Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Эртель А.И. / Записки Степняка

Записки Степняка [8/37]

  Скачать полное произведение

    -- Свой у меня, -- немного разочарованным тоном ответил Андрей Захарыч.
     -- Это иное дело!.. Известно, ежели деньги на выручку, продал его по три-то рублика... А уж коли не к спеху... -- это ничего... Можно и жеребчиком потравить, можно... Все, глядишь, выручит к осени-то... Рублика два выручит, поди, за четверть-то? -- бесхитростно спросил Сигней, и сам же ответил: -- Как, поди, не выручить...
     -- Неужель три рубля овес-то? -- совсем уже разочарованно спросил Чухвостиков, с явным признаком душевной истомы в голосе.
     -- Три рублика, три... Об этом что говорить... Десять с полтинкой, значит, будет, ежели по-старому, -- на сигнации... Да-а, дорого-онек!.. -- Сигней участливо чмокнул губами и, обтерев ложку, отложил ее в сторону.
     Появилось другое блюдо -- вареная рыба.
     Чухвостиков положительно затуманился. Я и забыл сказать, что он был-таки скупенек. Теперь его, по всей вероятности, мучила невозможность продать по хорошей цене те десять-пятнадцать четвертей овса, которые нужно было удержать для жеребца. Впрочем, мужичок Сигней не долго держал его в таком состоянии; задумчиво и печально съев две-три рыбки, он вдруг поднял голову и, с сожалением взглянув на Андрея Захарыча, благодушно произнес:
     -- Аль уж выручить тебя, барин?.. Уж одно к одному... Господа-то вы хорошие!.. Теперь Миколая Василича вызволил, уж и тебя... Нам бог пошлет... Найпаче {114} по душе старайся... а уж там... (Сигней не договорил, что "там", но с молодецкой пренебрежительностью махнул рукой) куплю я у тебя жеребчика-то, куплю... Хорош барин-то!.. Видно, уж надо ослобонить... Завтра прибегу, посмотрю... Не горюй... Я уж вызволю, не таковский человек... Мы еще, слава богу, покамест бог грехам терпит -- в силе...
     Андрей Захарыч сразу просветлел и как-то изумительно обрадовался. Я даже удивился этой сильной радости. Верно, ему уж до жадности захотелось тех трех рублей за четверть овса, которые, по словам Сигнея, охотно платят на базаре.
     -- Бач-к-а! -- послышался с хутора грубоватый, немного охрипший голос.
     -- Митроха-а! -- откликнулся Сигней.
     -- Где ты?
     -- Подь сюда-а!
     -- Ты уж, Миколай Василич, дозволь малому ушицы-то похлебать, -- обратился ко мне Сигней, -- тоже сын ведь... Грубоват хошь парень-то, а все сын...
     Я, конечно, дозволил "грубоватому парню" похлебать ушицы.
     Митроха имел большое сходство с отцом, но сходство это ограничивалось только одной наружностью: он был такой же низенький, такой же коренастый и щекастый, у него были такие же маленькие, прищуренные глаза и насмешливые губы... Но отцовского духа, -- духа лицемерия и лжи, не было заметно в его красивых чертах. Глаза его глядели не умильно и ласково, а вдумчиво и строго, на губах играла не подобострастная улыбка, перемежаемая лукавой насмешливостью, а одна только жесткая ирония. И речь его, в противоположность речи отцовской, не изобиловала мягкими тонами. Она была груба, безыскусственна и -- что мне показалось тоже странным -- даже дерзка, когда обращалась к отцу или ко мне с Андреем Захарычем.
     Никому не поклонившись, он сел за уху.
     -- Купил палицу-то? -- спросил его отец.
     -- А то как же! За ней ездил -- стало быть, купил, -- нехотя ответил Митроха.
     -- Стальные есть? -- осведомился я.
     -- Всякие есть. По деньгам... {115}
     -- Что, говорят, в Лущеватке дьячок погорел? -- полюбопытствовал Андрей Захарыч.
     -- А я почем знаю? Може и погорел...
     Сигней сокрушительно развел руками и сладко произнес, как бы извиняясь перед нами:
     -- Грубоват он у меня, грубоват, господа поштенные...
     -- Не стать лебезить по-твоему,-- буркнул Митроха.
     Сигней только покачал головою и немного погодя ушел. Чухвостиков прозяб и тоже пошел в дом. Я остался докурить папироску.
     -- Эка отец-то у тебя добряк какой? -- сказал я Митрофану.
     -- Добёр! -- иронически ответил он, -- привык в бурмистрах-то лебезить...
     -- Нешто он был бурмистром?
     -- Как же! Когда еще барские были, он пять лет ходил в бурмистрах... Так и пропадал в барских хоромах... Добёр!.. Теперь вот ему лафа-то отошла -- барин сдал именье-то!.. А то, бывало, бесперечь к нему шатается -- чаи распивать...
     -- А ты, должно, не любишь отца-то? -- засмеялся я.
     -- Любить-то его не за что, -- угрюмо ответил Митроха, -- из-за него и так на миру проходу нет... Уж он всем намозолил глаза-то... Это еще, спасибо, у нас народ-то в достатке, в двориках... А то бы он покуражился!.. И то, никак, по окрестным селам должников завел... И диви бы чужие... Вот свата Гришку как околпачил!
     -- В земле? -- спросил я.
     -- Вот в твоей-то. Ты ему сдал по тринадцати целковых, и чтоб десять рублей об троице... Чего еще! по нонешнему времени какая это цена... Так нет, батя-то мой и тут его принагнул... Задатку тебе Григорий четыре целковых отдал, так это уж от бати пойдет... А свату ничего!
     Я просто руками развел.
     -- Да как же он все говорил -- "вызволил, вызволил"?..
     -- Вызволит, как же, дожидайся!.. Таковский -- чтоб вызволил...
     -- Ну, тебе, стало быть, не по нраву, что отец-то твой все норовит денег побольше зашибить? -- спросил я Митроху. {116}
     -- А что мне в ней, в деньге-то!.. Кабыть нас много -- я да он... По мне, абы с миром жить в ладу... А обижать-то так тоже не приходится... Я уж к ему приставал -- отдели, мол... Не отделяет!.. Я, говорит, для тебя... А мне все равно как наплевать!.. Мужик -- ну, мужицкое дело и сполняй... Знай свою соху!.. А он ведь норовит все как-никак к купецкому делу пристать... батя-то!.. Лошади, теперь -- барышевать ими вздумал... Страмотьё!
     Митрофан сердито замолчал.
     -- А тоже еще в уху встревать! -- вдруг необыкновенно сварливым голосом проговорил все время упорно молчавший Михайло, -- кабыть без него не знают, как ее сварить-то... Учитель нашелся! -- он с негодованием плюнул и принялся собирать посуду.
     Я пошел к дому. До меня все еще доносились возгласы Михайлы: "Старый черт, тоже два стакана водки... Ишь, невидаль, какая!.. "ЛомСта его одолела... Барин какой выискался..."
     При входе моем в комнаты я застал Андрея Захарыча опять за чаем.
     -- Эка мужичок-то важный-с! -- встретил он меня.
     -- Кто?
     -- Сигней-то, мужичок-с!.. Почтительный да и доброжелательный-с... А ведь этого у них страсть как мало-с, чтобы почтения-то-с... Наипаче все грубостью промышляют-с...
     -- Да, почтительный и доброжелательный,-- задумчиво произнес я, вспоминая иронический ответ Митрохи -- "до-бё-р!"...
     У крыльца послышался грузный лошадиный топот и грохот экипажа, а немного погодя в комнату ввалился Семен Андреич Гундриков, управляющий господ Дурманиных, тот самый политикан и гордец, который пользовался особенным нерасположением Андрея Захарыча.
     -- А я к вам ночевать ведь, -- проговорил Гундриков, устремляясь ко мне с объятиями.
     -- Очень рад, -- сказал я, искоса поглядывая на Андрея Захарыча, который, вдруг напустив на себя какую-то величественную важность, с немым достоинством ожидал приветственного обращения от вновь прибывшего гостя.
     -- А, здравствуйте, господин Чухвостиков! -- свысока проронил Семен Андреич. {117}
     -- Мое почтение-с! -- многозначительно отчеканил Андрей Захарыч, неистово вращая глазами, и затем язвительно добавил: -- А у вас овцы колеют-с, Семен Андреич!..
     -- Вот как! -- пренебрежительно протянул Гундриков, и, обратившись ко мне, затараторил: -- А вы слышали новость? Гамбетта, представьте себе, сделал чрезвычайно обстоятельный запрос в палате депутатов, касательно того, что...
     Но здесь мы остановимся, потому что господину Гундрикову я намерен со временем посвятить особый очерк. {118}
     VI. ВИЗГУНОВСКАЯ ЭКОНОМИЯ
     Бушуют ли зимние свирепые вьюги, гремят ли молодые весенние грозы, зноем ли пышет летнее солнце, -- люблю я тебя, родная природа...
     Люблю -- необозримую степную гладь, занесенную сугробами, мутное, низкое небо и тоскливое завывание метели, когда она буйно мечется и плещет холодными волнами в плотные стенки кибитки... Жалобно и прерывисто звенит колокольчик, пристяжные тревожно всхрапывают и жмутся к оглоблям, а ямщик лениво помахивает кнутом и чуть слышно мурлычет:
     Не белы-то снежки
     ВС поле забелелися...
     Тепло в уютной кибитке. Клонит ко сну. Тихой вереницею плывут кроткие думы... Ласково реют милые образы... А вьюга гудит и гудит.
     Люблю -- весенний лепет тенистой рощи, заботливый гам грачей, мечтательные переливы иволги и серебристые трели соловья... поля и степи, одетые цветами, крик коростеля в лугах и звонкую песню жаворонка в высоком, синем небе... Люблю -- теплые, долгие зори, кротко и тихо мерцающие в ночном небе, громкие песни, стоном стоящие над ближним селом и заунывным отзвуком замирающие вдали... И мечты и грезы...
     И жаркое лето люблю я. Люблю, когда под знойным июльским ветерком сонливо шевелится и лепечет ржаное поле, сладострастно млеющее в раскаленном воздухе, а золотистые волны бегут и струятся по нем горячими бликами... Когда назойливо стрекочат кузнечики, редко {119} и лениво перекликаются перепела, слышится тяжкий лязг косы и в туманной дали дрожит марево...
     Но когда наступит пора увядания, когда в похолодневшем небе загорится осеннее солнце, поблекнут поля и в лесах замелькает желтый лист, когда пышно зардеет рябина и с дальнего севера потянутся журавли, -- тогда печальное, но вместе с тем и величавое великолепие степной природы заставляет забывать меня и дикий разгул метели "вС чистом поле", и торжественное ликование весны, и знойную пору лета...
     Ясно и сухо. Сентябрьское солнце ярко пронизывает прозрачный и жидкий воздух. Оно уже не жжет это солнце, как жгло еще в августе, не разливает утомительного зноя, а только блестит и сверкает холодным, ослепительным сверканием. Небо, бледно-голубое и высокое, -- безоблачно. Над полями ползет и волнуется паутина -- признак установившейся погоды. Иногда, в полдень, где-нибудь на полускате, эта паутина кажется кисеей, сотканной из матового серебра; вечером, при солнечном закате, она походит на легкий мягко-золотистый туман. Сухой и неподвижный воздух полон какою-то крепкой прохладой и тем особенным, едва уловимым запахом увядания, который свойствен умирающей природе. При малейшем дуновении ветерка запах этот усиливается; тогда вам кажется, что в прохладном воздухе, вместе с тихим и ласковым веянием ветра, проносятся какие-то изумительно тонкие наркотические струйки.
     Боже, как хорош этот осенний воздух!.. Правда, вместе с ним ваша грудь не вдыхает опьяняющего благоухания весенних полей и лесов; она не упивается "сытным" запахом поспевающей ржи -- подобным запаху спирта -- и медовым ароматом цветущей гречихи, которыми насыщен воздух раннего лета, но зато -- ни летнего зноя, стесняющего дыхание, ни проникающей весенней сырости вы не ощутите в нем. Едва заметный ветерок погожей осени, -- ветерок, проносящийся по умирающим садам и лесам, по сухим, щетинистым жнивам и поблекшим степям, -- вносит в вашу грудь одну только здоровую и крепкую свежесть, от которой вам становится легко и свободно, как птице...
     То же чувство свободы (хотя и с примесью какой-то тихо щемящей тоски) еще сильнее и неотразимее обни-{120}мет вас, когда с какого-нибудь одинокого кургана пред вашими глазами во всем своем унылом и строгом величии развернется степная даль.
     Пустынные жнивА, потопленные в золотистых лучах низкого солнца, бесконечными равнинами уходят во все стороны горизонта... Редко однообразный вид этих равнин перемежится яркой полосою веселых озимей, -- пестрым стадом, лениво разбредшимся по вольным кормам, -- покривившимся стогом, сиротливо торчащим где-нибудь на краю окладины, или одиноким бакчевным куренем, в котором хозяин, юркий мещанин с подстриженной рыжей бородкой, жесткой как проволока, и в длиннополом "демикотоновом" сюртуке, поджидает покупателей на редьку и свеклу...
     Все тихо и беззвучно. Не прощебечет малиновка, не зальется страстным треньканьем перепел, не рассыплется жаворонок серебристыми трелями... Редко-редко дикий и пронзительный клехт жадного коршуна, неподвижно реющего в небе, нарушит эту тишину, или неведомо откуда донесутся до вас мерные и торжественные звуки, подобные звукам трубы. То в страшной, почти недоступной глазу высоте протянули журавли... Но звуки слабеют мало-помалу... замирают... и опять все тихо... Иногда по гладкой, точно отполированной дороге проскрипит, пробираясь к ближнему базару, воз с рожью или просом, печально протянется мужицкая песня, оборвется сердитым "ну, ты, кляча!", и снова тихо... Сверкает небо. Золотится жниво. Блестит дорога.
     Над деревнями стоит стон от мерных и частых ударов цепа. В барских ригах гудят молотилки и гремят веялки. Стаи голубей шумно "гуртуют" и хлопотливо перелетают по гумнам. Визгливые воробьи то и дело переносятся с обобранных конопляников к полуразрушенному плетню, на котором торжественно возносятся к небу мужицкие посконные штаны с заплатами на коленях и праздничная бабья рубаха, -- а с плетня опять на конопляники. Крикливые скворцы темными тучами реют над камышом, производя шум, подобный шуму ветра. Оживленный говор, смех и ругань стоят в воздухе. В садах пышно дозревает рябина и нежная липа тихо роняет свои мягкие листья, устилая ими когда-то тенистые аллеи. {121} Солнце косыми лучами своими ярко и свободно пронизывает теперь эти аллеи и болезненно-желтыми пятнами переливается по облетевшей листве...
     В такую погожую пору не сидится на хуторе, и я очень обрадовался, когда один из моих столичных знакомых попросил меня съездить в какой-нибудь из конских заводов, которыми так богата наша прибитюкская сторона, и купить для него хорошую "городскую" лошадь.
     У меня домолачивали рожь. Мой неизменный возница, Михайло, в красной "французской" рубахе (как и подобает кучеру, привилегированному человеку в хозяйстве), с длинными вилами в руках, оправлял на омете солому, которую бабы втаскивали туда на носилках. Это занятие ему, видимо, нравилось. Да и немудрено: его красная рубаха часто исчезала в ворохе соломы, и тогда оттуда вырывался пронзительный бабий визг, слышалась крупная ругань и звенел здоровый, оглушительный смех, прерываемый веселыми возгласами: "Садани его носилкой-то, черта!.. Ошарашь его по спине-то!", после чего бабы сходили с омета, весело пересмеиваясь и оправляя сбитые на сторону платки, а Михайло, как ни в чем не бывало, усердно принимался за работу.
     На мой зов он отозвался сердито и неохотно.
     -- Слезай-ка, слезай! -- повторил я, -- будет с бабами-то возиться!
     Он медлительно слез с омета и, лениво переваливаясь с ноги на ногу, подошел ко мне, на ходу отирая рукавом обильно струившийся с лица пот. В его непокрытой, лохматой голове настряла солома, локоть рубашки был прорван, около уха виднелась свежая царапина; но, несмотря на такие несомненные признаки утомительной работы, лицо его добродушно ухмылялось.
     -- Чего вам? -- спросил он.
     -- Подмажь-ка тележку да запрягай: в Визгуновку поедем.
     Визгуновка -- имение коннозаводчика Чечоткина.
     Добродушное выражение сразу сбежало с лица Михайлы.
     -- В Визгуновку? -- чрезвычайно серьезно протянул {122} он, делая недоумевающую физиономию и рассеянно опуская руку, которой только что размазал грязь на щеке.
     -- В Визгуновку.
     -- Это за Битюк, альник?
     -- Туда.
     Михайло запустил руку в затылок и, после непродолжительного раздумья, с унылостью произнес:
     -- Ведь, почитай, сорок верст до Визгуновки-то!
     -- Пожалуй что и сорок, -- хладнокровно ответил я. Он сокрушительно вздохнул и, взглянув на меня исподлобья, медлительно отошел к вороху мякины, около которого долго и пристально искал чего-то, сурово сдвинувши брови; наконец нашел какой-то темный предмет, сердито тряхнул им, отчего в воздухе появилось целое облако пыли, озабоченно повертел его в руках и, вероятно уверившись, что это точно шапка, глубоко надвинул ее на голову, не забывая в то же время обругать баб, носивших мякину, за то, что будто бы они спрятали шапку. После этого он направился к сараю, где стояла тележка. Но пробыл он там недолго. Не успел я перекинуть несколько слов с Семеном (моим старостою и ключником, и всем, что хотите), как Михайло, на этот раз уже причесанный (хотя все еще не умытый) и одетый в свой парадный дубленый полушубок, опять стоял около меня.
     -- Ехать некуда, Миколай Василич, -- степенно и решительно доложил он мне.
     -- Как некуда, что ты городишь? -- удивился я.
     -- Некуда-с... Дрожина одна не надежна.
     Я было хотел рассердиться, но вовремя догадался в чем дело.
     -- Ничего, доедем.
     -- По мне как угодно... Воля ваша... Ну только дрожина вряд ли выдержит... Тоже дорога не близкая. Да и колесо заднее... -- Михайло замялся.
     -- Ну, что же колесо? -- нетерпеливо спросил я.
     -- Тоже, как будто... Спицы словно маленечко хрустят... Потронешь ее, колесо-то, ну, они и хрустят... -- Он сделал рукою так, как будто потрогал колесо.
     Я только было разинул рот, чтоб ответить, как Михайло, вероятно боясь моего возражения, поспешно добавил: {123}
     -- И опять -- Орлик!.. Как на ём поедешь?.. Никак на ём ехать нельзя -- того и гляди раскуется... Дорога-то -- камень!
     -- Приведи его сюда.
     Михайло удивленно вскинул на меня глазами, и, сообразив, что медлить уже не приходится, частой, деловой походкой затрусил к конюшне.
     Явился Орлик. Смотрел, смотрел я ему на подковы -- ну точно сейчас из кузни...
     -- Где же ты нашел тут слабую подкову?
     -- А вот погодите... я -- враз! -- засуетился и зачастил Михайло: -- эй, Наум! а Наум! -- закричал он, -- подержи-кось поди жеребца!
     Наум, длинный и неуклюжий парень, поспешно бросил вилы, которыми подавал снопы, робко приблизился к Орлику и крепко вцепился обеими руками под самые уздцы, отчего смирный Орлик сердито взмахнул головой и попятился задом. Михайло торопливо скинул полушубок и, бросив его на землю, с озабоченным лицом подошел к Орлику, который все пятился и храпел. Наум, красный как рак, все крепче и крепче тянул его за повода.
     -- Эх ты, ворона, -- презрительно кричал Михайло сконфуженному Науму, -- прямая ворона!... ишь, ручища-то растопырил... Чего заробел-то!.. У, сиволап, черт... Отпусти поводья-то... Что, у тебя руки-то отсохли, что ли!.. Эка, не справится...
     Наконец, после долгой возни и ожесточенной ругани, Орлик успокоился. Михайло ухарски сдвинул набекрень шапку, и, отчаянно махнув рукою, как бы желая сказать: "Э, была не была! Двух смертей не бывать, одной не миновать", приступил к ноге Орлика. Орлик, разумеется, преспокойно дал поднять ее. Вообще он был чрезвычайно смирен, и если вызвал такие воинственные подходы со стороны Михайлы, то только благодаря бабам, глазевшим на всю эту сцену и простодушно удивлявшимся Михайлиной храбрости и отваге.
     -- Ну, где же тут слабая подкова? -- спросил я.
     Михайло, не преминув еще несколько раз обругать несчастного Наума, положил копыто лошади к себе на колено, долго и глубокомысленно ковырял это копыто и, наконец, озабоченно произнес, указывая мне на подкову: {124}
     -- Извольте поглядеть -- вот, ишь, как стонилась!.. Чуть что -- перешибется, и сейчас в раковину... Вот извольте поглядеть!.. Тоже лошадь окалечить недолго... Как еще недолго-то! -- враз... А опосля-то и жалко ее... Теперь ежели ехать куда, -- как на ей поедешь?.. Одно слово -- искалечить! -- и он, тяжело отдуваясь, опустил ногу.
     Но -- увы! -- все его хитроумные подходы пропали даром. В тот же день мы выехали в Визгуновку, и ни дрожина, ни колесо, ни подкова не изменили нам во всю дорогу. Михайло злился. Всю дорогу он что-то ворчал и шептал, всю дорогу мрачно посматривал по сторонам и сердито дергал вожжой шаловливую пристяжную. Со мной он не сказал ни одного слова и, уж подъезжая к визгуновской усадьбе, красиво белевшей на гористом берегу узкой и чистой речки, угрюмо проронил:
     -- На барский двор держать-то?
     Впрочем, это тревожное состояние духа не помешало ему с надлежащим шиком подкатить к конторе, безобразный фронтон которой указал нам какой-то кривой и лысенький человек, сидевший на мосту с удочкой.
     У крыльца конторы нас встретил чрезвычайно расторопный старичок, низенький и сгорбленный, с густой серой щетиной на бороде и отвислых щеках, с клочками седых волос, аккуратно зачесанными на виски, и с огромною связкою ключей в руках. Он посмотрел на меня из-под руки, проворно снял высокий плисовый картуз, похожий больше на подушку, чем на картуз, и с достоинством поклонился.
     -- Дома управляющий? -- спросил я, не вылезая из тележки.
     -- Управителя у нас нету-с, -- старчески шепелявя, ответил старичок, подходя к тележке, -- вам для какой надобности?.. Может, приказчик требуется? приказчик есть... А чтоб управителя -- нет, нету-с.
     -- Ну, приказчик, -- это все равно: мне нужно лошадь купить.
     -- Тэ-эк-с... -- старичок сожалительно чмокнул губами. -- Есть у нас приказчик, есть... Ерофей Васильев... Только теперь он в отъезде-с...
     -- Ах, какая досада! Как же быть-то? {125}
     -- А вы вот что-с! -- заторопился старичок, суетливо запахивая свой длинный сюртук, по всей вероятности перешедший на его утлое тело с дебелого барского плеча, -- вы прикажите лошадок-то на красный двор двинуть-с, там и кормочку им выдадут, а сами-то в контору пожалуйте-с...
     -- Да когда приедет-то он?
     -- Это вы насчет Ерофея Васильева изволите спрашивать? -- осведомился старичок, почтительно покашливая и опять впадая в сожалительный тон, -- а не могу знать... не могу-с... Да мы вот что-с, -- снова оживился он, -- кучерку-то прикажите убрать лошадок-то, а сами-то извольте на гумно прогуляться... Я, пожалуй, и провожу вас до гумна-то, тут неподалеку оно, за садом... Там мы и спросим-с... Там сын приказчиков-то, Пармен... ну, мы у него и спросим...
     Я согласился. Старичок торопливо забежал за угол конторы и, неистово махая картузом, закричал:
     -- Эй, Орех... Орех!.. Беги проворней... беги сюда, Орех!.. Э, какой ты, погляжу я на тебя...
     На этот зов явился человек, действительно имеющий некоторое сходство с орехом.
     -- Проводи-ка ты, Орех, ихнего кучера на красный двор, -- внушительно и строго приказал ему старичок, -- пусть он лошадей-то под лопас 1 постановит, а декипажец хоть в жеребятник задвиньте... Он теперь пустой, жеребятник-то, вы в него и задвиньте. Да Евтею Синегачему скажи, чтоб овса дал... Да чтоб он, Синегачий-то, пусть не мудрил бы, скажи... Скажи, Пантей, мол, Антипыч, приказал... Слышишь?.. Ну, пожалуйте, сударь! -- обратился он ко мне, и только что я успел вылезть из тележки, а молчаливый Орех -- усесться на мое место, как неугомонный старик уже опять кричал:
     -- Анфиса, Анфиса... Пошли оттуда Симку-то!.. Посылай ее, шельму, проворнее... В конторе никого нету... Скажи ей, бестии, Пантей, мол, Аптипыч приказал...
     -- Пожалуйте, сударь, сюда!.. осторожнее, ишь ступеньки-то у нас... -- И он предупредительно поддержал меня под локоть, когда я поднимался на высокое крыльцо конторы, -- пожалуйте направо-с! -- И, проводив {126} меня до двери, он опять выскочил на крыльцо и снова закричал сердитым, хриповатым баском:
     -- Эй, Кузька!.. не ты, Дудочкин, а Жучок Кузька... Кузька Жучок! куда пошел-то, оглох, что ли... Скажи Артему-караульщику, чтоб он за водой сходил... Слышишь?.. На самовар мол... Скажи ему, пускай к ключу сходит... а? слышишь, что ль? Пантей Антипыч, мол, приказал... Да пусть проворнее бежит-то!.. Да Симку там пошли из людской... Гони ее оттуда в шею, бестию!.. А?.. Гони ее!.. Эка непутевая баба!..
     -- Что вы так беспокоитесь? -- спросил я Пантея Антипыча, когда он, отирая с лысины пот и тяжело отдуваясь, вошел в контору.
     -- Помилуйте-с, какое беспокойство!.. Что же это такое будет, ежели покупателя не привечать-с... Да вот с народом-то беда-с! -- И он опять хлопотливо побежал на крыльцо, с которого долго еще доносилось до меня его старческое брюзжание, имевшее своим предметом все ту же "бестию Симку".
     Наконец явилась и Симка, толстая и неповоротливая баба, с нахмуренными бровями и сердитым взором. Принес хроменький Артем-караульщик и воду из ключа, а через полчаса самовар уже кипел на столе и Пантей Антипыч наливал мне чай, цветом подобный черному пиву, а вкусом... Ну, бог его там знает, чему он был подобен вкусом. Старичок, помимо своей уважительности, оказался до крайности словоохотливым.
     -- Барин-то ваш не живет в имении? -- спросил я.
     -- Никак нет-с. Наезжать изволит, а чтоб жить -- нет, не живет-с... Ну, да сами изволите знать-с, что им за неволя-с!..
     -- Где же он живет?
     -- А вот изволите видеть -- Ниция какая-то есть, ну, так в этой самой Ниции они и изволят иметь пребывание... Уж не могу вам доложить, город ли эта Ниция, или иное что...
     -- Неужели лучше ему там? -- заметил я, -- имение у него богатое, кажется...
     -- О господи ты, боже мой! -- воскликнул старик, -- богатейшая экономия-с... Ну, да-сами изволите посудить: заграница какая-нибудь там или наша глушь... Ведь тут медвежий угол, можно сказать-с!.. Ни соседства благород-{127}ного, ни чтоб развлечений каких... Как же можно-с!.. -- Пантей Антипыч замолчал, кропотливо отгрызая сахар.
     -- Как положение вышло-с, так они и изволили отбыть, -- продолжал он, допив блюдечко и аппетитно почмокивая губами, -- прежде, конечно, не то-с!.. прежде и в деревне, можно сказать, та же заграница была-с... Ну, а теперь... Что делать-с!.. Теперь, ежели по-настоящему судить-с, так им и занятиев здесь нету...
     -- Как нет занятий?
     -- Да так-с... Хозяйство ежели -- они в этом не могут... Службу проходить, вот как иные господа по земству, -- тоже по их чину не приходится: они ведь тайный советник, все равно теперь как полный генерал-с! -- Пантей Антипыч горделиво вздернул голову и с чувством собственного достоинства посмотрел на меня -- знай-де наших!
     -- Вы крепостный были? -- спросил я у него.
     -- Так точно-с. Как же-с! в старину дворецким состоял-с, -- горько усмехнулся старик, -- а теперь вот на старости лет пришлось ключи таскать, у кучера в подначале быть-с... Ведь Ерофей-то Васильев кучером езжал, -- конфиденциальным . полушепотом сообщил он мне, -- гужеед, можно сказать, а вот подите-с!
     Пантей Аптипыч сокрушительно вздохнул, нервно поправил свои виски и затем язвительно произнес:
     -- Вы вот извольте, сударь, поглядеть на него... Как был гужеедом-с, так и остался... Обнаковенно -- наше дело постороннее-с, но ежели по-божески рассудить -- совсем пустой человек-с!
     -- Чем же он пустой? -- поинтересовался я.
     -- Да как вам доложить, -- ну, и винцом зашибает, и... Да не так-с, не так-с!.. служить у господ надобно не так-с, -- вдруг загорячился Пантей Антипыч, -- он здесь приказчиком числится, а в Тамлыке у него трактир-с! Да еще дом купил на прошлой неделе... Разве это слуга?.. Сами посудите-с!.. Нешто так можно господам служить?.. Помилуйте-с!.. Нет, ежели служить-с, так служи: издыхай тут при месте... А то трактиры-с!..
     Пантей Антипыч с негодованием выплеснул из стакана остаток чая и, после непродолжительного молчания, уже печально и тихо добавил: {128}
     -- Нет-с, нету по нонешному времени настоящего усердия к господам... Всякий вот норовит все себе да себе, а господа хошь по миру пойди, ему дела мало!.. Хошь по миру пойди!
     Он грустно развел руками и опять поправил височки.
     -- Что же барин-то смотрит? -- спросил я, снова направляя разговор на приказчика.
     -- Помилуйте-с, где же им!.. доносить ежели -- ну, не всякий согласится... А самим и невозможно-с, чтоб досмотреть... Ну, и у барыни он в милости, Ерофей-то Васильев, это правду надо сказать, что в милости... В старину-то он с ними все кучером езжал-с, с генеральшею-то, вот они к нему и привержены-с...
     Опорожнив самоварчик, мы отправились на гумно.
     Богатая усадьба тянулась своими конюшнями, сараями и службами по крутому берегу реки; в конце усадьбы мрачно высился старый двухэтажный дом, с которого местами уж начинала обваливаться штукатурка; за домом раскинулся сад и, наконец, за садом, отделяясь от него маленькой ложбинкой, виднелось гумно, со всех сторон обнесенное плетнем. Огромная рига, длиннейшие амбары, бесчисленные скирды хлеба и ометы старой и новой соломы, -- все доказывало, что "Визгуновская экономия" точно была экономия не бедная. За гумном опять протекала речка, а за речкою, на низком берегу, бледно-зеленою полосою тянулись крестьянские огороды и бурело своими растрепанными крышами село. Это и была Визгуновка. За избами села, стрункою протянувшимися вдоль реки, низкая почва опять повышалась, превращаясь в отлогие и круглые холмы. На одном из этих невысоких холмов приветливо белелась каменная пятиглавая церковь. Из усадьбы села не было видно, но от гумна виднелось далеко за село: сверкающими изгибами утекала вдаль речка; веселым изумрудом отливали окаймлявшие ее озими; за ними темнел лес, а за лесом на горке, точно стадо лебедей, красиво гнездилась чья-то барская усадьба.
     Когда мы спускались в ложбинку, отделявшую гумно от сада, до нас донесся однообразно-протяжный и тихий говор. Мы подошли ближе. Задом к нам, за реденьким, оголевшим ивняком, сидел на корточках мужик и, медлительно размахивая рукою, в которой болталась трубка, {129} что-то рассказывал. Около него, покуривая трубочки, беспечно лежали, растянувшись на животах, слушатели. Их было человек пять. Они слушали с таким вниманием, что и не заметили нас. Пантей Антипыч, сгорбившись, как кошка, готовая броситься на добычу, приложил палец одной руки к губам, а другою указывал мне на мужиков, точно приглашая полюбоваться вопиющим безобразием. "Каков народец!" -- как бы шептали его губы, сложившиеся в ядовитую улыбку.
     -- И вот, братец ты мой, -- гнусливо тянул рассказчик, -- барин в те поры и говорит Алешке: ну скрадь же ты, вор-Алешка, у меня жену...
     -- Жену!! -- удивленно подхватили слушатели, невольно выпуская из зубов чубуки.
     -- Дда-а... А ты как думал!.. скрадь ты, говорит, у меня жену, -- это барыню тоись, -- обыкновенным разговорным тоном пояснил рассказчик и тотчас же опять перешел в гнусливый и протяжный "сказочный" тон, -- а ежели, говорит, в случае, не скрадешь ты у меня жены, то не иначе как быть тебе в солдатах...
     -- А-ах, шут-те!.. -- вырвалось у восхищенных слушателей.
     -- Как быть тебе в солдатах! -- повторил рассказчик, очевидно очень довольный эффектностью своего повествования. -- Что тут делать!.. Вот, братец ты мой, Алешка-вор, набрамшись, значит, смелого духу и ляпни барину: так и быть, скраду, говорит, сударь... послужу вашей милости... как мы есть ваши рабы, а вы -- наши господа... Ну, барин тут опять зачал было сумлеваться, а Алешка-вор -- одно слово -- не сумлевайтесь, говорит, нам это нипочем!..


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ]

/ Полные произведения / Эртель А.И. / Записки Степняка


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis