канцелярии, он рухнул на первого же монаха и, заливаясь слезами, стал молить об отпущении грехов. Полузадохшийся монах яростно отбивался, пытался свистом звать на помощь, но дон Тамэо ухватил его за рясу, и они оба повалились на кучу отбросов. Румата их оставил и, удаляясь, еще долго слышал жалобный прерывистый свист и возгласы: "Дабы вонючие мужики!.. Бла-асловения!.. Всем сердцем!.. Нежность испытывал, нежность, понимаешь ты, мужицкая морда?"
     На площади перед входом, в тени квадратной Веселой Башни, располагался отряд пеших монахов, вооруженных устрашающего вида узловатыми дубинками. Покойников убрали. От утреннего ветра на площади крутились желтые пыльные столбы. Под широкой конической крышей башни, как всегда, орали и ссорились вороны - там, с выступающих балок, свешивались вздернутые вниз головой. Башня была построена лет двести назад предком покойного короля исключительно для военных надобностей. Она стояла на прочном трехэтажном фундаменте, в котором хранились некогда запасы пищи на случай осады. Потом башню превратили в тюрьму. Но от землетрясения все перекрытия внутри обрушились, и тюрьму пришлось перенести в подвалы. В свое время одна из арканарских королев пожаловалась своему повелителю, что ей мешают веселиться вопли пытаемых, оглашающих округу. Августейший супруг приказал, чтобы в башне с утра и до ночи играл военный оркестр. С тех пор башня получила свое нынешнее название. Давно она уже представляла собой пустой каменный каркас, давно уже следственные камеры переместились во вновь отрытые, самые нижние этажи фундамента, давно уже не играл там никакой оркестр, а горожане все еще называли эту башню Веселой.
     Обычно вокруг Веселой Башни бывало пустынно. Но сегодня здесь царило большое оживление. К ней вели, тащили, волокли по земле штурмовиков в изодранных серых мундирах, вшивых бродяг в лохмотьях, полуодетых, пупырчатых от страха горожан, истошно вопящих девок, целыми бандами гнали угрюмо озирающихся оборванцев из ночной армии. И тут же из каких-то потайных выходов вытаскивали крючьями трупы, валили на телеги и увозили за город. Хвост длиннейшей очереди дворян и зажиточных горожан, торчащий из отверстых дверей канцелярии, со страхом и смятением поглядывал на эту жуткую суету.
     В канцелярию пускали всех, а некоторых даже приводили под конвоем. Румата протолкался внутрь. Там было душно, как на свалке. За широким столом, обложившись списками, сидел чиновник с желто-серым лицом, с большим гусиным пером за оттопыренным ухом. Очередной проситель, благородный дон Кэу, спесиво надувая усы, назвал свое имя.
     - Снимите шляпу, - произнес бесцветным голосом чиновник, не отрывая глаз от бумаг.
     - Род Кэу имеет привилегию носить шляпу в присутствии самого короля, гордо провозгласил дон Кэу.
     - Никто не имеет привилегий перед Орденом, - тем же бесцветным голосом произнес чиновник.
     Дон Кэу запыхтел, багровея, но шляпу снял. Чиновник вел по списку длинным желтым ногтем.
     - Дон Кэу... дон Кэу... - бормотал он, - дон Кэу... Королевская улица, дом двенадцать?
     - Да, - жирным раздраженным голосом сказал дон Кэу.
     - Номер четыреста восемьдесят пять, брат Тибак.
     Брат Тибак, сидевший у соседнего стола, грузный, малиновый от духоты, поискал в бумагах, стер с лысины пот и монотонно прочел, поднявшись:
     - "Номер четыреста восемьдесят пять, дон Кэу, Королевская, двенадцать, за поношение имени его преосвященства епископа Арканарского дона Рэбы, имевшее место на дворцовом балу в позапрошлом году, назначается три дюжины розог по обнаженным мягким частям с целованием ботинка его преосвященства".
     Брат Тибак сел.
     - Пройдите по этому коридору, - сказал чиновник бесцветным голосом, - розги направо, ботинок налево. Следующий...
     К огромному изумлению Руматы, дон Кэу не протестовал. Видимо, он уже всякого насмотрелся в этой очереди. Он только крякнул, с достоинством поправил усы и удалился в коридор. Следующий, трясущийся от жира гигантский дон Пифа, уже стоял без шляпы.
     - Дон Пифа... дон Пифа... - забубнил чиновник, ведя пальцем по списку. - Улица Молочников, дом два?
     Дон Пифа издал горловой звук.
     - Номер пятьсот четыре, брат Тибак.
     Брат Тибак снова утерся и снова встал.
     - Номер пятьсот четыре, дон Пифа, Молочников, два, ни в чем не замечен перед его преосвященством - следовательно, чист.
     - Дон Пифа, - сказал чиновник, - получите знак очищения. - Он наклонился, достал из сундука, стоящего возле кресла, железный браслет и подал его благородному Пифе. - Носить на левой руке, предъявлять по первому требованию воинов Ордена. Следующий...
     Дон Пифа издал горловой звук и отошел, разглядывая браслет. Чиновник уже бубнил следующее имя. Румата оглядел очередь. Тут было много знакомых лиц. Некоторые были одеты привычно богато, другие явно прибеднялись, но все были основательно измазаны в грязи. Где-то в середине очереди громко, так, чтобы все слышали, дон Сэра уже третий раз за последние пять минут провозглашал: "Не вижу, почему бы даже благородному дону не принять пару розог от имени его преосвященства!"
     Румата подождал, пока следующего отправили в коридор (это был известный рыботорговец, ему назначили пять розог без целования за невосторженный образ мыслей), протолкался к столу и бесцеремонно положил ладонь на бумаги перед чиновником.
     - Прошу прощения, - сказал он. - Мне нужен приказ на освобождение доктора Будаха. Я дон Румата.
     Чиновник не поднял головы.
     - Дон Румата... дон Румата... Забормотал он и, отпихнув руку Руматы, повел ногтем по списку.
     - Что ты делаешь, старая чернильница? - сказал Румата. - Мне нужен приказ на освобождение!
     - Дон Румата... дон Румата... - остановить этот автомат было, видимо, невозможно. - Улица Котельщиков, дом восемь. Номер шестнадцать, брат Тибак.
     Румата чувствовал, что за его спиной все затаили дыхание. Да и самому ему, если признаться, стало не по себе. Потный и малиновый брат Тибак встал.
     - Номер шестнадцать, дон Румата, Котельщиков восемь, за специальные заслуги перед Орденом удостоен особой благодарности его преосвященства и благоволит получить приказ об освобождении доктора Будаха, с каковым Будахом поступит по своему усмотрению - смотри лист шесть - семнадцать - одиннадцать.
     Чиновник немедленно извлек этот лист из-под списков и протянул Румате.
     - В желтую дверь, на второй этаж, комната шесть, прямо по коридору, направо и налево, - сказал он. - Следующий...
     Румата просмотрел лист. Это не был приказ на освобождение Будаха. Это было основание для получения пропуска в пятый, специальный отдел канцелярии, где ему надлежало взять предписание в секретариат тайных дел.
     - Что ты мне дал, дубина? - спросил Румата. - Где приказ?
     - В желтую дверь, на второй этаж, комната шесть, прямо по коридору направо и налево, - повторил чиновник.
     - Я спрашиваю, где приказ? - рявкнул Румата.
     - Не знаю... не знаю... Следующий! Над ухом Руматы послышалось сопение, и что-то мягкое и жаркое навалилось ему на спину. Он отстранился. К столу снова протиснулся дон Пифа.
     - Не лезет, - сказал он пискливо.
     Чиновник мутно поглядел на него.
     - Имя? Звание? - спросил он.
     - Не лезет, - снова сказал дон Пифа, дергая браслет, едва налезающий на три жирных пальца.
     - Не лезет... не лезет... - пробормотал чиновник и вдруг притянул к себе толстую книгу, лежащую справа на столе. Книга была зловещего вида - в черном засаленном переплете. Несколько секунд дон Пифа оторопело смотрел на нее, потом вдруг отшатнулся и, не говоря ни слова, устремился к выходу. В очереди загомонили: "Не задерживайтесь, быстрее!" Румата тоже отошел от стола. Вот это трясина, подумал он. Ну, я вас... Чиновник принялся бубнить в пространство: "Если же указанный знак очищения не помещается на левом запястье очищенного или ежели очищенный не имеет левого запястья как такового..." Румата обошел стол, запустил обе руки в сундук с браслетами, захватил, сколько мог, и пошел прочь.
     - Эй, эй, - без выражения окликнул его чиновник. - Основание!
     - Во имя господа, - значительно сказал Румата, оглянувшись через плечо. Чиновник и брат Тибак дружно встали и нестройно ответили: "Именем его". Очередь глядела вслед Румате с завистью и восхищением.
     Выйдя из канцелярии, Румата медленно направился к Веселой Башне, защелкивая по дороге браслеты на левой руке. Браслетов оказалось девять, и на левой руке уместилось только пять. Остальные четыре Румата нацепил на правую руку. На измор хотел меня взять епископ Арканарский, думал он. Не выйдет. Браслеты звякали на каждом шагу, в руке Румата держал на виду внушительную бумагу лист шесть - семнадцать - одиннадцать, украшенный разноцветными печатями. Встречные монахи, пешие и конные, торопливо сворачивали с дороги. В толпе на почтительном расстоянии то появлялся, то исчезал неприметный шпион-телохранитель. Румата, немилосердно колотя замешкавшихся ножнами мечей, пробрался к воротам, грозно рыкнул на сунувшегося было стражника и, миновав двор, стал спускаться по осклизлым, выщербленным ступеням в озаренный коптящими факелами полумрак. Здесь начиналась святая святых бывшего министерства охраны короны - королевская тюрьма и следственные камеры.
     В сводчатых коридорах через каждые десять шагов торчал из ржавого гнезда в стене смердящий факел. Под каждым факелом в нише, похожей на пещеру, чернела дверца с зарешеченным окошечком. Это были входы в тюремные помещения, закрытые снаружи тяжелыми железными засовами. В коридорах было полно народу. Толкались, бегали, кричали, командовали... Скрипели засовы, хлопали двери, кого-то били, и он вопил, кого-то волокли, и он упирался, кого-то заталкивали в камеру, и без того набитую до отказа, кого-то пытались из камеры вытянуть и никак не могли, он истошно кричал: "Не я, не я!" - и цеплялся за соседей. Лица встречных монахов были деловиты до ожесточенности. Каждый спешил, каждый творил государственной важности дела. Румата, пытаясь разобраться, что к чему, неторопливо проходил коридор за коридором, спускаясь все ниже и ниже. В нижних этажах было поспокойнее. Здесь, судя по разговорам, экзаменовались выпускники Патриотической школы. Полуголые грудастые недоросли в кожаных передниках стояли кучками у дверей пыточных камер, листали засаленные руководства и время от времени подходили пить воду к большому баку с кружкой на цепи. Из камер доносились ужасные крики, звуки ударов, густо тянуло горелым. И разговоры, разговоры!..
     - У костоломки есть такой винт сверху, так он сломался. А я виноват? Он меня выпер. "Дубина, - говорит, - стоеросовая, получи, - говорит, - пять по мягкому и опять приходи..."
     - А вот узнать бы, кто сечет, может, наш же брат студент и сечет. Так договориться заранее, грошей по пять с носу собрать и сунуть...
     - Когда жиру много, накалять зубец не след, все одно в жиру остынет. Ты щипчики возьми и сало слегка отдери...
     - Так ведь поножи господа бога для ног, они пошире будут и на клиньях, а перчатки великомученицы - на винтах, это для руки специально, понял?
     - Смехота, братья! Захожу, гляжу - в цепях-то кто? Фика Рыжий, мясник с нашей улицы, уши мне все пьяный рвал. Ну, держись, думаю, уж порадуюсь я...
     - А Пэкора Губу как с утра монахи уволокли, так и не вернулся. И на экзамен не пришел.
     - Эх, мне бы мясокрутку применить, а я его сдуру ломиком по бокам, ну, сломал ребро. Тут отец Кин меня за виски, сапогом под копчик, да так точно, братья, скажу вам - света я невзвидел, до се больно. "Ты что, - говорит, - мне матерьял портишь?"
     Смотрите, смотрите, друзья мои, думал Румата, медленно поворачивая голову из стороны в сторону. Это не теория. Этого никто из людей еще не видел. Смотрите, слушайте, кинографируйте... и цените, и любите, черт вас возьми, свое время, и поклонитесь памяти тех, кто прошел через это! Вглядывайтесь в эти морды, молодые, тупые, равнодушные, привычные ко всякому зверству, да не воротите нос, ваши собственные предки были не лучше...
     Его заметили. Десяток пар всякого повидавших глаз уставился на него.
     - Во, дон стоят. Побелели весь.
     - Хе... Так благородные, известно, не в привычку...
     - Воды, говорят, в таких случаях дать, да цепь коротка, не дотянуть...
     - Чего там, оклемаются...
     - Мне бы такого... Такие про что спросишь, про то и ответят...
     - Вы, братья, потише, не то как рубанет... Колец-то сколько... И бумага.
     - Как-то они на нас уставились... Отойдем, братья, от греха.
     Они группой стронулись с места, отошли в тень и оттуда поблескивали осторожными паучьими глазками. Ну, хватит с меня, подумал Румата. Он примерился было поймать за рясу пробегающего монаха, но тут заметил сразу трех, не суетящихся, а занятых делом на месте. Они лупили палками палача: видимо, за нерадивость. Румата подошел к ним.
     - Во имя господа, - негромко сказал он, брякнув кольцами.
     Монахи опустили палки, присмотрелись.
     - Именем его, - сказал самый рослый.
     - А ну, отцы, - сказал Румата, - проводите к коридорному смотрителю.
     Монахи переглянулись. Палач проворно отполз и спрятался за баком.
     - А он тебе зачем? - спросил рослый монах.
     Румата молча поднял бумагу к его лицу, подержал и опустил.
     - Ага, - сказал монах. - Ну, я нынче буду коридорный смотритель.
     - Превосходно, - сказал Румата и свернул бумагу в трубку. - Я дон Румата. Его преосвященство подарил мне доктора Будаха. Ступай и приведи его.
     Монах сунул руку под клобук и громко поскребся.
     - Будах? - сказал он раздумчиво. - Это который же Будах? Растлитель, что ли?
     - Не, - сказал другой монах. - Растлитель - тот Рудах. Его и выпустили еще ночью. Сам отец Кин его расковал и наружу вывел. А я...
     - Вздор, вздор! - нетерпеливо сказал Румата, похлопывая себя бумагой по бедру. - Будах. Королевский отравитель.
     - А-а... - сказал смотритель. - Знаю. Так он уже на колу, наверное... Брат Пакка, сходи в двенадцатую, посмотри. А ты что, выводить его будешь? - обратился он к Румате.
     - Естественно, - сказал Румата. - Он мой.
     - Тогда бумажечку позволь сюда. Бумажечка в дело пойдет. - Румата отдал бумагу.
     Смотритель повертел ее в руках, разглядывая печати, затем сказал с восхищением:
     - Ну и пишут же люди! Ты, дон, постой в сторонке, подожди, у нас тут пока дело... Э, а куда этот-то подевался?
     Монахи стали озираться, ища провинившегося палача. Румата отошел. Палача вытащили из-за бака, снова разложили на полу и принялись деловито, без излишней жестокости пороть. Минут через пять из-за поворота появился посланный монах, таща за собой на веревке худого, совершенно седого старика в темной одежде.
     - Вот он, Будах-то! - радостно закричал монах еще издали. - И ничего он не на колу, живой Будах-то, здоровый! Маленько ослабел, правда, давно, видать, голодный сидит...
     Румата шагнул им навстречу, вырвал веревку из рук монаха и снял петлю с шеи старика.
     - Вы Будах Ируканский? - спросил он.
     - Да, - сказал старик, глядя исподлобья.
     - Я Румата, идите за мной и не отставайте. - Румата повернулся к монахам. - Во имя господа, - сказал он.
     Смотритель разогнул спину и, опустив палку, ответил, чуть задыхаясь: "Именем его".
     Румата поглядел на Будаха и увидел, что старик держится за стену и еле стоит.
     - Мне плохо, - сказал он, болезненно улыбаясь. - Извините, благородный дон.
     Румата взял его под руку и повел. Когда монахи скрылись из виду, он остановился, достал из ампулы таблетку спорамина и протянул Будаху. Будах вопросительно взглянул на него.
     - Проглотите, - сказал Румата. - Вам сразу станет легче.
     Будах, все еще опираясь на стену, взял таблетку, осмотрел, понюхал, поднял косматые брови, потом осторожно положил на язык и почмокал.
     - Глотайте, глотайте, - с улыбкой сказал Румата.
     Будах проглотил.
     - М-м-м... - произнес он. - Я полагал, что знаю о лекарствах все. - Он замолчал, прислушиваясь к своим ощущениям. - М-м-м-м! - сказал он. Любопытно! Сушеная селезенка вепря Ы? Хотя нет, вкус не гнилостный.
     - Пойдемте, - сказал Румата.
     Они пошли по коридору, поднялись по лестнице, миновали еще один коридор и поднялись еще по одной лестнице. И тут Румата остановился как вкопанный. Знакомый густой рев огласил тюремные своды. Где-то в недрах тюрьмы орал во всю мочь, сыпля чудовищными проклятиями, понося бога, святых, преисподнюю, Святой Орден, дона Рэбу и еще многое другое, душевный друг барон Пампа дон Бау-но-Суруга-но-Гатта-но-Арканара. Все-таки попался барон, подумал Румата с раскаянием. Я совсем забыл о нем. А он бы обо мне не забыл... Румата поспешно снял с руки два браслета, надел на худые запястья доктора Будаха и сказал:
     - Поднимайтесь наверх, но за ворота не выходите. Ждите где-нибудь в сторонке. Если пристанут, покажите браслеты и держитесь нагло.
     Барон Пампа ревел, как атомоход в полярном тумане. Гулкое эхо катилось под сводами. Люди в коридорах застыли, благоговейно прислушиваясь с раскрытыми ртами. Многие омахивались большим пальцем, отгоняя нечистого. Румата скатился по двум лестницам, сбивая с ног встречных монахов, ножнами мечей проложил себе дорогу сквозь толпу выпускников и пинком распахнул дверь камеры, прогибающуюся от рева. В мятущем свете факелов он увидел друга Пампу: могучий барон был распят на стене вниз головой. Лицо его почернело от прилившей крови. За кривоватым столиком сидел, заткнув уши, сутулый чиновник, а лоснящийся от пота палач, чем-то похожий на дантиста, перебирал в железном тазу лязгающие инструменты.
     Румата аккуратно закрыл за собой дверь, подошел сзади к палачу и ударил его рукояткой меча по затылку. Палач повернулся, охватил голову и сел в таз. Румата извлек из ножен меч и перерубил стол с бумагами, за которым сидел чиновник. Все было в порядке. Палач сидел в тазу, слабо икая, а чиновник очень проворно убежал на четвереньках в угол и прилег там. Румата подошел к барону, с радостным любопытством глядевшему на него снизу вверх, взялся за цепи, державшие баронские ноги, и в два рывка вырвал их из стены. Затем он осторожно поставил ноги барона на пол. Барон замолчал, застыл в странной позе, затем рванулся и освободил руки.
     - Могу ли я поверить, - снова загремел он, вращая налитыми кровью белками, - что это вы, мой благородный друг?! Наконец-то я нашел вас!
     - Да, это я, - сказал Румата. - Пойдемте отсюда, мой друг, вам здесь не место.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ]

/ Полные произведения / Стругацкие А.Н. и Б.Н. / Трудно быть богом


Смотрите также по произведению "Трудно быть богом":


Заказать сочинение      

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis