Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Мариенгоф А. / Роман без вранья

Роман без вранья [4/7]

  Скачать полное произведение

    Смех смехом, а правота правотой.
     Стою на Окуловой горе в Пушкине. На закорках у меня двухгодовалый пострел мой - Кирилка. Смотрим оба на пламенно-красное заходящее солнце.
     Кирилл протягивает ручонку в закат и говорит, сияя:
     - Мяятъ (мяч).
     Еще посмотрел и, покачав головенкой, переменил решение:
     - Саал (шар).
     И наконец, ухватив меня пребольно за нос, очень уверенный в своей догадке, произнес решительно:
     - Неть. Неть - тисы (часы).
     Каковы образы. Какова наглядность - нам в подтверждение - о словесных формированиях.
     26
     У Семена Федоровича где-то в Тамбовской губернии были ребятишки. Сообразил он их перевезти в Москву и но этому случаю начал поприсматривать нам другую комнату.
     Сказал, что в том же Георгиевском хотели уплотниться князья В.
     Семена Федоровича князь предупредил:
     - Жидов и большевиков не пущу.
     На другой день отправились на осмотр "тихой пристани".
     Князю за шестьдесят, княгине под шестьдесят - оба маленькие, седенькие, чистенькие. И комнатка с ними схожая. Сразу она и мне, и Есенину приглянулась. Одно удивило, что всяческих столиков в комнатенке понаставлено штук пятнадцать: круглые, овальные, ломберные, чайные, черного дерева, красного дерева, из березы карельской, из ореха какого-то особого, с перламутровой инкрустацией, с мозаикой деревянной - одним словом, и не перечислить всех сортов.
     Есенин скромненько так спросил:
     - Нельзя ли столиков пяточек вынести из комнаты?
     Князь и княгиня обиделись. Оба сердито замотали головами и затуркали ножками.
     Пришлось согласиться на столики. Стали прощаться. Князь, протянув руку, спрашивает:
     - Значит, вы будете жить?
     А Есенину послышалось вместо "жить"- "жид". Говорит испуганно:
     - Что вы, князь, я не жид... я не жид...
     Князь и княгиня переглянулись. Глазки их метнули недоверчивые огоньки.
     Сердито захлопнулась за нами дверь.
     Утром, за чаем, Семен Федорович передал князев ответ, гласящий, что "рыжий" (Есенин) беспременно уж жид и большевик, а насчет "высокого" они тоже не вполне уверены - во всяком случае, в дом свой ни за какие деньги жить не пустят.
     Есенин чуть блюдечко от удивления не проглотил.
     27
     В весеннюю ростепель собрались в Харьков. Всякий столичанин тогда втайне мечтал о белом украинском хлебе, сале, сахаре, о том, чтобы хоть недельку-другую поработало брюхо, как в осень мельница.
     Старая моя нянька так говорила о Москве:
     - Уж и жизнь! Уж и жизнь! В рот не бери и на двор не ходи.
     Весь последний месяц Есенин счастливо играл в карты. К поездке поднасобирались деньги.
     Сначала садились за стол оба - я проигрывал, он выигрывал.
     На заре вытрясем бумажники: один с деньжищами, другой пустой.
     Подсчитаем - все так на так.
     Есенин сказал:
     - Анатолий, сиди дома. Не игра получается, а одно баловство. Только ночи попусту теряем.
     Стал ходить один.
     Играл свирепо.
     Сорвет ли чей банк, удачно ли промечет - никогда своих денег на столе не держит. По всем растычет карманам: и в брючные, и в жилеточные, и в пиджачные.
     Если карта переменится - кармана три вывернет, скажет:
     - Я пустой.
     Последние его ставки идут на мелок.
     Придет домой, растолкает меня и станет из остальных уцелевших карманов на одеяло выпотрашивать хрусткие бумажки...
     - Вот, смекай, как играть надо!
     Накануне отъезда у нас в Георгиевском Шварц читал свое "Евангелие от Иуды".
     Шварц - любопытнейший человек. Больших знаний, тонкой культуры, своеобразной мысли. Блестящий приват-доцент Московского университета с вдохновенным цинизмом проповедовал апологию мещанства. В герани, канарейке и граммофоне видел счастливую будущность человечества.
     Когда вкусовые потребности одних возрастут до понимания необходимости розовенького цветочка на своем подоконнике, а изощренность других опростится до щелканья желтой птички, наступит золотой век.
     На эстраде всегда Шварц был увлекателен, едок и острословен.
     Как несправедливо, что маленькая черная фигурка, с абсолютной круглой бледной головой и постоянным в глазу моноклем на широком шнуре, ушла, не оставив после себя следа.
     Походил он на палку черного дерева с шаром из слоновой кости вместо ручки.
     Шварц двенадцать лет писал "Евангелие от Иуды".
     Впервые его прочесть решил у нас - тогда самых молодых, самых "левых", самых бесцеремонных к литературным богам и божкам.
     Объяснял:
     - Мне нос важен. Чтобы разнюхали: с тухлятинкой или без тухлятинки. А на сей предмет у этих носы самые подходящие.
     На чтение позвали мы Кожебаткина и еще двух-трех наших друзей.
     "Евангелие" Шварцу не удалось.
     Видимо, он ожидал, что три его печатных листика, на которых положено было двенадцать лет работы, поразят по крайней мере громом "Войны и мира".
     Шварц кончил читать и в необычайном волнении выплюнул из глаза монокль.
     Есенин дружески положил ему руку на колено:
     - А знаете, Шварц, ерунда-а-а!.. Такой вы смелый человек, а перед Иисусом словно институтка с книксоч-ками и приседаньицами. Помните, как у апостола сказано: "Вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам"? Вот бы и валяли. Образ-то какой можно было закатить. А то развел патоку... да еще "от Иуды".
     И, безнадежно махнув рукой, Есенин нежно заулыбался.
     Этой же ночью Шварц отравился.
     Узнали мы о его смерти утром.
     В Харьков отходил поезд в четыре. Хотелось бежать из Москвы, заткнув кулаками уши и придушив мозг.
     На вокзале нас ждали. В теплушке весело потрескивала железная печка. В соседнем вагоне ехали красноармейцы.
     Еще с Москвы стали они горланить песни и балагурить. Один, голубоглазый, с добрыми широкими скулами, ноздрями, расставленными как рогатка, и мягким пухлым ртом, чудесно играл на гармошке.
     На какой-то станции я замешкался с кипятком. Поезд тронулся. На ходу вскочил в вагон к красноармейцам.
     Не доезжая Тулы, поезд крепко пошел. Вдали по насыпи бежала большая белая собака, весело виляя хвостом.
     Голубоглазый отложил гармонь и, вскинув винтовку, неожиданно выстрелил.
     Собака, только что весело вилявшая хвостом, ткнулась носом в землю, мелькнула в воздухе белыми лапами и свалилась с насыпи в ров.
     Довольный выстрелом, красноармеец повернул ко мне свое мягкое, широкоскулое лицо с пухлым ртом, расползшимся в добродушную улыбку:
     - Во как ее...
     И еще одна подобная же улыбка как заноза застряла у меня в памяти.
     Во дворе у нас жил водопроводчик. Жена его умерла от тифа. Остался на руках неудачливый (вроде как бы юродивенький) мальчонка лет пяти.
     Водопроводчик все ходил по разным учреждениям, по детским домам пристраивать мальчика.
     Я при встречах интересовался:
     - Ну как, пристроили Володюху?
     - Обещали, Анатолий Борисович, в ближайшем будущем. В следующий раз сообщал:
     - Просили наведаться через недельку.
     Или:
     - Сказали, чтоб маненько повременил.
     И все в том же духе.
     Случилось, что встретил я водопроводчика с другим ответом:
     - Пристроил, Анатолий Борисович, пристроил моего Володюху.
     И с тою же улыбкой мне знакомой в ласковости своей хорошо знакомой - рассказал, каким образом пристроил: взял на Ярославском вокзале билет, сел с Володюхой в поезд, а в Сергиеве, когда мальчонка заснул, тихонько вышел из вагона и сел в поезд, идущий в Москву. А Володюха поехал дальше.
     28
     Идем по Харькову - Есенин в меховой куртке, я в пальто тяжелого английского драпа, а по Сумской молодые люди щеголяют в одних пиджачках.
     В руках у Есенина записочка с адресом Льва Осиповича Повицкого - большого его приятеля.
     В восемнадцатом году Повицкий жил в Туле у брата на пивоваренном заводе. Есенин с Сергеем Клычковым гостили у них изрядное время.
     Часто потом вспоминали они об этом гощенье, и всегда радостно.
     А Повицкому Есенин писал дурашливые письма с такими стихами Крученыха:
     Утомилась, долго бегая, Моя вороха пеленок, Слышит, кто-то, как цыпленок, Тонко, жалобно пищит: пить, пить. Прислонивши локоток, Видит: в небе без порток Скачет, пляшет мил дружок.
     У Повицкого рассчитывали найти в Харькове кровать и угол.
     Спрашиваем у встречных: - Как пройти?
     Чистильщик сапог кому-то на хромовом носке ботинки наяривает полоской бархата сногсшибательный глянец.
     - Пойду, Анатолий, узнаю у щеголя дорогу.
     - Поди.
     - Скажите, пожалуйста, товарищ...
     Товарищ на голос оборачивается и, оставив чистильщика с повисшей недоуменно в воздухе полоской бархата, бросается с раскрытыми объятиями к Есенину:
     - Сережа!
     - А мы тебя, разэнтакий, ищем. Познакомьтесь: Мариенгоф - Повицкий.
     Повицкий подхватил нас под руки и потащил к своим друзьям, обещая гостеприимство и любовь. Сам он тоже у кого-то ютился.
     Миновали уличку, скосили два-три переулка.
     - Ну, ты, Лев Осипович, ступай вперед и вопроси. Обрадуются - кличь нас, а если не очень, повернем оглобли.
     Не прошло и минуты, как навстречу нам выпорхнуло с писком и визгом штук шесть девиц.
     Повицкий был доволен.
     - Что я говорил? А?
     Из огромной столовой вытащили обеденный стол и, вместо него, двухспальный волосяной матрац поставили на пол.
     Было похоже, что знают они нас каждого лет по десять, что давным-давно ожидали приезда, что матрац для того только и припасен, а столовая для этого именно предназначена.
     Есть же ведь на свете теплые люди! От Москвы до Харькова ехали суток восемь; по ночам в очередь топили печь; когда спали, под кость на бедре подкладывали ладонь, чтобы было помягче.
     Девицы стали укладывать нас "почивать" в девятом часу, а мы и для приличия не попротивились. Словно в подкованный тяжелый солдатский сапог усталость обула веки.
     Как уснули на правом боку, так и проснулись на нем (ни разу за ночь не повернувшись) - в первом часу дня. Все шесть девиц ходили на цыпочках.
     В темный занавес горячей ладонью уперлось весеннее солнце.
     Есенин лежал ко мне затылком. Я стал мохрявить его волосы.
     - Чего роешься?
     - Эх, Вятка, плохо твое дело. На макушке плешинка в серебряный пятачок.
     - Что ты?..
     И стал ловить серебряный пятачок двумя зеркалами, одно наводя на другое.
     Любили мы в ту крепкую и тугую юность потолковать о неподходящих вещах - выдумывали январский иней в волосах, несуществующие серебряные пятачки, осеннюю прохладу в густой горячей крови.
     Есенин отложил зеркала и потянулся к карандашу.
     Сердцу, как и языку, приятна нежная, хрупкая горечь.
     Прямо в кровати, с маху, почти набело (что случалось редко и было не в его тогдашних правилах) написал трогательное лирическое стихотворение.
     Через час за завтраком он уже читал благоговейно внимавшим девицам:
     По-осеннему кычет сова Над раздольем дорожной рани. Облетает моя голова, Куст волос золотистый вянет. Полевое степное "ку-гу", Здравствуй, мать голубая осина! Скоро месяц, купаясь в снегу, Сядет в редкие кудри сына. Скоро мне без листвы холодеть, Звоном звезд насыпая уши. Без меня будут юноши петь, Не меня будут старцы слушать.
     29
     В Харькове жил Велемир Хлебников. Решили его проведать.
     Очень большая квадратная комната. В углу железная кровать без матраца и тюфячка, в другом углу табурет. На табурете обгрызки кожи, дратва, старая оторванная подметка, сапожная игла и шило.
     Хлебников сидит на полу и копошится в каких-то ржавых, без шляпок, гвоздиках. На правой руке у него щиблета.
     Он встал нам навстречу и протянул руку с щиблетой.
     Я, улыбаясь, пожал старую дырявую подошву. Хлебников даже не заметил.
     Есенин спросил:
     - Это что у вас, Велемир Викторович, сапог вместо перчатки?
     Хлебников сконфузился и покраснел ушами - узкими, длинными, похожими на спущенные рога.
     - Вот... сам сапоги тачаю... садитесь...
     Сели на кровать.
     - Вот...
     И он обвел большими, серыми и чистыми, как у святых на иконах Дионисия Глушицкого, глазами пустынный квадрат, оклеенный желтыми выцветшими обоями.
     - ...комната вот... прекрасная... только не люблю вот... мебели много... лишняя она... мешает. Я подумал, что Хлебников шутит. А он говорил строго, тормоша волосы, низко, под машинку остриженные после тифа.
     Голова у Хлебникова как стакан простого стекла, просвечивающий зеленым.
     - ...и спать бы... вот можно на полу... а табурет нужен... заместо стола я на подоконнике... пишу... керосина у меня нет... вот и учусь в темноте... писать... всю ночь сегодня... поэму...
     И показал лист бумаги, исчерченный каракулями, сидящими друг на друге, сцепившимися и переплетшимися.
     Невозможно было прочесть ни одного слова.
     - Вы что же, разбираете это?
     - Нет... думал вот, строк сто написал... а когда вот рассвело... вот и...
     Глаза стали горькими:
     - Поэму... жаль вот... ну, ничего... я, знаете, вот научусь в темноте... непременно в темноте...
     На Хлебникове длинный черный сюртук с шелковыми лацканами и парусиновые брюки, стянутые ниже колен обмотками.
     Подкладка пальто служит тюфяком и простыней одновременно.
     Хлебников смотрит на мою голову - разделенную ровным, блестящим, как перламутр, пробором и выутюженную жесткой щеткой.
     - Мариенгоф, мне нравится вот, знаете, ваша прическа... я вот тоже такую себе сделаю...
     Есенин говорит:
     - Велемир Викторович, вы ведь Председатель Земного шара. Мы хотим в Городском харьковском театре всенародно и торжественным церемониалом упрочить ваше избрание.
     Хлебников благодарно жмет нам руки.
     Неделю спустя перед тысячеглазым залом совершается ритуал.
     Хлебников, в холщовой рясе, босой и со скрещенными на груди руками, выслушивает читаемые Есениным и мной акафисты, посвящающие его в Председатели.
     После каждого четверостишия, произносит:
     - Верую.
     Говорит "верую" так тихо, что еле слышим мы. Есенин толкает его в бок:
     - Велемир, говорите громче. Публика ни черта не слышит.
     Хлебников поднимает на него недоумевающие глаза, как бы спрашивая: "Но при чем же здесь публика?" И еще тише, одним движением рта, повторяет:
     - Верую.
     В заключение как символ Земного шара надеваем ему на палец кольцо, взятое на минуточку у четвертого участника вечера - Бориса Глубоковского.
     Опускается занавес.
     Глубоковский подходит к Хлебникову:
     - Велемир, снимай кольцо.
     Хлебников смотрит на него испуганно за спину.
     Глубоковский сердится:
     - Брось дурака ломать, отдавай кольцо!
     Есенин надрывается от смеха. У Хлебникова белеют губы:
     - Это... это... Шар... символ Земного шара... А я - вот... меня... Есенин и Мариенгоф в Председатели...
     Глубоковский, теряя терпение, грубо стаскивает кольцо с пальца. Председатель Земного шара, уткнувшись в пыльную театральную кулису, плачет светлыми и большими, как у лошади, слезами.
     Перед отъездом в Москву отпечатали мы в Харькове сборничек "Харчевня зорь"
     Есенин поместил в нем "Кобыльи корабли", я "Встречу", Хлебников - поэму и небольшое стихотворение:
     Голгофа Мариенгофа. Город Распорот. Воскресение Есенина. Господи, отелись, В шубе из лис.
     30
     В пасхальную ночь на харьковском бульваре, вымощенном человеческой толпой, читали стихи.
     Есенин своего "Пантократора".
     В колокольный звон вклинивал высоким, рассекающим уши голосом:
     Не молиться тебе, а лаяться Научил ты меня, господь.
     Толпа в шлемах, кепках и картузах, подобно огромной черной ручище, сжималась в кулак.
     А слова падали, как медные пятаки, на асфальт.
     И за эти седины кудрявые, За копейки с златых осин, Я кричу тебе: "К черту старое", Непокорный разбойный сын.
     Когда Есенин кончил, шлемы, кепки и картузы подняли его на руки и стали бросать вверх. В пасхальную ночь. В колокольный звон.
     Хорошая проверка для стихов. А у Гоголя была еще лучше.
     Старый большевик Михаил Яковлевич Вайнштейн рассказал мне следующий случай.
     В Петропавловской крепости его соседом по камере был максималист. Над максималистом шли последние дни суда, и тюрьма ожидала смертного приговора. Воздух становился твердым, словно камень, а мысли в голове ворочались тупо и тяжело, как жирные свиньи.
     И вдруг: из соседней комнаты, от максималиста, через толстую петропавловскую стену - широкий, раскатистый во всю грудь - смех. Такой, что идет от пупа.
     Смех перед виселицей пострашнее рыданий.
     Вайнштейн поднял тревогу: казалось, безумие опередило смерть.
     Пришел надзиратель, заглянул в камеру к максималисту, развел руками, недоуменно покачал головой и сообщил:
     - Читает.
     Тогда Вайнштейн стуками оторвал соседа от книги и спросил:
     В чем дело?
     Сосед ответил:
     - Читаю Гоголя. "Ночь под Рождество". Про кузнеца Вакулу. Сил моих нет, до чего смешно...
     31
     Из всей литературы наименее по душе была нам - литература военного комиссариата.
     Сначала читали внимательно и точно все мобилизационные приказы. Читали и расстраивались. Чувствовали непрочность наших освободительных бумажек. Впоследствии нашли способ более душеспокойный - не читать ни одного. Только быстрее пробегали мимо свежерасклеенных.
     Зажмурили глаза, а вести стали ползти через уши. С перепугу Есенин побежал к комиссару цирков - Нине Сергеевне Рукавишниковой.
     Циркачи были освобождены от обязанности и чести с винтовкой в руках защищать республику.
     Рукавишникова предложила Есенину выезжать верхом на коне на арену и читать какую-то стихотворную ерунду, сопровождающую пантомиму.
     Три дня Есенин гарцевал на коне, а я с приятельницами из ложи бенуара встречал и провожал его громовыми овациями.
     Четвертое выступление было менее удачным.
     У цирковой клячи защекотало в ноздре, и она так мотнула головой, что Есенин, попривыкнувший к ее спокойному нраву, от неожиданности вылетел из седла и, описав в воздухе головокружительное сальто-мортале, растянулся на зеомле.
     - Уж лучше сложу голову в честном бою,- сказал он Нине Сергеевне.
     С обоюдного согласия полугодовой контракт был разорван.
     Днем позже приехал из Туркестана Почем-Соль. Вечером распили бутылку кишмишевки у одного из друзей. Разошлись поздней ночью.
     На улице догорланивали о "странностях любви".
     Есенин вывез из Харькова нежное чувство к восемнадцатилетней девушке с библейскими глазами.
     Девушка любила поэзию. На выпряженной таратайке, стоящей среди маленького круглого двора, просиживали они от раннего вечера до зари. Девушка глядела на луну, а Есенин в ее библейские глаза.
     Толковали о преимуществах неполной рифмы перед точкой, о неприличии пользоваться глагольной, о бара-банности составной и приятности усеченной.
     Есенину невозможно нравилось, что девушка с библейскими глазами вместо "рифмы"- произносила "рыфма".
     Он стал даже ласково называть ее:
     - Рыфмочка.
     Горланя на всю улицу, Есенин требовал от меня подтверждения перед Почем-Солью сходства Рыфмочки с возлюбленной царя Соломона, прекрасной и неповторимой Суламифью.
     Я, зля его, говорил, что Рыфмочка прекрасна, как всякая еврейская девушка, только что окончившая в Виннице гимназию и собирающаяся на зубоврачебные курсы в Харьков.
     Он восхвалял ее библейские глаза, а я - будущее ее искусство долбить зубы бормашиной.
     В самом разгаре спора неожиданно раздался пронзительный свисток, и на освещенном углу появились фигуры милиционеров.
     Из груди Есенина вырвалось как придыхание:
     - Облава!
     Только вчера он вернул Рукавишниковой спасительное цирковое удостоверение.
     Раздумывать долго не приходилось.
     - Бежим?
     - Бежим!
     Пятки засверкали. Позади дребезжали свистки и плюхались тяжелые сапоги.
     Почем-Соль сделал вслед за нами прыжков двадцать. У него заломило в спине, в колене, слетела с головы
     шапка, а из раскрывшегося портфеля , как из голубятни вылетели бумаги.
     Схватившись за голову он сел парапет.
     Срезая угол, мы видели , как пленили его и повели милиционеры.
     А между нами и погоней расстояние неизменно росло.
     У Гранатного переулка Есенин нырнул в чужие ворота, а я побежал дальше. Редкие ночные прохожие шарахались в стороны.
     Есенин после рассказывал, как милиционеры обыскивали двор, в котором он притаился, как он слышал приказ стрелять, если обнаружат, и как он вставил палец меж десен, чтобы не стучали зубы.
     С час просидели мы на кроватях, дожидаясь Почем-Соли.
     А он явился только в десятом часу утра. Бедняга провел ночь в милиции. Не помогли и мандаты с грозными подписями и печатями.
     Ругал нас последними словами:
     - Чего, олухи, побежали?.. Вшей из-за вас, чертей, понабрался. Ночь не спал. Проститутку пьяную в чувство приводил. Бумажник уперли...
     - А мы ничего себе - спали... на мягкой постели...
     - Вот тебе, Почем-Соль и мандат... и еще грозишь: "имею право ареста до тридцати суток", а самого в каталажку... пфф...
     - Вовсе не "пфф"... А спрашивали: "Кто был с вами?", говорю: "Поэты Есенин и Мариенгоф".
     - Зачем сказал ?
     - А что же, мне всю жизнь из-за вас, дьяволов, в каталажке сидеть?
     - Ну?
     - Ну, потом: "Почему побежали?" - "Потому, - отвечаю, - идиоты". Хорошо еще, что дежурный попался толковый: "Известное дело",- говорит, - имажинисты", и отпустил, не составив протокола.
     Почем-Соль вез нам из Туркестана кишмиш, урюк, рис и разновсякого варенья целые жбаны.
     А под Тулой заградительный продовольственный отряд, несмотря на имеющиеся разрешения, все отобрал.
     "Заградилка" та и ее начальник из гусарских вахмистров - рыжий, веснушчатый, с носом, торчащим, как шпора, - славились на всю Россию своей лютостью.
     32
     В середине лета Почем-Соль получил командировку на Кавказ.
     - И мы с тобой.
     - Собирай чемоданы.
     Отдельный маленький белый вагон туркестанских дорог. У нас двухместное мягкое купе. Во всем вагоне четыре человека и проводник.
     Секретарем у Почем-Соли мой однокашник по Нижегородскому дворянскому институту - Василий Гастев. Малый такой, что на ходу подметки режет.
     Гастев в полной походной форме, вплоть до полевого бинокля. Какие-то невероятные нашивки у него на обшлаге. Почем-Соль железнодорожный свой чин приравнивает чуть ли не к командующему армией, а Гастев - скромно к командиру полка. Когда является он к дежурному по станции и, нервно постукивая ногтем о желтую кобуру нагана, требует прицепки нашего вагона "вне всякой очереди", у дежурного трясутся поджилки.
     - Слушаюсь: с первым отходящим.
     С таким секретарем совершаем путь до Ростова молниеносно. Это означает, что вместо полагающихся по тому времени пятнадцати-двадцати дней, мы выскакиваем из вагона на ростовском вокзале на пятые сутки.
     Одновременно Гастев и... администратор наших лекций.
     Мы с Есениным читаем в Ростове, в Таганроге. В Новочеркасске, после громовой статьи местной газеты, за несколько часов до начала - лекция запрещается.
     На этот раз не спасает ни желтая гастевская кобура, ни карта местности на полевой сумке, ни цейссовский бинокль.
     Газета сообщила неправдоподобнейшую историю имажинизма, "рокамболические" наши биографии - и под конец ехидно намекнула о таинственном отдельном вагоне, в котором разъезжают молодые люди, и о боевом администраторе, украшенном ромбами и красной звездой.
     С Почем-Солыо после такой статьи стало скверно. Отдав распоряжение "отбыть с первым отходящим", он, переодевшись в чистые исподники и рубаху, лег в своем купе - умирать.
     Мы пробовали успокаивать, давали клятвенные обещания, что впредь никаких лекций читать не будем, но безуспешно. Он был сосредоточенно-молчалив и смотрел в пространство взглядом блуждающим и просветленным, словно врата царствия небесного уже разверзлись перед ним.
     А на ночь принял касторки.
     Поезд шел по Кубанской степи.
     К пустому пузырьку от касторки Есенин привязал веревку, и раскачивая ею, как кадилом, совершал отпевание над холодеющим в суеверном страхе Почем-Солыо. Действие возвышенных слов службы и тягучая грусть напева были бы для него губительны, если бы, к счастью, вслед за этим очень быстро не наступил черед действию касторки.
     Волей-неволей Почем-Соли пришлось встать на ноги.
     Тогда Есенин придумывал новую пытку. Зная любовь Почем-Соли к "покушать" и невозможность сего в данный момент, он приходил в купе к нему с полной тарелкой нарезанных кружочками помидоров, лука, огурцов и крутых яиц (блюдо, горячо обожаемое нашим другом) и, усевшись против, начинал, причмокивая, причавкивая и прищелкивая языком, отправлять в рот ложку за ложкой.
     Почем-Соль обращался к Есенину молящим голосом:
     - Сереженька, уйди, пожалуйста.
     Причмокивания и прищелкивания становились яростней и язвительней.
     - Сережа, ты знаешь, как я люблю помидоры... у меня даже сердце начинает болеть...
     Но Есенин был неумолим.
     Тогда Почем-Соль ложился, закрывал глаза и наваливал подушку на уши.
     Есенин наклонялся над подушкой, приподнимал уголок и продолжал чавкать еще громогласней и нестерпимей.
     Почем-Соль срывался с места. Есенин преследовал его с тарелкой. Почем-Соль хватал первый попавшийся предмет под руку и запускал им в своего истязателя. Тот увертывался.
     Тогда жертва кричала грозно и повелительно:
     - Гастев, наган!
     - А я уже все съел.
     И Есенин показывал пустую тарелку.
     Мы лежали в своем купе. Есенин, уткнувшись во флоберовскую "Мадам Бовари". Некоторые страницы, особенно его восторгавшие, читал вслух.
     В хвосте поезда вдруг весело загалдели. От вагона к вагону - пошел галдеж по всему составу.
     Мы высунулись из окна.
     По степи, вперегонки с нашим поездом, лупил обалдевший от страха перед паровозом рыжий тоненький жеребенок.
     Зрелище было трогательное. Надрываясь от крика, размахивая штанами и крутя кудластой своей золотой головой, Есенин подбадривал и подгонял скакуна. Железный и живой конь бежали вровень версты две. Потом четвероногий стал отставать, и мы потеряли его из вида.
     Есенин ходил сам не свой.
     После Кисловодска он написал в Харьков письмо девушке, к которой относился нежно.
     Оно не безынтересно.
     Привожу:
     Милая, милая Женя. Ради бога, не подумайте, что мне что-нибудь от вас нужно, я сам не знаю, почему это я стал вам учащенно напоминать о себе. Конечно, разные бывают болезни, но все они проходят. Думаю, что пройдет и эта. Сегодня утром мы из Кисловодска выехали в Баку, и, глядя из окна вагона на эти кавказские пейзажи, внутри сделалось как-то тесно и неловко. Я здесь второй раз, в этих местах, и абсолютно не понимаю, чем поразили они тех, которые создали в нас образы Терека, Дарьяла и всех прочих. Признаться, в Рязанской губ. я Кавказом был больше богат, чем здесь. Сейчас у меня зародилась мысль о вредности путешествий для меня. Я не знаю, что было бы со мной, если б случайно мне пришлось объездить весь земной шар. Конечно, если не пистолет юнкера Шмидта, то, во всяком случае, что-нибудь разрушающее чувство земного диапазона. Уж до того на этой планете тесно и скучно. Конечно, есть прыжки для живого, вроде перехода от коня к поезду, но все это только ускорение или выпукление. По намекам это известно все гораздо раньше и богаче. Трогает меня в этом только грусть за уходящее, милое, родное, звериное и незыблемая сила мертвого, механического.
     Вот вам наглядный случай из этого. Ехали мы из Тихорецкой на Пятигорск, вдруг слышим крики, выглядываем в окно и что же видим: за паровозом, что есть силы, скачет маленький жеребенок, так скачет, что нам сразу стало ясно, что он почему-то вздумал обогнать его. Бежал он очень долго, но под конец стал уставать, и на какой-то станции его поймали. Эпизод - для кого-нибудь незначительный, а для меня он говорит очень многое. Конь стальной победил коня живоголого, и этот маленький жеребенок был для меня н вымирающим образом деревни и ликом Махно. Она и он в революции нашей страшно походят на этого жеребенка тягательством живой силы с железной...
     Простите, милая, еще раз за то, что беспокою вас. Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжелую эпоху умерщвления личности как живого. Ведь идет совершенно не тот социализм, о котором я думал, а определенный и нарочитый, как какой-нибудь остров Елены без славы и без мечтаний. Тесно в нем живому, тесно строящему мост из-под ног грядущих поколений. Конечно, кому откроется, тот увидит тогда эти покрытые уже плесенью мосты, но всегда ведь бывает жаль, что если выстроен дом, а в нем не живут, челнок выдолблен, а в нем не плавают.
     А в прогоне от Минеральных до Баку Есениным написана лучшая из его поэм - "Сорокоуст". Жеребенок, пустившийся в тягу с нашим поездом, запечатлен в образе, полном значимости и лирики, глубоко волнующей.
     В Дербенте наш проводник, набирая воду в колодце, упустил ведро.
     Есенин и его использовал в обращении к железному гостю в "Сорокоусте":
     Жаль, что в детстве тебя не пришлось Утопить, как ведро, в колодце.
     В Петровском порту стоял целый состав малярийных больных. Нам пришлось видеть припадки поистине ужасные. Люди прыгали на своих досках, как резиновые мячи, скрежетали зубами, обливались потом, то ледяным, то дымящимся, как кипяток. В "Сорокоусте":
     Се изб деревенчатый живот Трясет стальная лихорадка.
     33
     Забыл рассказать.
     Случайно на платформе ростовского вокзала я столкнулся с Зинаидой Николаевной Райх. Она ехала в Кисловодск.
     Зимой Зинаида Николаевна родила мальчика. У Есенина спросила по телефону: - Как назвать?
     Есенин думал, думал - выбирая нелитературное имя - и сказал:
     Константином. После крещенья спохватился:
     - Черт побери, а ведь Бальмонта Константином зовут.
     На сына посмотреть не поехал.
     Заметив на ростовской платформе меня, разговаривающего с Райх, Есенин описал полукруг на каблуках и, вскочив на рельсу, пошел в обратную сторону, ловя равновесие плавающими в воздухе руками.
     Зинаида Николаевна попросила:
     - Скажите Сереже, что я еду с Костей. Он его не видал. Пусть зайдет, взглянет. Если не хочет со мной встречаться, могу выйти из купе.
     Я направился к Есенину. Передал просьбу.
     Сначала он заупрямился:
     - Не пойду. Не желаю. Нечего и незачем мне смотреть.
     - Пойди - скоро второй звонок. Сын же ведь.
     Вошел в купе, сдвинул брови. Зинаида Николаевна развязала ленточки кружевного конвертика. Маленькое розовое существо барахтало ножками...
     - Фу! Черный!.. Есенины черные не бывают...
     - Сережа!
     Райх отвернулась к стеклу. Плечи вздрогнули.
     - Ну^ Анатолий, поднимайся.
     И Есенин легкой, танцующей походкой вышел в коридор международного вагона.
     34
     На обратном пути в Пятигорске мы узнали о неладах в Москве: будто, согласно какому-то распоряжению, прикрыты - и наша книжная лавка, и "Стойло Пегаса", и книги не вышли, об издании которых договорились с Кожебаткиным на компанейских началах.
     У меня тропическая лихорадка - лежу пластом. Есенин уезжает в Москву один, с красноармейским эшелоном.
     Еще месяц я мотаюсь по Кавказу. Наш вагон прыгает, словно блоха, между Минеральными - Петровским портом - Баку.
     Наконец - восвояси. Мы в хвосте скорого на Москву. Белыми простынями застлана земля, а горы - как подушки в сверкающих полотняных наволоках.
     В Москве случайно, на улице, встречаю первым Шершеневича. Я еду с вокзала. Из-под чемоданов, корзин, мешков торчит моя голова в летней светлой шляпе.
     Останавливаю извозчика. Шершеневич вскакивает на подножку:


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ]

/ Полные произведения / Мариенгоф А. / Роман без вранья


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis