Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Эртель А.И. / Записки Степняка

Записки Степняка [10/37]

  Скачать полное произведение

    Полюбил меня молоденький попок,
     Посулил он мне курятинки кусок...
     Мне курятинки-то хочется,
     А попа любить не хочется...
     Даже Маланья рассмеялась, а она вообще держала себя серьезно.
     В избе становилось душно. Я вышел на крылечко. Ночь была темная и холодная. В высоком небе тускло мерцали звезды. В воздухе стояла мертвая тишина. Село спало. {145} Только из Маланьиной избы вырывался шум... Вдруг послышался тихий говор. Я прислушался.
     -- Ничего ты от меня не дождешься!.. Ты хоть не говори, хоть не приставай ко мне... -- гневным полушепотом говорила Ульяна.
     -- Что ж ты меня водишь-то?.. За что ж ты меня тиранишь-то... Аль я тебе на смех дался! -- укоризненно и горячо возражал Пармен.
     -- Кто над тобой смеется! -- произнесла Ульяна уже более мягким тоном, -- никто над тобой не смеется... Ты сам тянешь... Я чем причиной! Говорю -- сватайся... Коли любишь, чего ж ты!..
     -- Кабы не любил, так мне наплевать бы, -- угрюмо вымолвил Пармен.
     -- А я тебе сказала: не пойду опричь тебя ни за кого... Чего ж тебе еще!..
     -- Что ж мне теперь делать! -- сокрушительно вздохнул Пармен.
     -- Что? -- опять переходя в гневный тон, воскликнула Ульяна. -- Ты вот славы-то небось сумел добиться!.. На эти дела-то тебя хватило!.. По всему селу уж ославили... На улицу стало выйти нельзя... Нет -- чтобы язык-то попридержать!..
     -- Я, ей-богу... -- смущенно залепетал Пармен.
     -- Не говори! -- горячо и требовательно перебила его Ульяна. -- Уж лучше не говори ты мне... Уж не бреши... не вводи во грех!
     -- Вот отсохни у меня язык... -- попытался было оправдаться Пармен, но она опять не дала ему продолжать:
     -- Не божись!.. Кто Макарычу мельнику нахвалился?.. Не ты?.. Не ты, бесстыжие твои глаза?.. А тетушке Арине?.. У, так бы я тебя и разорвала, постылого!.. Когда-й-то я тебе полюбовницей-то приходилась, а?.. Аль забыл, сокол?..
     -- Лопни у меня глаза!.. -- почти плакал Пармен,-- чего ж мне пустое говорить... Что я, аль балухманный какой!.. С какой мне стати напраслину-то взводить... -- и потом, видя, что Ульяна успокоилась, заискивающим тоном продолжал: -- точно, говорил я тетке Арине...
     -- Ну, ну?.. -- стремительно перебила его Ульяна.
     -- Ну, говорил я ей, что,-- тетка Арина, говорю: я на {146} Ковалевой девке жениться хочу... а она -- на Уляшке? говорит, -- ну, я и сказал, что на Уляшке, мол... Только всей моей и вины...
     Наступило молчание.
     -- Ты что ж, отцу-то не гутарил еще? -- мягко спросила Ульяна.
     -- Нет еще... Вот погоди -- покров придет, скажу... -- затем послышался шепот, но я уж не мог его разобрать. Слышал я только звук легкого поцелуя, тяжелый вздох, видимо принадлежащий Пармену, и торопливое восклицание Ульяны: "желанный мой!.. и не говори, и не думай", -- после чего ее стройная фигура быстро проскользнула мимо меня в избу. Пармен еще раз вздохнул, взошел на крыльцо, долго и пристально чесал в затылке и, наконец, сердито отплюнувшись, воскликнул: "Ах, нелегкая тебя обдери, дьявола!" Как он меня не заметил, уж не знаю.
     Когда я вошел в избу и взглянул на Ульяну, меня поразила перемена, происшедшая в ней. В глазах ее светилась какая-то тихая и покорная унылость. Тоскливая печаль лежала на лице, которое так еще недавно поражало своим суровым и гордым очертанием.
     В это время девки только было вознамерились, чуть ли не в десятый раз, затянуть неизбежные "охо-хо-шки" -- одну из тех бессмысленных и пошлых песен, которыми возвестилось нашей глуши пришествие "цивилизации". Химка с неудовольствием прервала их: "Вы бы, девки, лучше какую старинскую", -- сказала она. "Не сыграешь! -- возразили девки, -- кто у нас тут старинскую-то сыграет: ты да Уляшка"... -- "А тетка-то Маланья?" -- произнесла Химка. Девки обступили Маланью: "ну, тетушка, ну, родимая, сыграй!" -- приставали они к ней. Одна Ульяна оставалась неподвижна. Стали просить Маланью и мы, гости, спеть "старинскую" песню. Наконец она села около стола, картинно оперлась на руку и необычайно высоким голосом затянула:
     Уж вы, ночки мои, ноченьки,
     Ночи темные, осенние.
     И на мгновение смолкла, точно чего-то ожидая... Ульяна в это время сидела рядом с ней. Она задумчиво перебирала бахрому завески. При первых звуках песни в ней что-то тревожно встрепенулось и дрогнуло... {147} Какая-то горячая бледность охватила ее лицо. Грудь тяжело приподнялась и опустилась. Я видел -- в ней что-то загоралось и млело... Но она все сидела поникнув головою и, полузакрыв глаза, все перебирала завеску. В это-то время Маланья в каком-то ожидании смолкла... Все мы затаили дыхание и тоже ждали. Ульяна медлительно подняла голову, лениво обвела нас каким-то тупым и тяжелым взглядом, криво и болезненно усмехнулась и вдруг... прозвенел какой-то странный, слабый и тоскливый звук. Я вздрогнул и взглянул ей в лицо. С ощущением невыразимой муки она стремительно охватила руками голову и каким-то нервно звенящим, беспрестанно обрывающимся и падающим голосом протянула:
     Эх... надоели... вы мне, ночи!... надоскучили...
     Другие подхватили, и полилася песня, горькая и унылая, как Русь...
     Долго еще мы просидели у Маланьи, и под конец мне ужасно стало скучно. Пармен и приказчик все потягивали водку из толстых зеленоватых стаканчиков. Девки уж совсем перестали пить. Ульяна и Химка тотчас же после песни ушли домой. Пармен откуда-то достал гармонику и самодовольно удивлял своим искусством окончательно "рассолодевшего" комаря-приказчика...
     Когда мы, наконец, отправились домой, над землею висел тот болезненный полусвет, который не знаешь к чему отнести, к ночи ли, или уж к утру. Но не успели еще мы пройти село, как восток слегка зарумянился. Было холодно. На траве и на крышах тускло серебрился утренник. Сельские петухи звонко будили свежий и крепкий воздух. Над рекой неподвижною пеленою висел голубой туман. От воды пахло острым запахом мочившейся конопли.
     Пармен все приплясывал под гармонику, которую он захватил с собою. Приказчик коснеющим языком лепетал приговорки, с смешным усилием приподнимая отяжелевшие веки свои. Изредка он неопределенно улыбался и, усиливаясь многозначительно мигнуть бровью, восторженно восклицал: "у, девка!" -- на что Пармен самодовольно ответствовал: "Что, ай хороша?" Но приказчик только безнадежно махал рукой, и тем разговор кончался. Было однако же заметно, что Пармен и его успел посвятить в свой мнимый секрет насчет Ульяны. {148}
     Шли мы медленно, и когда достигли сада, то заря уж широко заполонила небо, звезды меркли и погасали. Ночной мрак стремительно убегал к западу. Все еще было тихо. Небольшая березовая рощица, составлявшая границу сада, точно дремала в неподвижном воздухе, печально поникнув своими поблекшими ветвями. Опавшие листья, которыми мягко была усыпана земля, покрыты были инеем. Они уж не шуршали под ногою...
     Вдруг как бы отблеск пожара озарил нас. Я оглянулся. Из-за горизонта величественно поднималось солнце. Лучи его сверкающими иглами пронизывали воздух. Они еще не достигли долины, в которой раскинулось село, окутанное сизым сумраком, не достигли и реки, но кресты на церкви уж загорелись горячим блеском, та возвышенность, где стояли теперь мы, уже пламенела, озаренная красноватым сиянием, и тени трусливо убегали от нее к темному западу.
     Легкий шорох пронесся по деревьям. Доселе неподвижная роща проснулась и задрожала свежею дрожью, насквозь пронизанная солнцем. Подобно мраморной колоннаде засеребрились стройные стволы берез, и горячим золотом засверкала их ярко-желтая листва под молодыми лучами солнца.
     Река уж не дымилась. Голубой туман, стоявший над ней, при первых лучах солнца свернулся мягкими клубами, тихо поднялся и растаял в розовом небе. Теперь в берегах неподвижно пламенело растопленное золото.
     Тишина все еще не нарушалась. Где-то на селе скрипнули было ворота и жидко заблеяли овцы, но чрез мгновение все опять смолкло, и мертвая тишина снова воцарилась в воздухе... А солнце заливало землю сверканием.
     Я поздно проснулся. Ерофей Васильев еще не приезжал. В конторе, где отведена была мне квартира, никого не было, кроме караульщика Артема. Я пошел к реке. Там, на бережку, как и вчера, сидел с удочкой лысенький и кривой человек, указавший нам контору. Я подошел к нему.
     -- Бог в помощь!
     -- Много благодарны вашему здоровью, -- поблагодарил меня рыболов. Он сидел без шапки, в каком-то халате {149} неопределенного покроя, подпоясанном грязной веревочкой. Ноги его были босы. На шее, темной как чугун, болталась какая-то оборванная тряпица, из-за которой сквозила голая грудь. Рубашки заметно не было.
     Я разговорился с ним. Оказался он бывшим дворовым человеком, прошедшим, по его выражению, все огни, и воды, и медные трубы. Был он, в "свое время", и псарем и буфетчиком, играл в домашнем оркестре на валторне и ездил форейтором; под конец, все по той же чудодейственной "барской воле", определился было в портные, но и там оказался негодным, после того как сшил "барченкову учителю" брюки задом наперед. С тех пор он поступил в инвалиды, то есть получал с неукоснительной аккуратностью "мещину", лежал с утра до вечера на полатях в людской и с многозначительным кряхтением посвящал молодое дворовое поколение в прелести старинного "житья-бытья". Таким инвалидам пришлось плохо после эмансипации; хватил горя и мой рыболов. Из многообразных познаний его ни валторна, ни звонкий форейторский кнут, ни классическое "ату, ату его!" уж не подходили к складу новой жизни; не подходило к этому складу даже и портняжное ремесло, годное лишь на то, чтоб испортить брюки.
     -- Чем же ты живешь? -- спросил я его.
     -- Живу-то? -- переспросил он меня, -- чем живу-то я? -- с недоумением повторил он и, немного погодя, неуверенно произнес: -- рыбу ловлю, вот... Ну, починить что... Это я могу, ежели починить, -- оживленно добавил он и устремил свой единственный глаз на поплавок.
     -- Какая же ловля осенью? -- заметил я.
     -- Ловля-то какая? -- Он на мгновенье задумался. ---Ну, ничего -- ловится... Вот вчера два карася поймал... Все глядишь... -- Он не докончил.
     В это время к нам подошел плотный и необычайно солидный мужик, в поддевке из обыкновенного крестьянского сукна и высокой новой шляпе. Он степенно и медлительно раскланялся с нами и спросил рыболова:
     -- Что, ЛупАч, не бывал еще Ерофей-то?
     -- Нет, нет еще, не приезжал, -- торопливо ответил Лупач, насаживая на удочку червя.
     Солидный мужик, осторожно подобрав полы поддевки, присел около нас. {150}
     -- Что, Лупач, все ловишь? -- снисходительно усмехнулся он.
     -- Ловлю все, -- произнес Лупач.
     -- Хм... Лучше бы ты мне кафтан зачинил... Намедни поповы собаки расхватили... Ведь как, аспиды, располыхнули-то? -- во!..
     -- Починю ужС...
     -- Почини, почини -- это ты можешь... Что ж, почини, -- покровительственным тоном произнес мужик, небрежно поковыривая палочкою землю.
     Мало-помалу завязался у нас разговор с солидным мужиком. Он все хвалил: и барина, и приказчика, и порядки экономические... "Одно слово -- простота!" -- заключил он свою хвалебную речь. Я поинтересовался: хорошо ли живут мужики. Вопрос, видимо, затруднил его.
     -- Да как тебе сказать, -- произнес он, пристально рассматривая свои громадные сапоги и старательно ощупывая их толстую кожу, только что смазанную дегтем, -- нельзя сказать, чтоб хорошо... Нет, нельзя этого сказать!.. Известно, есть дворов пяток... это нечего говорить -- есть... Ну, а то -- плохо, правду надо сказать -- плохо!
     Я удивился, как при такой простоте экономических порядков все-таки плохо живут мужики.
     -- Это верно, что простота! -- подтвердил мужик, -- и из земли, и из кормов... И заработки опять... Одно слово -- вечно бога молить!
     -- Не понимаю, почему вы плохо живете? -- заметил я, -- может, пьянство сильное?
     -- Нет, зачем пьянство... У нас этого нету... Ну, знамо, нельзя без того, чтоб не выпить лишнего -- покров там, масленица, -- а чтоб пьянства, нет -- пьянства нету...
     Мы замолчали.
     -- А вот видишь, милый ты человек, -- окончив осмотр сапогов и слегка вздыхая, заговорил мужик, -- как тебя называть-то?
     Я сказал.
     -- Ну так вот, Миколай Василич, -- дарёнка 1 у нас... Дарёнка, милый человек... С того и живем плохо, что {151} дарёнка... Улестил нас Чечоткин-то тогда... Это нечего таить -- улестил... Вот теперь и каемся, да уж поздно... Близок локоток-то, ну -- не укусишь его!
     Он замолчал и, сняв шляпу, начал внимательно рассматривать ее подкладку.
     -- Мы -- что!... Мы еще куда ни шло, -- заговорил он, когда подкладка в подробности была исследована и шляпа опять надета на голову, -- вот горши-то! -- Он указал палочкой на Лупача.
     Лупач съежился и учащенно заморгал своим глазом.
     -- Их у нашего Чечоткина никак тридцать семей было, братец ты мой... Так все и разбрелись как тараканы: кто куда!..
     -- Ну, не говори, Андроныч, -- вдруг обиженно залепетал Лупач, -- мало ли осталось!.. Евтей Синегачий остался, Пантей-ключник, Алкидыч-конторщик, Ерофей...
     -- Ну и наберется какой-нибудь десяток, -- свысока решил Андроныч, -- а то все по миру ходят...
     Лупач опять хотел было что-то возразить, но в это время заколебался поплавок и всецело поглотил его внимание. Андроныч посмотрел, посмотрел на его сгорбленную, напряженную фигурку, на его ведерце, где одиноко плавал и плескался крошечный пискаришка, и, поднявшись на ноги, пренебрежительно произнес:
     -- Эх ты -- горюша!
     Я воротился в контору.
     Ерофея Васильева мне не суждено было дождаться: к вечеру прибыл от него нарочный с письмом следующего содержания:
     "Пармешка! Подлец Андрюшка с тарантаса на Крутом Яру меня зашиб. Вели ты, чтоб Евтюшка пущай ехал бы за лекарем... Пармешка! Минаю скажи -- я приказал пшеницу молотить, ну только чтоб смотрел. И чтоб за мужиками Алкидыч глядел бы. Ну, Пантей пущай пшеницу купцу отпускает, а тебе мой приказ, чтоб ехать сюда в Крутоярье. Отец Ерофей Постромкин".
     Три или четыре года спустя, в знойную июньскую пору, случилось мне, по дороге в Хреновое,2 остановиться {152} в селе N ***, покормить лошадей. Не успел еще дворник растворить ворота, а я -- войти на крылечко, на котором восседала жирная дворничиха в сообществе какого-то рыжебородого мужчины, беспечно шелушившего подсолнухи, как вдруг этот самый рыжебородый мужчина воскликнул:
     -- Э, да никак старые знакомые!.. Так и есть!.. Аль не признаете? -- Пармен-то, приказчиков сын...
     Я вгляделся и действительно узнал Пармена, но уж возмужавшего и отпустившего легонькое брюшко. Поздоровались мы с ним.
     -- Как же, как же! -- радостно восклицал он, -- лошадку еще никак приезжали купить... Как же!
     -- Вы зачем же здесь? -- спросил я Пармена, в то время как дворничиха, тяжело отдуваясь и неуклюже поворачиваясь своим громадным телом, пододвигала мне скамейку.
     -- А питейное заведение здесь содержим, -- самодовольно объяснил мне Пармен, -- как же! Торгуем-с!..
     -- Да разве ваш отец уж не живет в Визгуновке?
     -- Это у Чечоткина-с?.. Нету-с, не живет... Они уж богу душу отдали...
     -- Кто?
     -- Да батенька... Ведь вы насчет батеньки изволите спрашивать?
     В манерах Пармена, так же, как и в языке, замечалась теперь какая-то утонченная галантерейность, та самая галантерейность, которой некогда, на вечерушках, отличался купеческий приказчик из города Коломны. Откуда уж набрался этой галантерейности грубоватый Пармен -- осталось для меня загадкою.
     -- Ну, и Визгуновка теперь уж не Чечоткина, -- заявил он мне.
     -- Чья же? -- удивился я.
     -- А Селифонт Акимыча Мордолупова, купца... К нему поступила-с...
     -- Продали, значит?
     -- Вона-с!.. Старик-то Чечоткин ведь помер, ну, а молодые и продали...
     -- На что же они продали?
     -- Усмотрели, значит, что доходов им мало-с... Мы ежели, говорят, капиталом будем владать, так капитал {153} и то пользительней для нас будет, нежели Визгуновка... Так и продали-с...
     -- Ну, у купца-то, у Мордолупова-то этого, разве больше даст Визгуновка?
     -- Помилуйте-с, можно ли равнять!.. Купец, он -- прожженный!.. Он первым долгом теперь лошадей перевел, из конюшен винокурню выстроил, около сада роща была березовая -- из ней свинятники нарубил, дом на маслобойку оборотил, а сам срубил себе хатку из липок, да и живет в ней... Помилуйте-с, разве можно купца равнять!..
     Я согласился, что точно, -- равнять его с барином нельзя.
     -- Теперь в саду беседка стояла каменная, -- оживленно и с видимым одобрением продолжал Пармен, -- ну, у барина она так бы, глядишь, и простояла до скончания веков... А у купца нет-с, не простоит!.. Он ее взял, беседку-то, да на кабак и оборотил... Какой ведь кабачнища-то вышел! -- любо поглядеть... Да еще что! чудак он такой, Селифонт-то Акимыч, -- статуй в беседке-то стоял, так он его возьми, статуя-то этого, да в кабак и поставь, ей-бо-гу... Так и стоит теперь около стойки! -- Пармен захохотал и, насмеявшись досыта, с пренебрежением в голосе добавил: -- А то барин!.. Где барину...
     Я спросил, лучше ли живется народу с тех пор, как Мордолупов водворился в Визгуновке.
     -- Ну уж, я вам доложу, скрутил он их! -- восторженно ответил Пармен. -- У них ведь дарёнка, у визгу-новских-то... Землишки-то, значит, малость, кормов и не спрашивай: -- всё к нему да к нему... Так не поверите -- куда вам барские, в сто раз хуже!.. Одними штрафами загонял-с... Корова зашла -- штраф, утка в речку заплыла-- штраф, бабы по выгону прошли -- штраф, траву потоптали... все штраф!.. Вы не поверите, захватит ежели -- мужик лошадь поит в речке -- и тут штраф: карасей, говорит, моих не пужай, потому рыба она квелая, со страху колеет...
     Пармен так и прыснул со смеху.
     -- Ну и мужичишни избаловались, -- преяебрежительно произнес он после некоторого молчания, -- пьянство такое открылось, что боже упаси!.. Особливо как винокурню пустили... И не выходят из кабака! {154}
     -- Поневоле сопьешься! -- протянула все время молчавшая дворничиха, вынимая из кармана новую горсть подсолнухов и бурно испуская тяжелый вздох, от которого швы ее зеленого платья с желтыми крапинами подозрительно затрещали.
     Пармен свысока окинул ее презрительным взглядом, но ответить ничего не ответил.
     -- Да! -- сожалительно крякнув, обратился он ко мне, -- счастье Селифонт Акимычу, счастье... Ведь даровые ему работники-то... чисто даровые... А село здоровое, -- они почитай что одни и посев ему уберут и на винокурне управятся... Только точно, -- продолжал он после непродолжительного молчания, -- уж больно он их нудит... Просто вздохнуть не дает... Гляди, лет через десять и работать будет некому, -- ей-богу-с!.. Все испьянствуются да разбегутся кто куда... Ведь прошлую весну ударились было в Томскую, -- семей двадцать двинулись... Мало тут с ними было хлопот-то Селифонт Акимычу?.. Тоже много было хлопот... Глядишь, кабы не становой, Капитон Орехыч, так бы и уперли... Народ оглашенный! -- и, подумав немного, добавил: -- Это точно, что он уж их больно скрутил!.. Все бы, нет-нет, да и вздох дать...
     -- Дворовые-то и теперь уж расползлись куда глаза глядят, -- со смехом заговорил он, не без чувства собственного достоинства заглянув перед этим в часы. -- Вы, может, помните Пантея Антипыча?.. Так старичок, ключником он ходил, -- да еще Алкидыч, тоже старичок, -- так уж они на селе в караулку определились... Значит, в церковные сторожа... Да это еще что!.. Там Лупач есть, тоже дворовый человек, так он даже удавился... Так, взял на кушаке да и удавился... А удавился, я вам скажу, с чего, так это просто удивленье: рыбу ловить ему не велели в речке... Мордолупов-то говорит ему: "Ты не смей, говорит, Лупач, ловить рыбу", -- и прогнал, ну, а он возьми да и удавись... Вот они какие сАхары! -- неизвестно для чего добавил Пармен и победоносно взглянул на дворничиху, которая с каким-то остервенелым упрямством истребляла подсолнухи.
     В это время вышел на крыльцо дворник, худенький и зеленый человек, с большим ястребиным носом и серьгою {155} в ухе, и объявил мне, что готов самовар. Пармен засуетился.
     -- Николай Василич! вы уж ко мне... По старой памяти... Пожалуйте!.. Посмотрите наше хозяйство... Уж сделайте милость!
     -- Да, может, далеко?
     -- Помилуйте-с, рукой подать... Вот завернем в переулочек-то, оно тут и есть, наше заведение...Уж пожалуйте!
     Я согласился.
     Когда мы вошли в "заведение", в первой комнате, загроможденной многочисленными полками разноцветных ратафий и наливок, сидела молодая, дородная женщина, с красным, оплывшим от сна лицом и вздернутым носом, более похожим на пуговицу, чем на нос. Она лениво поглядывала в окно и щелкала подсолнухи.
     -- Акуля! Вели-ка самоварчик наставить, -- сказал ей Пармен и, указывая мне на дверь, ведущую в другую половину избы, предупредительно произнес: -- Пожалуйте-с!
     Акуля тяжело приподнялась, взглянула на нас сонным и вялым взглядом и, слегка поклонившись мне, утиным шагом поплелась из избы.
     -- Жена, -- коротко объяснил мне Пармен, самодовольно улыбаясь.
     Мы вошли в другую комнату, уж претендовавшую на некоторый комфорт. По крайней мере кисейные занавески и герань на окнах, комод и туалет, покрытые вязаными салфетками, а главное -- огромная кровать с высоко взбитою периною, целой горой подушек и одеялом, составленным из разноцветных ситцевых клочков, ясно намекали на эту претензию.
     -- Вот и наше помещение-с! -- объявил Пармен, усаживая меня на диван, в котором, по всей вероятности, вместо пружин были заложены кирпичи. Я покорился горькой необходимости и, проклиная злодея-обойщика, осторожно уселся, оглядывая "помещение".
     -- Пока бог грехам терпит -- живем-с, -- скромно вымолвил Пармен.
     -- Ну, как вы теперь?
     -- Вот торгуем-с... После батеньки, царство ему небесное, трактирчик остался, ну, трактирчик мы, признаться, продали, потому не стоит овчинка выделки... {156}
     -- Вы еще при отце женились? -- перебил я историю нестоящей овчинки.
     -- Да как вам сказать... Сватались мы, точно, что еще при батеньке... Ну, уж а женились после... Значит, батенька уж были померши...
     В это время в соседнюю комнату, собственно и называющуюся кабаком, тяжелой поступью ввалилась Акулина в сопровождении какого-то оборванного мужичка с темным лицом, излопавшимся от жары, и с волосами, сбившимися как войлок.
     -- Уж сделай милость, Тимофевна! -- умолял он целовальничиху, судорожно теребя в руках лохматый треух и стараясь придать своему невеселому лицу умильное выражение.
     -- Я тебе сказала: хоть не говори! -- лениво ответила целовальниичиха, опять усаживаясь около окна и принимаясь за подсолнухи.
     -- Хоть осьмуху! -- не унимался мужик, -- уважь, сделай милость... Теперь без осьмухи и не показывайся туда... Сделай милость, отпусти.
     Акулина молчала; молчали и мы. На лице у Пармена блуждала довольная усмешка. Он внимательно наклонил ухо к стороне перегородки, как будто соловья слушал.
     -- Заставь за себя бога молить! -- с истомой в голосе продолжал мужик, понемногу переходя из умилительного тона в тоскливый. -- Тимофевна! Аль мы какие... Уж авось осьмушку-то... Ах ты господи! -- мужичок ударил себя по бедрам, -- авось как ни то отслужим... Вот те Христос, отслужим!
     Акулина молчала, поплевывая подсолнушки. Мужичок дышал часто и тяжело. Изредка он с ощущением боли переступал ногами, как будто стоял не на холодном кирпичном полу, а на горячей плите. Тупой взгляд его как-то беспомощно озирал ряды разноцветных бутылок, ярко отражавшихся на солнце. Пот проступал на его висках и грязными струйками полз по лицу. Где-то на стекле однообразно звенела муха.
     -- Тимофевна! -- опять воскликнул мужичок, с тоскою устремляя взор на неподвижную целовальничиху, -- заставь бога молить... Сделл... милость... Осьмуху!.. Вызволи ты меня... Во как: хоть ложись да помирай! -- Он указал рукой на горло. {157}
     -- Не воровали бы, ан и ничего бы не было! -- хладнокровно отрезала Акулина, загребая где-то под стойкой горсть подсолнухов.
     -- Кабы воровали-то, Тимофевна, -- горячо заторопился мужичок, видимо обрадованный тем, что наконец прекратилось угнетавшее его молчание. -- Кабы воровали!.. А то у парнишки оглобля-то сломайся, он возьми да и выруби жердинку, -- известно, малолеток... Ну, они его и сцарапали, караульщики-то... Теперь как ни бейся, а без осьмухи нечего к ним и глаз казать!..
     -- А он не руби в чужом лесу! -- равнодушно возразила целовальничиха и тут же закричала в окно на кур: -- Кышь, кышь проклятые, всю левкой потоптали!..
     Мужичок понурил голову и молчал.
     -- У тебя девка-то дома? -- беспечно спросила Акулина.
     -- Дома, дома, матушка, -- слегка удивившись, ответил мужик.
     -- Ты пришли-ка ее, пусть она у меня замест кухарки поживет недели две...
     -- Как же это?.. -- с недоумением возразил было мужик, но целовальничиха не дала ему продолжать.
     -- Она пущай у меня недельки две поживет, ну, а осмуху я уж тебе отпущу...
     Пармен толкнул меня локтем.
     -- Ну, так уж и быть, наливай, видно! -- после легкого раздумья сказал мужичок, почесывая в затылке.
     -- Только смотри, Федулай, деньги чтоб беспременно к Успленью, уж это как хочешь!.. -- добавила Акулина, направляясь к стойке.
     -- О господи? Аль уж я... аль уж мы, прости господи, какие!.. -- восклицал Федулай, стремительно подхватывая кувшин, до сих пор стоявший около дверей.
     Пармен восхищенно развел руками и, посмеиваясь, взглянул на меня.
     -- Орел-баба! -- самодовольно произнес он, -- с мужиками она -- лучше и не надо!.. Любого купца за пояс заткнет.
     -- Откуда вы ее взяли? -- осведомился я.
     -- С Липецка... Там у мещанина одного -- кожами он торгует, шибай, значит... Ну, и не то что какую голую {158} взял, -- с достоинством добавил Пармен, -- триста целковых деньгами, салоп лисий, платок дредановый, три платья шелковых, перина... Все как есть! -- справили хорошо.
     -- А ведь я, признаться, тогда думал, что вы на Ульяне женитесь! -- заметил я.
     -- На какой это-с?
     -- А помните в Визгуновке-то?
     Пармен обиженно усмехнулся.
     -- Помилуйте-с! Как вы об нас понимаете!.. Разве это возможно-с, чтоб на простой девке жениться... Что это вы говорите такое... Это даже довольно смешно-с... Нешто я полоумный какой... -- Он даже засмеялся над наивностью моего предположения.
     -- Ну, что с нею? Где она теперь? -- спросил я.
     -- Да она померла... Еще в прошлом году померла... Хе-хе-хе! Занятная девка была-с!
     -- Померла! -- воскликнул я.
     В этой смерти мне уж почудилась драма во вкусе покойной памяти романтизма, с эффектными сценами ревности, проклятий и т. п., но -- увы! -- и здесь оказалась вековечная комедия. На вопрос мой, отчего умерла Ульяна, Пармен равнодушно ответил:
     -- А ей-богу, не могу вам сказать... Говорили тогда, что как, значит, бабы-знахарки трясли ее, ну и затрясли... Это ребенка вытрясают так, ежели роды трудные, -- пояснил он мне, направляясь к двери.
     -- Да разве она была замужем?
     -- Как же!.. Муж-то у ней еще кочегаром теперь у Селифонт Акимыча, -- проговорил он на ходу, -- так, плевый мужичишка... Что, Акуля, самоварчик-то наставили? -- обратился он к жене.
     -- Закипает небось, -- апатично ответила Акуля, и опять загребла полную руку подсолнухов.
     Через час я выехал из N ***. Лошади еле плелись под палящими лучами солнца; горячая пыль клубами вилась по дороге и садилась на лицо; Михайло, распустив вожжи, уныло тянул бесконечную песню. "Ивушка, ивушка, зеленая моя... Что же ты, ивушка, не зИлена стоишь?" -- любопытствовала песня, -- "или те, ивушку, солнышком печет? -- солнышком печет, частым дождичком сечет?" -- {159} предполагала она, и, не дождавшись удовлетворительного ответа с каким-то тоскливым ухарством оповещала знойную степь о том, как коварные бояре "срубили ивушку под самым корешок", как "стали они ивушку потесывати"...
     А предо мною печально носился образ Ульяны. {160}
     VII. БАРИН ЛИСТАРКА
     Кому случалось в былые, дореформенные времена колесить крепостную Русь, тот, вероятно, примечал некоторую особенность в расположении дворянских убежищ. Богатые барские усадьбы с бесчисленными службами и домом-дворцом, воздвигнутым по плану какого-нибудь Растрелли, в свое время искавшего милостей помещика-вельможи, гордо и одиноко громоздились где-нибудь на возвышенности, царствующей над окрестностями, окруженные цветниками, садами и парками, и лишь в почтительном отдалении от таких усадьб тянулись бесконечными улицами многолюдные крепостные села с белокаменными церквами, широкой базарной площадью, а иногда даже и с пожарной каланчою. Поместья, принадлежавшие дворянству средней руки, с надворными постройками, более рассчитанными на солидность и прочность, чем на изысканность и щегольство, и господским домом с вечным мезонином наверху, обыкновенно ютились себе где-нибудь на отлогом полускате и отделялись от деревни, потонувшей в зелени ракит и в матовом золоте многочисленных скирдов, много-много что сквозной каменной оградой, на диво сложенной крепостными каменщиками, или узеньким прудом с навозной плотиной, усаженной развесистыми ветлами, и с водяной мельницей, неустанно гремевшей и брызгавшей колесом своего единственного постава и немилосердно пудрившей прохожих мелкой мучной пылью. Около таких поместий не зеленелись парки и английские сады с подстриженными деревьями и таинственными павильонами, не сверкали молочной белизною дебелые Венеры и Дианы и не звенели свежими {161} брызгами фонтаны с неизбежным тритоном и полногрудыми, до излишества, наядами... Дворянство средней руки не любило этих затей во вкусе рококо. Не выписывало оно соблазнительных, но дорого стоящих мраморных изваяний, не строило фонтанов, сочивших холодные водяные струйки устами сердитого нелюдима Нептуна и его многочисленной челяди, не уродовало ножницами пышной древесной листвы и не воздвигало, на страх и грозу крепостных девок, вычурных павильонов, изукрашенных скоромными картинами, зеркалами и фантастическими арабесками. Вековой запущенный сад, из конца в конец оглашаемый звонким соловьиным рокотом, пронзительным писком копчика и заунывным кукованьем кукушки, дремучий сливняк и вишенник, тысячи яблонь и груш, целые поляны малинника, смородины и другой ягоды, тенистые кленовые и липовые аллеи, березовые рощи с веселым блеском своих стволов и болтливым лепетом глянцевитых листьев, -- вот что окружало поместье дворянина средней руки и, в первобытном изобилии, давало неисчислимые сорта мочений и солений, парений и наливок для его неприхотливого стола, а в случае надобности -- объемистые пуки гибких розог для мужицких крепостных спин.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ]

/ Полные произведения / Эртель А.И. / Записки Степняка


2003-2021 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis