Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Астафьев В.П. / Бабушкин праздник

Бабушкин праздник [3/3]

  Скачать полное произведение

    -- Задавил, ой задавил, нечистый дух! Эко силищи-тоВот бы на работу ее истратить...
     -- Л-люблю потылицынских! Пуще всякой родни! Из всего села выделяю!..
     Васеню втащили за стол, усадили рядом с дядей Левонтием к уже разгромленному столу. Она для приличия церемонилась, двинула локтем в бок мужа. Он дурашливо ойкнул, подскочил. Все захохотали. Засмеялась и Васеня.
     -- Хочешь быть сыта -- садись подле хозяйки. Хочешь быть пьяна -- трись ближе к хозяину! -- советовали Васене. на что она оживленно отозвалась:
     -- А я у обох!..
     А бабье плясало и выкрикивало под Мишкину гармонь, которую он рвал лихо, нещадно, и, дойдя в пляске до полного изнеможения, гости валились за стол, обмахивались платками, беседовали разнобойно, всяк о своем.
     -- Што ж, гости дорогие! Хоть и много выпито, но опричь хлеба святого да вина клятого все приедливо, сталыть, ошарашим еще по единой!
     -- Да-а, Катерина Петровна, беда учит человека хитрости и разумленью. До голодного года скажи садить резаную картошку -- изматерились бы, исплевались.
     -- И не говори, сват. Темность наша.
     -- А назем взять? Морговали?
     -- Я первая диковала: "Овощь с дерьмом ись не буду!"
     -- Во-от! А нышло: клади назем густо, в анбаре не будет пусто!
     -- И не зря, сват, не зря самоходы сказывают -- добрая земля девять лет назем помнит...
     -- Тятя. закури городскую.
     -- Не в коня корм, Вася. Кашляю я с паперес. Ну да одну изведу, пожалуй.
     -- Я ему шешнадцать, а он -- десять! Я шешнадцатьОн десять! -- рубил кулаком Кольча-старший.
     -- На чем сошлися?
     -- На двенадцати.
     -- Вот тут и поторгуй! Жизня пошла, так ее!
     -- Н-на-а, лихо не лежит тихо, либо валится, либо катится, либо по власам рассыпается...
     -- ...И завались сохатый в берлогу! -- рассказывал дядя Ваня, давно уже забросивший охоту, потому как прирос к сплавному пикету. -- А он, хозяин-то, и всплыл оттуда! Я тресь из левого ствола! Идет! Тр-ресь из правого! Идет!
     -- Иде-от?
     -- Идет! Вся пасть в кровище, а он идет. Цап-царап за патронташ -- там ни одного патрона! Вывалились, когда сохатого гнал...
     -- Биллитристика все это! -- ехидно заметил грамотей Зырянов. -- Со-чи-ни-тельство!
     -- Вякай больше! ЧЕ ты в охоте понимаешь? Сидел бы с грыжей со своей и не мыкал...
     Бабушка вклинилась меж Зыряновым и дядей Ваней -- сцепятся за грудки, чего доброго...
     -- Не пьют, Митрей, двое: кому не подают и у кого денег нету. Но чур надо знать! Норму.
     -- И только поп за порог -- клад искать, -- а русский солдат шу-урх к пападье-еэ под одеяло-о-о!.. -- напевал Мишка Коршуков Августе в ухо.
     -- Руки зачем суешь куда не следует? Убери! Вон она, мама-то... Все зрит!
     -- Вот рыба таймень, так? -- уминал пирог и спрашивал у близсидящих бабенок дядя Левонтий, про которого, смеясь, говорили они, что-де где кисель, тут он и сел, где пирог, тут и лег. -- Я когда моряком ходил, спрута жареного ел!
     -- Каво-о-о?
     -- Спрута! Чуда такая морская есть -- змей не змей: голова одна, хвостов много. Скусная, гада, спасу нет!
     -- Тьфу, страмина! -- плевались бабы. -- И как токо Васеня с тобой цалуется?
     -- Кто про чЕ, а вшивый все про баню! -- махнул Левонтий.
     -- Такого заливалы ишшо не бывало! -- смеялись и трясли головами гости.
     -- И што за девки пошли! Твои-то мокрошшэлки закидали тебя ребятишками, закидали! Распустила ты их, Авдотья, ой распустила!
     -- Дакыть и мы не анделицами росли, Марея. Нас рано замуж выталкивали. Тем и спасались... Да ну их всех, и девок, и мужиков! Споем лучше, бабы?
     Тонкий голос тетки Авдотьи накрыл и, точно пирог, разрезал разговоры:
     Люби меня, детка, покуль я на воле,
     Покуль я на воле -- я твой.
     Судьба нас разлучит, я буду жить в неволе,
     Тобой завладеет другой...
     Тетка Авдотья вкладывала в эту песню свой, особенный смысл.
     Родичи, понимая этот смысл, сочувствовали тетке Авдотье, разжалобились, припев хватанули так, что стекла в рамах задребезжали, качнулся табачный дым, и казалось, вот-вот поднимется вверх потолок и рухнет на людей. Пели надрывно, с отчаянностью. Даже дедушка шевелил ртом, хотя никогда никто не слышал, как он поет. Гудел басом вдовый, бездетный Ксенофонт. Остро вонзался в песню голос Августы. На наивысшем дребезге и слезе шел голос тетки Апрони, битой и топтанной мужем своим, который уже упился и спал в сарае. Сыто, но тоже тоскливо вела тетка Мария. С улыбкой и чуть заметным превосходством над всей этой публикой подвывал Зырянов. Ладно вела песню жена Кольчи-младшего Нюра. Она вовремя направляла хор в русло и прихватывала тех, кто норовил откачнуться и вывалиться из песни, как из лодки. Ухом приложившись к гармошке, чтоб хоть самому слышать звук, с подтрясом, словно артист, пел Мишка Коршуков.
     Пели все, старые и молодые. Не пела лишь тетя Люба, городской человек, она не знала наших песен. Прижалась она к груди мужа безо всякого стеснения, и по ее нежному, девчоночьему лицу разлилась бледность, в глазах стояли жалость, любовь и сознание счастья оттого, что она попала в такую семью, к таким людям, которые умеют так петь и почитать друг друга.
     Тетку Авдотью, захлебнувшуюся рыданиями среди песни, повели отпаивать водой. Однако песня жила и без нее. Тетка Авдотья скоро вернулась с мокрым лицом и, подбирая волосы, снова вошла в хор.
     Все было хорошо, но когда накатили слова:
     Я -- вор! Я -- бандит! Я преступник всего мира!
     Я -- вор! Меня трудно любить... --
     дядя Левонтий застучал себя кулачищем в грудь, давая всем понять, что это он и есть вор, и бандит, и преступник всего мира. Еще в молодости, когда плавал дядя Левонтий моряком во флоте, двинул он там кому-то по уху или за борт кого выбросил, точно неизвестно, и за это отсидел год в тюрьме. Сидевших в тюрьме, ссыльных, пересыльных, бродяг и каторжанцев, всякого разного люду с запуганной биографией дополна водилось в нашем селе, но переживал из-за тюрьмы один дядя Левонтий. Да и тетка Васеня добавляла горечи в его раненую душу, обзывая под горячую руку "рестантом".
     -- Да будет тебе, будет! -- увещевала мужа Васеня, залитого слезами с головы до ног. -- Ну, мало ли чЕ? Отсидел и отсидел, больше не попадайся...
     Дядя Левонтий безутешен. Он катал лохматую голову по столу среди тарелок. Вдруг поднял лицо с рыбьей костью, впившейся в щеку, и у всех разом спросил:
     -- Что такое жисть?
     -- Тошно мне! С Левонтием начинается! -- всполошилась бабушка и начала убирать со стола вазы и другую посуду поценней.
     -- Левонтий! Левонтий! -- как глухому, кричали со всех сторон. -- Уймись! Ты чего это? Компания ведь!
     Тетка Васеня повисла на муже. Кости на его лице твердели, скулы и челюсти натянули кожу, зубы скрежетали, будто тракторные гусеницы.
     -- Нет, я вас спрашиваю -- что такое жисть? -- повторял дядя Левонтий, стуча кулаком по столу.
     -- Мы вот тебя вожжами свяжем, под скамейку положим, и ты узнаешь, што тако жисть, -- спокойно заявил Ксенофонт.
     -- Меня-а? Вожжами?
     -- Левонтий, послушай-ко ты меня! Послушай! -- трясла за плечо дядю Левонтия бабушка. -- Ты забыл, об чем с тобой учитель разговаривал? Забыл? Ты ить исправился!..
     -- С... я на вашего учителя! Меня могила исправит! Одна могила горькая!
     Дядя Левонтий залился слезами пуще прежнего, смахнул с себя, словно муху, тетку Васеню и поволок со стола скатерть. Зазвенели тарелки, чашки, вилки. Женщины и ребятишки сыпанули из избы. Но разойтись дяде Левонтию не дали. Мужики у Потылицыных тоже неробкого десятка и силой не обделены. Они навалились на дядю Левонтия, придавили к стене, и после короткого, бесполезного сопротивления он лежал в передней, под скамейкой, грыз зубами ножку так, что летело щепье, тетка Васеня стояла над мужем и, тыча в пего пальцем, высказывалась:
     -- Вот! Вот, рестант бесстыжой! Тут твое место! Какая жизня с тобой, фулюганом, пушшай люди посмотрят...
     На столе быстро прибрали, поправили скатерть, добыли новую четверть из подполья, и гулянка пошла дальше. О дяде Левонтии забыли. Он уснул, спеленатый вожжами, будто младенец, жуя щепку, застрявшую во рту.
     В то время, когда угомоняли дядю Левонтия и все были заняты, взбудоражены, бабушка потихоньку поставила стакан перед дядей Митрием. все так же безучастно и молчаливо сидевшим в сторонке.
     -- На, выпей, не майся!..
     Дядя Митрий воровато выплеснул в себя водку и убрал руки под стол.
     -- Да поешь, поешь...
     Но дядя Митрий ничего не ел, а когда бабушка отвлеклась, цапнул чей-то недопитый стакан, затем еще один, еще. Его шатнуло, повело с табуретки. Бабушка подхватила дядю Митрия, тихого, покорного, увела и спрятала в кладовку, под замок. Затем она наведалась на сеновал. Там вразброс спали и набирались сил самые прыткие на выпивку мужики. Когда-то успела оказаться здесь и тетка Авдотья. Она судорожно билась на сене, каталась по нему, порвала на груди кофту. Ей не хватало воздуха, она мучилась. Бабушка потерла ей виски нашатырным спиртом, затащила в холодок, подальше от мужичья, прикрыла половиком и, горестно перекрестив ее и себя, спустилась к гостям.
     Гулянка постепенно шла на убыль. Поздней ночью самых стойких мужиков дедушка и бабушка развели по углам да по домам. Затем бабушка обрядилась в фартук, убрала столы, подмела в избе, проверила еще раз, кто как спит, не худо ли кому, и, перекрестившись, облегченно вымолвила: "Ну, слава Те, Господи, отгуляли благополучно, кажись?.." Посидев у стола, отдышавшись, она еще раз помолилась, сняла с себя праздничную одежду и легла отдыхать.
     Гуляки спали тяжело, с храпом, сгонами и бормотаньем. Иногда кто-нибудь затягивал песню и тут же зажевывал ее сонными губами.
     Кто-то вдруг вскакивал и, натыкаясь на стены, бьясь о притолоку, шарил по двери, распахивал ее и, громко бухая половицами, мчался во двор.
     И почти до петухов, гнусавя, бродила по деревне гармошка -- завелся, разгулялся неугомонный человек -- Мишка Коршуков, будоражил спящее село.
     Дядю Левонтия, обожаемого человека, я караулил, не спал, не позволял себе спать, щипал себя за ногу. И он ровно бы знал, что я нахожусь на вахте, на утре сиплым голосом позвал:
     -- Ви-итя-а-а! Ви-итенька-а-а!
     Мигом я оказался у скамьи. Слабо постанывая, дядя Левонтий лежал на подушке, подсунутой бабушкой.
     -- Развяжи меня, брат...
     Узлы дядя Левонтии стянул, я долго возился, где зубами, где ногтями, где вилкой растягивал веревку. Дядя Левонтий кряхтел, подавая мне советы. Встал наконец, шатнулся, сел на скамью.
     -- Я чего-то наделал?
     -- Не успел. Связали тебя.
     -- Вот и хорошо. Порядок на корабле. Опохмелиться не найдешь? Башка прямо разваливается...
     Я подал дяде Левонтию стакан с водкой, ровно бы ненароком оставленный на подоконнике бабушкой. Дядя Левонтий трудно, с отвращением выпил, утерся рукавом, посидел какое-то время оглушенно и приложил палец ко рту:
     -- Ш-ша! Я пош-шел!.. Бабушке Катерине не сказывай...
     -- Ладно, ладно.
     Неуклюже загребая ногами, будто на шатком корабле, стараясь идти так, чтобы ничего не скрипнуло, не звякнуло, удалялся дядя Левонтий по кути, громко ахнулся лбом в набровник дверей, изругался и тут же сам себя окоротил:
     -- Ш-ша! Вахта спит!..
     Во дворе, как на грех, проснулся любящий подрыхать и понежиться Шарик, напал на дядю Левонтия.
     -- Шаря! Шаря! -- подал голос дядя Левонтии. -- Ш-ша, брат! Тих-ха!
     Утром бабушка нашла под скамейкой вожжи, повертела в руках пустой стакан.
     -- Это кто же его развязал, Левонтия-то?
     Я пожал плечами, не знаю, мол.
     -- Вовремя, вовремя умотал соседушко! Я бы ему задала! Я б его пропесочила!..
     Мужики хмуро опохмелялись. Бабушка сжалилась, велела позвать дядю Левонтия. Но тот еще до свету, минуя дом, уплыл на известковый завод. На той стороне Енисея его не вдруг достанешь! Дядя Левонтий, когда виноват, всегда так делает. Появится он дома к той поре, когда тетка Васеня остынет и бабушка тоже отойдет, забудется в делах и хлопотах.
     Днем начались проводины. Собрались плыть в Базаиху дядя Вася и тетя Люба с Катенькой. Слезы, поцелуи, посошок на дорогу. Убежала на работу Августа. Ушли в своей лодке на шестах к Майскому шиверу Зырянов с теткой Марией. Кольча-старший отправился по тети Талиной родне, к шахматовским; другие приезжие родичи тоже разошлись, кто на кладбище попроведать своих, кто к знакомым и родным.
     Но распал нашей гулянки не остывал совсем, еще несколько дней пробивались очаги ее то в одном, то в другом конце села, и отголоски песен слышались в одном, в другом дому.
     В нашей избе как-то особенно заметно после праздника сделалось безлюдье, какая-то по-особенному тоскливая, сонная неподвижность охватила дом. Тетка Авдотья, смурная, осунувшаяся лицом, вымыла поды, дед прибрался во дворе и на сеновале, бабушка спрятала в сундук наряды и снова стала жить, как жила, в будничных долах и заботах.
     Праздник кончился.
     И никто еще не знал, что праздник этот во всеобщем сборе был последний.
     В том же году не стало дяди Митрия, он поместился в одной ограде с моей мамой. С того тихого, ничем не приметного лета оградка над Фокинской речкой все пополняется и пополняется. Кроме мамы, двух моих сестренок, дяди Митрия, Ксенофонта-рыбака, покоятся там дедушка, бабушка, тетя Мария, дядя Ваня и его жена, тетя Феня, дочка Кольчи-младшего Лидочка и малый его сынок Володенька.
     Старые и малые -- все опять вместе, в тишине, в единстве и согласии -- "там, где нет ни болезней, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная"...


1 ] [ 2 ] [ 3 ]

/ Полные произведения / Астафьев В.П. / Бабушкин праздник


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis