Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Толстой Л.Н. / Два гусара

Два гусара [3/4]

  Скачать полное произведение

    В мае месяце 1848 года С. гусарский полк проходил походом К. губернию, и тот самый эскадрон, которым командовал молодой граф Турбин, должен был ночевать в Морозовке, деревне Анны Федоровны. Анна Федоровна была жива, но уже так немолода, что сама не считала себя больше молодою, что много значит для женщины.
     Она очень растолстела, что, говорят, молодит женщину; но и на этой белой толщине были заметны крупные мягкие морщины. Она уже не ездила никогда в город, с трудом даже влезала в экипаж, но так же была добродушна и всё так же глупенька, можно теперь сказать правду, когда она уже не подкупает своей красотой. С ней вместе жили ее дочь Лиза, двадцатитрехлетняя русская деревенская красавица, и братец, нам знакомый кавалерист, промотавший по добродушию всё свое именьице и стариком приютившийся у Анны Федоровны. Волоса на голове его были седые совершенно; верхняя губа упала, но над нею усы тщательно были вычернены. Морщины покрывали не только его лоб и щеки, но даже нос и шею, спина согнулась; а всё-таки в слабых кривых ногах видны были приемы старого кавалериста.
     В небольшой гостиной старого домика, с открытыми балконной дверью и окнами на старинный звездообразный липовый сад, сидело всё семейство и домашние Анны Федоровны. Анна Федоровна, с седой головой, в лиловой кацавейке, на диване перед круглым столом красного дерева раскладывала карты. Старый братец, расположившись у окна, в чистеньких белых панталончиках и синем сюртучке, вязал на рогульке снурочек из белой бумаги - занятие, которому его научила племянница, и которое он очень полюбил, так как делать он уже ничего не мог, и для чтения газеты, любимого его занятия, глаза были уже слабы. Пимочка, воспитанница Анны Федоровны, подле него твердила урок под руководством Лизы, вязавшей вместе с тем на деревянных спицах чулки из козьего пуха для дяди. Последние лучи заходящего солнца, как и всегда в эту пору, бросали сквозь липовую аллею раздробленные косые лучи на крайнее окно и этажерку, стоявшую около него. В саду и в комнате было так тихо, что слышалось, как за окном быстро прошумит крыльями ласточка, или в комнате тихо вздохнет Анна Федоровна, или покряхтит старичок, перекладывая ногу на ногу.
     - Как это кладется? Лизанька, покажи-ка. Я всё забываю, - сказала Анна
    Федоровна, остановясь в раскладывании пасьянса.
     Лиза, не переставая работать, подошла к матери и взглянула на карты.
     - Ах, вы перепутали, голубушка мамаша! - сказала она, перекладывая карты. - Вот так надо было. Всё-таки сбудется, что вы загадали, - прибавила она, незаметно снимая одну карту.
     - Ну, уж ты всегда меня обманываешь: говоришь, что вышло.
     - Нет, право, значит, удастся. Вышло.
     - Ну, хорошо, хорошо, баловница! Да не пора ли чаю?
     - Я уж велела разогревать самовар. Сейчас пойду. Вам сюда принести?.. Ну, кончай, Пимочка, скорей урок и пойдем бегать.
     И Лиза вышла из двери.
     - Лизочка! Лизанька! - заговорил дядя, пристально вглядываясь в свою рогульку. - Опять, кажется, спустил петлю. Подними, голубчик!
     - Сейчас, сейчас! только сахар отдам наколоть.
     И действительно, она через три минуты вбежала в комнату, подошла к дяде и взяла его за ухо.
     - Вот вам, чтобы не спускали петлей, - сказал она, смеясь: - урок и не довязали.
    
     - Ну, полно, полно; поправь же, какой-то узелочек было видно.
     Лиза взяла рогульку, вынула булавку у себя из косыночки, которую при этом распахнуло немного ветром из окна, и как-то булавочкой добыла петлю, протянула раза два и передала рогульку дяде.
     - Ну, поцалуйте же меня за это, - сказала она, подставив ему румяную щечку и закалывая косынку. - Вам с ромом нынче чаю. Нынче ведь пятница.
     И она опять ушла в чайную.
     - Дяденька, идите смотреть: гусары идут к нам! - послышался оттуда звучный голосок.
     Анна Федоровна вместе с братцем вошли в чайную комнату, из которой окна были на деревню, посмотреть гусаров. Из окна очень мало было видно, заметно было только сквозь пыль, что какая-то толпа двигается.
     - А жаль, сестрица, - заметил дядя Анне Федоровне, - жаль, что так тесно и флигель не отстроен еще: попросить бы к нам офицеров. Гусарские офицеры - ведь это всё такая молодежь, славная, веселая; посмотрел бы хоть на них.
     - Что ж, я бы душой рада; да ведь вы сами знаете, братец, что негде: моя спальня, Лизина горница, гостиная, да вот эта ваша комната - вот и всё. Где ж их тут поместить, сами посудите. Им старостину избу очистил Михайло Матвеев; говорит: чисто тоже.
     - А мы бы тебе, Лизочка, из них жениха приискали, славного гусара! - сказал дядя.
     - Нет, я не хочу гусара; я хочу улана; ведь вы в уланах служили, дядя?.. А я этих знать не хочу. Они все отчаянные, говорят.
     И Лиза покраснела немного; но снова засмеялась своим звучным смехом.
     - Вот и Устюшка бежит; надо спросить ее, что видела, - сказала она.
     Анна Федоровна велела позвать Устюшку.
     - Нет того, чтоб посидеть за работой; какая надобность бегать на солдат
    смотреть, - сказала Анна Федоровна. - Ну что, где поместились офицеры?
     - У Еремкиных, сударыня. Два их, красавцы такие, один граф, сказывают.
     - А фамилия как?
     - Казаров ли, Турбинов ли - не запомнила, виновата-с.
     - Вот дура, ничего и рассказать не умеет. Хоть бы узнала, как фамилия.
     - Что ж, я сбегаю.
     - Да уж я знаю, что ты на это мастерица, - нет, пускай Данило сходит; скажите ему, братец, чтоб он сходил да спросил, не нужно ли чего-нибудь офицерам-то; всё учтивость надо сделать, что барыня, мол, спросить велела.
     Старики снова уселись в чайную, а Лиза пошла в девичью положить в ящик наколотый сахар. Устюша рассказывала там про гусаров.
     - Барышня, голубушка, вот красавчик этот граф-то, - говорила она, - просто херувимчик чернобровый. Вот бы вам такого женишка, так уж точно бы парочка была.
    
     Другие горничные одобрительно улыбнулись; старая няня, сидевшая у окна с чулком, вздохнула и прочитала даже, втягивая в себя дух, какую-то молитву.
     - Так вот как тебе понравились гусары, - сказала Лиза, - да ведь ты мастерица рассказывать. Принеси, пожалуйста, морсу, Устюша, - кисленьким гусаров поить.
     И Лиза, смеясь, с сахарницей вышла из комнаты. "А хотелось бы посмотреть, что это за гусар такой, - думала она, - брюнет или блондин? И он ведь рад бы был, я думаю, познакомиться с нами. А пройдет, так и не узнает, что я тут была и об нем думала. И сколько уж этаких прошло мимо меня. Никто меня не видит, кроме дяденьки да Устюши. Как бы я ни зачесалась, какие бы рукава ни надела, никто и не полюбуется, - подумала она, вздохнув, глядя на свою белую, полную руку. - Он должен быть высок ростом, большие глаза, верно маленькие черные усики. Нет, вот уж двадцать два года минуло, а никто в меня не влюбился, кроме Иван Ипатыча рябого; а четыре года тому назад я еще лучше была; и так, никому не на радость, прошла моя девичья молодость. Ах, я несчастная, несчастная деревенская барышня!"
     Голос матери, звавшей ее разливать чай, вызвал деревенскую барышню из этой минутной задумчивости. Она встряхнула головкой и вошла в чайную.
     Лучшие вещи всегда выходят нечаянно; а чем больше стараешься, тем выходит хуже.
     В деревня редко стараются давать воспитание и потому нечаянно большею частию дают прекрасное. Так и случилось, в особенности с Лизой. Анна Федоровна, по ограниченности ума и беззаботности нрава, не давала никакого воспитания Лизе: не учила ее ни музыке, ни столь полезному французскому языку, а нечаянно родила от покойного мужа здоровенькое, хорошенькое дитя - дочку, отдала ее кормилице и няньке, кормила ее, одевала в ситцевые платьица и козловые башмачки, посылала гулять и сбирать грибы и ягоды, учила ее грамоте и арифметике посредством нанятого семинариста и нечаянно чрез шестнадцать лет увидела в Лизе подругу и всегда веселую, добродушную и деятельную хозяйку в доме. У Анны Федоровны, по добродушию ее, всегда бывали воспитанницы или из крепостных, или из подкидышей.
     Лиза с десяти лет уже стала заниматься ими: учить, одевать, водить в церковь и останавливать, когда они уже слишком шалили. Потом явился дряхлый, добродушный дядя, за которым надо было ходить, как за ребенком. Потом дворовые и мужики, обращавшиеся к молодой барышне с просьбами и с недугами, которые она лечила бузиной, мятой и камфарным спиртом. Потом домашнее хозяйство, перешедшее нечаянно всё в ее руки. Потом неудовлетворенная потребность любви, находившая выражение в одной природе и религии. И из Лизы нечаянно вышла деятельная, добродушно-веселая, самостоятельная, чистая и глубоко религиозная женщина.
     Правда, были маленькие тщеславные страдания при виде соседок в модных шляпках, привезенных из К., стоящих рядом с ней в церкви; были досады до слез на старую, ворчливую мать за ее капризы; были и любовные мечты в самых нелепых и иногда грубых формах, - но полезная и сделавшаяся необходимостью деятельность разгоняла их, и в двадцать два года ни одного пятна, ни одного угрызения не запало в светлую, спокойную душу полной физической и моральной красоты развившейся девушки. Лиза была среднего роста, скорее полная, чем худая; глаза у ней были карие, небольшие, с легким темным оттенком на нижнем веке; длинная и русая коса.
     Походка у ней была широкая, с развальцем - уточкой, как говорится. Выражение лица ее, когда она была занята делом, и ничто особенно не волновало ее, так и говорило всем, кто вглядывался в него: хорошо и весело жить тому на свете, у кого есть кого любить и совесть чиста. Даже в минуты досады, смущения, тревоги или печали сквозь слезу, нахмуренную левую бровку, сжатые губки так и светилось, как на зло ее желанию, на ямках щек, на краях губ и в блестящих глазках, привыкших улыбаться и радоваться жизнью, - так и светилось неиспорченное умом, доброе, прямое сердце.
     X.
     Было еще жарко в воздухе, хотя солнце уже спускалось, когда эскадрон вступал в Морозовку. Впереди, по пыльной улице деревни, рысцой, оглядываясь и с мычаньем изредка останавливаясь, бежала отбившаяся от стада пестрая корова, никак не догадываясь, что надо было просто своротить в сторону. Крестьянские старики, бабы, дети и дворовые жадно смотрели на гусар, толпясь по обеим сторонам улицы.
     В густом облаке пыли на вороных, замундштученных, изредка пофыркивающих конях, топая, двигались гусары. С правой стороны эскадрона, распущенно сидя на красивых вороных лошадях, ехали два офицера. Один был командир, граф Турбин, другой - очень молодой человек, недавно произведенный из юнкеров, Полозов.
     Из лучшей избы вышел гусар в белом кителе и, сняв фуражку, подошел к офицерам.
     - Где квартира для нас отведена - спросил его граф.
     - Для вашего сиятельства? - отвечал квартирьер, вздрогнув всем телом. - Здесь, у старосты, избу очистил. Требовал на барском дворе, так говорят: нетути. Помещица такая злющая.
     - Ну, хорошо, - сказал граф, слезая и расправляя ноги у старостиной избы. - А что, коляска моя приехала?
     - Изволила прибыть, ваше сиятельство! - отвечал квартирьер, указывая фуражкой на кожаный кузов коляски, видневшийся в воротах, и бросаясь вперед в сени избы, набитой крестьянским семейством, собравшимся посмотреть на офицера. Одну старушку он даже столкнул с ног, бойко отворяя дверь в очищенную избу и сторонясь перед графом.
     Изба была довольно большая и просторная, но не совсем чистая. Немец-камердинер, одетый как барин, стоял в избе и, уставив железную кровать и постлав ее, разбирал белье из чемодана.
     - Фу, мерзость какая квартира! - сказал граф с досадой. - Дяденко! разве нельзя было лучше отвести у помещика где-нибудь?
     - Коли ваше сиятельство прикажете, я пойду выгоню кого на барский двор, - отвечал Дяденко, - да домишко-то некорыстный, не лучше избы показывает.
     - Теперь уж не надо. Ступай.
     И граф лег на постель, закинув за голову руки.
     - Иоган! - крикнул он на камердинера, - опять бугор по середине сделал! Как ты не умеешь постелить хорошенько.
     Иоган хотел поправить.
     - Нет, уж не надо теперь... А халат где? - продолжал он недовольным голосом.
     Слуга подал халат.
     Граф, прежде чем надевать его, посмотрел полу.
     - Так и есть: не вывел пятна. То есть можно ли хуже тебя служить! - прибавил он, вырывая у него из рук халат и надевая его. - Ты, скажи, это нарочно делаешь?...
     Чай готов?...
     - Я не мог успевать, - отвечал Иоган.
     - Дурак!
     После этого граф взял приготовленный французский роман и довольно долго молча читал его; а Иоган вышел в сени раздувать самовар. Видно было, что граф был в дурном расположении духа, - должно быть, под влиянием усталости, пыльного лица, узкого платья и голодного желудка.
     - Иоган! - крикнул он снова, - подай счет десяти рублей. Что ты купил в городе?
     Граф посмотрел поданный счет и сделал недовольные замечания насчет дороговизны покупок.
     - К чаю рому подай.
     - Рому не покупал, - сказал Иоган.
     - Отлично! сколько раз я тебе говорил, чтоб был ром!
     - Денег недоставало.
     - Отчего же Полозов не купил? Ты бы у его человека взял.
     - Корнет Полозов? не знаю. Они купили чаю и сахару.
     - Скотина!.. Ступай!.. Только ты один умеешь меня выводить из терпения...
     знаешь, что я всегда пью чай в походе с ромом.
     - Вот два письма из штаба к вам, - сказал камердинер.
     Граф лежа распечатал письма и начал читать. Вошел с веселым лицом корнет, отводивший эскадрон.
     - Ну что, Турбин? Тут, кажется, хорошо. А устал-таки я, признаюсь. Жарко было.
     - Очень хорошо! Поганая, вонючая изба, и рому нет по твоей милости: твой болван не купил и этот тоже. Ты бы хоть сказал.
     И он продолжал читать. Дочитав до конца письмо, он смял его и бросил на пол.
     - Отчего же ты не купил рому? - спрашивал в это время в сенях корнет шопотом у своего денщика. - Ведь у тебя деньги были?
     - Да что ж мы одни всё покупать будем! И так всё я расход держу; а ихний немец только трубку курит, да и всё.
     Второе письмо было, видно, не неприятно, потому что граф улыбаясь читал его.
     - От кого это? - спросил Полозов, возвратясь в комнату и устраивая себе ночлег на досках подле печки.
     - От Мины, - весело отвечал граф, подавая ему письмо. - Хочешь прочесть? Что это за прелесть женщина!.. Ну, право, лучше наших барышень... Посмотри, сколько тут чувства и ума, в этом письме!.. Одно нехорошо - денег просит.
     - Да, это нехорошо, - заметил корнет.
     - Я ей, правда, обещал; да тут поход, да и... впрочем, ежели прокомандую еще месяца три эскадроном, я ей пошлю. Не жалко, право: что за прелесть... а? - говорил он улыбаясь, следя глазами за выражением лица Полозова, который читал письмо.
     - Безграмотно ужасно, но мило, и кажется, что она точно тебя любит, - отвечал корнет.
     - Гм! Еще бы! Только эти женщины и любя истинно, когда уж любят.
     - А то письмо от кого? - спросил корнет, передавая то, которое он читал.
     - Так... это там есть господин один, дрянной очень, которому я должен по картам, и он уже третий раз напоминает... не могу я отдать теперь... глупое письмо! - отвечал граф, видимо огорченный этим воспоминанием.
     Довольно долго после этого разговора оба офицера молчали. Корнет, видимо находившийся под влиянием графа, молча пил чай, изредка поглядывая на красивую, отуманившуюся наружность Турбина, пристально глядевшего в окно, и не решался начать разговора.
     - А что, ведь может отлично выйти, - вдруг обернувшись к Полозову и весело тряхнув головой, сказал граф, - ежели у нас по линии будет в нынешнем году производство, да еще в дело попадем, я могу своих ротмистров гвардии перегнать.
     Разговор и за вторым стаканом чаю продолжался на эту тему, когда вошел старый Данило и передал приказание Анны Федоровны.
     - Да еще приказали спросить, не сынок ли изволите быть графа Федора Иваныча Турбина? - добавил от себя Данило, узнавший фамилию офицера и помнивший еще приезд покойного графа в город К. - Наша барыня, Анна Федоровна, очень с ними знакомы были.
     - Это мой отец был; да доложи барыне, что очень благодарен, ничего не нужно, только, мол, приказали просить, ежели бы можно, комнатку почище где-нибудь, в доме или где-нибудь.
     - Ну, зачем ты это? - сказал Полозов, когда Данило вышел. - Разве не всё равно?
     одна ночь здесь разве не всё равно; а они будут стесняться.
     - Вот еще! Кажется, довольно мы пошлялись по курным избам!.. Сейчас видно, что ты непрактический человек... Отчего же не воспользоваться, когда можно хоть на одну ночь поместиться как людям? А они, напротив, ужасно довольны будут.
     - Одно только противно: ежели эта барыня точно знала отца, - продолжал граф открывая улыбкой свои белые, блестящие зубы, - как-то всегда совестно за папашу покойного: всегда какая-нибудь история скандальная или долг какой-нибудь. От этого я терпеть не могу встречать этих отцовских знакомых. Впрочем, тогда век такой был, - добавил он уже серьезно.
     - А я тебе не рассказывал, - сказал Полозов, - я как-то встретил уланской бригады командира Ильина. Он тебя очень хотел видеть и без памяти любит твоего отца.
     - Он, кажется, ужасная дрянь, этот Ильин. А главное, что все эти господа, которые уверяют, что знали моего отца, чтобы подделаться ко мне, и как будто очень милые вещи, рассказывают про отца такие штуки, что слушать совестно. Оно правда, - я не увлекаюсь и беспристрастно смотрю на вещи, - он был слишком пылкий человек, иногда и не совсем хорошие штуки делал. Впрочем, всё дело времени. В наш век он, может быть, вышел бы и очень дельный человек, потому что способности-то у него были огромные, надо отдать справедливость.
     Через четверть часа вернулся слуга и передал просьбу помещицы пожаловать ночевать в доме.
     XI.
     Узнав, что гусарский офицер был сын графа Федора Турбина, Анна Федоровна захлопоталась.
     - А, батюшки мои! Голубчик он мой!.. Данило! Скорей беги, скажи: барыня к себе просит, - заговорила она, вскакивая и скорыми шагами направляясь в девичью. - Лизанька! Устюшка! приготовить надо твою комнату, Лиза. Ты перейди к дяде; а вы, братец... братец! вы в гостиной уж ночуйте. Одну ночь ничего.
     - Ничего, сестрица, я на полу лягу.
     - Красавчик, я чай, коли на отца похож. Хоть погляжу на него, на голубчика...
     Вот ты посмотри, Лиза! А отец красавец был... Куда несешь стол? оставь тут, - суетилась Анна Федоровна, - да две кровати принеси - одну у приказчика возьми, да на этажерке подсвечник хрустальный возьми, что мне братец в именины подарил, и калетовскую свечу поставь.
     Наконец, всё было готово. Лиза, несмотря на вмешательство матери, устроила по своему свою комнатку для двух офицеров. Она достала чистое, надушенное резедой постельное белье и приготовила постели; велела поставить графин воды и свечи подле, на столике; накурила бумажкой в девичьей и сама перебралась с своею постелькой в комнату дяди. Анна Федоровна успокоилась немного, уселась опять на свое место, взяла было даже в руки карты, но, не раскладывая их, оперлась на пухлый локоть и задумалась. "Времечко-то, времечко как летит! - топотом про себя твердила она. - Давно ли, кажется? Как теперь гляжу на него. Ах, шалун был! - И у нее слезы выступили на глаза. - Теперь Лизанька... но всё она не то, что я была в ее года-то... хороша девочка, но нет, не то..."
     - Лизанька, ты бы платьице муслин-де-леневое надела к вечеру.
     - Да разве вы их будете звать, мамаша? Лучше не надо, - отвечала Лиза, испытывая непреодолимое волнение при мысли видеть офицеров, - лучше не надо, мамаша!
     Действительно, она не столько желала их видеть, сколько боялась какого-то волнующего счастия, которое, какой казалось, ожидало ее.
     - Может быть, сами захотят познакомиться, Лизочка! - сказала Анна Федоровна, гладя ее по волосам и вместе с тем думая: "Нет, не те волоса, какие у меня были в ее годы... Нет, Лизочка, как бы я желала тебе..." И она точно чего-то очень желала для своей дочери, но женитьбы с графом она не могла предполагать, тех отношений, которые были с отцом его, она не могла желать, - но чего-то такого она Очень-очень желала для своей дочери. Ей хотелось, может быть, пожить еще раз в душе дочери той же жизнью, которою она жила с покойником.
     Старичок-кавалерист тоже был несколько взволнован приездом графа. Он вышел в свою комнату и заперся в ней. Через четверть часа он явился оттуда в венгерке и голубых панталонах и с смущенно-довольным выражением лица, с которым девушка в первый раз надевает бальное платье, пошел в назначенную для гостей комнату.
     - Посмотрю на нынешних гусаров, сестрица! Покойник граф, точно, истинный гусар был. Посмотрю, посмотрю.
     Офицеры пришли уже с заднего крыльца в назначенную для них комнату.
     - Ну, вот видишь ли, - сказал граф, как был, в пыльных сапогах ложась на приготовленную постель: - разве тут не лучше, чем в избе с тараканами!
     - Лучше-то лучше, да как-то обязываться хозяевам...
     - Вот вздор! Надо во всем быть практическим человеком. Они ужасно довольны, наверно... Человек! - крикнул он, - спроси чего-нибудь завесить это окошко, а то ночью дуть будет.
     В это время вошел старичок знакомиться с офицерами. Он, хотя и краснея
    несколько, разумеется, не преминул рассказать о том, что был товарищем покойного графа, что пользовался его расположением, и даже сказал, что он не раз был облагодетельствован покойником. Разумел ли он под благодениями покойного то, что тот так и не отдал ему занятых ста рублей, или то, что бросил его в сугроб, или что ругал его, - старичок не объяснил нисколько. Граф был весьма учтив с старичком-кавалеристом и благодарил за помещение.
     - Уж извините, что не роскошно, граф (он чуть было не сказал: ваше сиятельство,
     - так уж отвык от обращения с важными людьми), домик сестрицы маленький. А вот это сейчас завесим чем-нибудь, и будет хорошо, - прибавил старичок и под предлогом занавески, но главное, чтоб рассказать поскорее про офицеров, шаркая, вышел из комнаты.
     Хорошенькая Устюша с барыниной шалью пришла завесить окно. Кроме того, барыня приказала ей спросить, не угодно ли господам чаю.
     Хорошее помещение, повидимому, благоприятно подействовало на расположение духа графа: он, весело улыбаясь, пошутил с Устюшей, так что Устюша назвала его даже шалуном, расспросил ее, хороша ли их барышня, и на вопрос ее, не угодно ли чаю, отвечал, что чаю, пожалуй, пусть принесут, а главное, что свой ужин еще не готов, так нельзя ли теперь водки, закусить чего-нибудь и хересу, ежели есть.
     Дядюшка был в восторге от учтивости молодого графа и превозносил до небес молодое поколение офицеров, говоря, что нынешние люди не в пример авантажнее прежних.
     Анна Федоровна не соглашалась - лучше графа Федора Иваныча никто не был - и наконец уже серьезно рассердилась, сухо замечала только, что "для вас, братец, кто последний вас обласкал, тот и лучше. Известно, теперь, конечно, люди умнее стали, а что всё-таки граф Федор Иваныч так танцовал экосес и так любезен был, что тогда все, можно сказать, без ума от него; были; только он ни с кем, кроме меня, не занимался. Стало быть, и в старину были хорошие люди".
     В это время пришло известие о требовании водки, закуски и хереса.
     - Ну вот, как же вы, братец! Вы всегда не то сделаете. Надо было заказать ужинать, - заговорила Анна Федоровна. - Лиза! распорядись, дружок!
     Лиза побежала в кладовую за грибками и свежим сливочным маслом, повару заказали битки.
     - Только хересу у вас осталось, братец?
     - Нету, сестрица! у меня и не было.
     - Как же нету! А вы что-то пьете такое с чаем.
     - Это ром, Анна Федоровна.
     - Разве не всё равно? Вы дайте этого, всё равно - ром. Да уж не попросить ли их лучше сюда, братец? Вы всё знаете. Они, кажется, не обидятся?
     Кавалерист объявил, что он ручается за то, что граф по доброте своей не
    откажется, и что он приведет их непременно. Анна Федоровна пошла надеть для чего-то платье гро-гро и новый чепец, а Лиза так была занята, что и не успела снять розового холстинкового платья с широкими рукавами, которое было на ней.
     Притом она была ужасно взволнована: ей казалось, что ждет ее что-то
    поразительное, точно низкая, черная туча нависла над ее душой. Этот граф-гусар, красавец, казался ей каким-то совершенно новым для нее, непонятным, но прекрасным существом. Его нрав, его привычки, его речи - всё должно было быть такое необыкновенное, какого она никогда не встречала. Всё, что он думает и говорит, должно быть умно и правда; всё, что он делает, должно быть честно; вся его наружность должна быть прекрасна. Она не сомневалась в этом. Ежели бы он не только потребовал закуски и хересу, но ванну из шалфея с духами, она бы не удивилась, не обвиняла бы его и была бы твердо уверена, что это так нужно и должно.
     Граф тотчас же согласился, когда кавалерист выразил ему желание сестрицы, причесал волосы, надел шинель и взял сигарочницу.
     - Пойдем же, - сказал он Полозову.
     - Право, лучше не ходить, - отвечал корнет, - ils feront des frais pour nous recevoir.<<1>>
     - Вздор! это их осчастливит. Да я уж и навел справки: там дочка хорошенькая есть... Пойдем, - сказал граф по-французски.
     - Je vous en prie, messieurs!<<2>> - сказал кавалерист только для того, чтобы дать почувствовать, что и он знает по-французски и понял то, что сказали офицеры.
     XII.
     Лиза покраснела и, потупясь, будто бы занялась доливанием чайника, боясь взглянуть на офицеров, когда они вошли в комнату. Анна Федоровна, напротив, торопливо вскочила, поклонилась и, не отрывая глаз от лица графа, начала говорить ему, то находя необыкновенное сходство с отцом, то рекомендуя свою дочь, то предлагая чаю, варенья или пастилы деревенской. На корнета, по его скромному виду, никто не обращал внимания, чему он был очень рад, потому что, сколько возможно было прилично, всматривался и до подробностей разбирал красоту Лизы, которая, как видно, неожиданно поразила его. Дядя, слушая разговор сестры с графом, с готовой речью на устах выжидал случая порассказать свои кавалерийские воспоминания. Граф за чаем, закурив свою крепкую сигару, от которой с трудом сдерживала кашель Лиза, был очень разговорчив, любезен, сначала, в промежутки непрерывных речей Анны Федоровны, вставляя свои рассказы, а под конец один овладев разговором. Одно немного странно поражало его слушателей: в рассказах своих он часто говорил слова, которые, не считаясь предосудительными в его обществе, здесь были несколько смелы, причем Анна Федоровна пугалась немного, а Лиза до ушей краснела; но граф не замечал этого и был всё так же спокойно прост и любезен. Лиза молча наливала стаканы, не подавая в руки гостям, ставила их поближе к ним и, еще не оправясь от волнения, жадно вслушивалась в речи графа. Его незамысловатые рассказы, запинки в разговоре понемногу успокоивали ее. Она не слышала от него предполагаемых ею очень умных вещей, не видела той изящности во всем, которую она смутно ожидала найти в нем.
     Даже при третьем стакане чаю, после того, как робкие глаза ее встретились раз с его глазами и он не опустил их, а как-то слишком спокойно продолжал, чуть-чуть улыбаясь, глядеть на нее, она почувствовала себя даже несколько враждебно расположенной к нему и скоро нашла, что не только ничего не было в нем особенного, но он нисколько не отличался от всех тех, кого она видела, что не стоило бояться его, - только ногти чистые, длинные, а даже и красоты особенной нет в нем. Лиза вдруг, не без некоторой внутренней тоски расставшись с своей мечтой, успокоилась, и только взгляд молчаливого корнета, который она чувствовала устремленным на себя, беспокоил ее. "Может быть, это не он, а он!" думала она.
     XIII.
     После чаю старушка пригласила гостей в другую комнату и снова уселась на свое место.
     - Да вы отдохнуть не хотите ли, граф? - спрашивала она. - Так чем бы вас занять, дорогих гостей? - продолжала она после отрицательного ответа. - Вы играете в карты, граф? Вот бы вы, братец, заняли, партию бы составили во что-нибудь...
     - Да ведь вы сами играете в преферанс, - отвечал кавалерист, - так уж вместе давайте. Будете, граф? И вы будете?
     Офицеры изъявили согласие делать всё то, что угодно будет любезным хозяевам.
     Лиза принесла из своей комнаты свои старые карты, в которые она гадала о том, скоро ли пройдет флюс у Анны Федоровны, вернется ли нынче дядя из города, когда он уезжая, приедет ли сегодня соседка и т. д. Карты эти, хотя служили уже месяца два, были почище тех, в которые гадала Анна Федоровна.
     - Только вы не станете по маленькой играть, может быть? - спросил дядя. - Мы играем с Анной Федоровной по полкопейки... И то она нас всех обыгрывает.
     - Ах, по чем прикажете, я очень рад, - отвечал граф. - Ну, так по копейке ассигнациями! Уж для дорогих гостей идет: пускай они меня обыграют, старуху, - сказала Анна Федоровна, широко усаживаясь в своем кресле и расправляя свою мантилию.
     "А, может, и выиграю у них целковый", - подумала Анна Федоровна, получившая под старость маленькую страсть к картам.
     - Хотите, я вас выучу с табелькой играть, - сказал граф, - и с мизерами! Это очень весело.
     Всем очень понравилась новая петербургская манера. Дядя уверял даже, что он ее знал, и это то же, что в бостон было, но забыл только немного. Анна же Федоровна ничего не поняла и так долго не понимала, что нашлась вынужденной, улыбаясь и одобрительно кивая головой, утверждать, что теперь она поймет, и всё для нее ясно. Немало было смеху в середине игры, когда Анна Федоровна с тузом и королем бланк говорила мизер и оставалась с шестью. Она даже начинала теряться, робко улыбаться и торопливо уверять, что не совсем еще привыкла по-новому. Однако на нее записывали, и много, тем более, что граф по привычке играть большую коммерческую игру играл сдержанно, подводил очень хорошо и никак не понимал толчков под столом ногой корнета и грубых его ошибок в вистованьи.
     Лиза принесла еще пастилы, трех сортов варенья и сохранившиеся особенного моченья опортовые яблоки и остановилась за спиной матери, вглядываясь в игру и изредка поглядывая на офицеров и в особенности на белые с тонкими, розовыми, отделанными ногтями руки графа, которые так опытно, уверенно и красиво бросали карты и брали взятки.
     Опять Анна Федоровна, с некоторым азартом перебивая у других, докупившись до семи, обремизилась без трех и, по требованию братца уродливо изобразив какую-то цифру, совершенно растерялась и заторопилась.
     - Ничего, мамаша: еще отыграетесь!.. - улыбаясь, сказала Лиза, желая вывести мать из смешного положения. - Вы дяденьку обремизите раз, тогда он попадется.
     - Хоть бы ты мне помогла, Лизочка! - сказала Анна Федоровна, испуганно глядя на дочь. - Я не знаю, как это...


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ]

/ Полные произведения / Толстой Л.Н. / Два гусара


Смотрите также по произведению "Два гусара":


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis