Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Блок А.А. / Возмездие

Возмездие [2/2]

  Скачать полное произведение

    Да, этим в жизнь - до смерти рано;
    Они похожи на ребят:
    Пока не крикнет мать, - шалят;
    Они - "не моего романа":
    Им - всё учиться, да болтать,
    Да услаждать себя мечтами,
    Но им навеки не понять
    Тех, с обреченными глазами:
    Другая стать, другая кровь -
    Иная (жалкая) любовь...
    Так жизнь текла в семье. Качали
    Их волны. Вешняя река
    Неслась - темна и широка,
    И льдины грозно нависали,
    И вдруг, помедлив, огибали
    Сию старинную ладью...
    Но скоро пробил час туманный -
    И в нашу дружную семью
    Явился незнакомец странный.
    Встань, выйди по'утру на луг:
    На бледном небе ястреб кружит,
    Чертя за кругом плавный круг,
    Высматривая, где похуже
    Гнездо припрятано в кустах...
    Вдруг - птичий щебет и движенье...
    Он слушает... еще мгновенье -
    Слетает на прямых крылах...
    Тревожный крик из гнезд соседних,
    Печальный писк птенцов последних,
    Пух нежный по' ветру летит -
    Он жертву бедную когтит...
    И вновь, взмахнув крылом огромным,
    Взлетел - чертить за кругом круг,
    Несытым оком и бездомным
    Осматривать пустынный луг...
    Когда ни взглянешь, - кружит, кружит...
    Россия-мать, как птица, тужит
    О детях; но - ее судьба,
    Чтоб их терзали ястреба.
    На вечерах у Анны Вревской
    Был общества отборный цвет.
    Больной и грустный Достоевский
    Ходил сюда на склоне лет
    Суровой жизни скрасить бремя,
    Набраться сведений и сил
    Для "Дневника". (Он в это время
    С Победоносцевым дружил).
    С простертой дланью вдохновенно
    Полонский здесь читал стихи.
    Какой-то экс-министр смиренно
    Здесь исповедывал грехи.
    И ректор университета
    Бывал ботаник здесь Бекетов,
    И многие профессора,
    И слуги кисти и пера,
    И также - слуги царской власти,
    И недруги ее отчасти,
    Ну, словом, можно встретить здесь
    Различных состояний смесь.
    В салоне этом без утайки,
    Под обаянием хозяйки,
    Славянофил и либерал
    Взаимно руку пожимал
    (Как, впрочем, водится издавна
    У нас, в России православной:
    Всем, слава богу, руку жмут).
    И всех - не столько разговором,
    Сколь оживленностью и взором, -
    Хозяйка в несколько минут
    К себе привлечь могла на диво.
    Она, действительно, слыла
    Обворожительно-красивой,
    И вместе - добрая была.
    Кто с Анной Павловной был связан, -
    Всяк помянет ее добром
    (Пока еще молчать обязан
    Язык писателей о том).
    Вмещал немало молодежи
    Ее общественный салон:
    Иные - в убежденьях схожи,
    Тот - попросту в нее влюблен,
    Иной - с конспиративным делом...
    И всем нужна она была,
    Все приходили к ней, - и смело
    Она участие брала
    Во всех вопросах без изъятья,
    Как и в опасных предприятьях...
    К ней также из семьи моей
    Всех трех возили дочерей.
    Средь пожилых людей и чинных,
    Среди зеленых и невинных -
    В салоне Вревской был как свой
    Один ученый молодой.
    Непринужденный гость, привычный -
    Он был со многими на "ты".
    Его отмечены черты
    Печатью не совсем обычной.
    Раз (он гостиной проходил)
    Его заметил Достоевский.
    "Кто сей красавец? - он спросил
    Негромко, наклонившись к Вревской: -
    Похож на Байрона". - Словцо
    Крылатое все подхватили,
    И все на новое лицо
    Свое вниманье обратили.
    На сей раз милостив был свет,
    Обыкновенно - столь упрямый;
    "Красив, умен" - твердили дамы,
    Мужчины морщились: "поэт"...
    Но, если морщатся мужчины,
    Должно быть, зависть их берет...
    А чувств прекрасной половины
    Никто, сам чорт, не разберет...
    И дамы были в восхищеньи:
    "Он - Байрон, значит - демон..." - Что ж?
    Он впрямь был с гордым лордом схож
    Лица надменным выраженьем
    И чем-то, что хочу назвать
    Тяжелым пламенем печали.
    (Вообще, в нем странность замечали -
    И всем хотелось замечать).
    Пожалуй, не было, к несчастью,
    В нем только воли этой... Он
    Одной какой-то тайной страстью,
    Должно быть, с лордом был сравнен:
    Потомок поздний поколений,
    В которых жил мятежный пыл
    Нечеловеческих стремлений, -
    На Байрона он походил,
    Как брат болезненный на брата
    Здорового порой похож:
    Тот самый отсвет красноватый,
    И выраженье власти то ж,
    И то же порыванье к бездне.
    Но - тайно околдован дух
    Усталым холодом болезни,
    И пламень действенный потух,
    И воли бешеной усилья
    Отягчены сознаньем.
     Так
    Вращает хищник мутный зрак,
    Больные расправляя крылья.
    "Как интересен, как умен", -
    За общим хором повторяет
    Меньшая дочь. И уступает
    Отец. И в дом к ним приглашен
    Наш новоявленный Байро'н.
    И приглашенье принимает.
    В семействе принят, как родной,
    Красивый юноша. Вначале
    В старинном доме над Невой
    Его, как гостя, привечали,
    Но скоро стариков привлек
    Его дворянский склад старинный,
    Обычай вежливый и чинный:
    Хотя свободен и широк
    Был новый лорд в своих воззреньях,
    Но вежливость он соблюдал
    И дамам ручки целовал
    Он без малейшего презренья.
    Его блестящему уму
    Противоречия прощали,
    Противоречий этих тьму
    По доброте не замечали,
    Их затмевал таланта блеск,
    В глазах какое-то горенье...
    (Ты слышишь сбитых крыльев треск? -
    То хищник напрягает зренье...)
    С людьми его еще тогда
    Улыбка юности роднила,
    Еще в те ранние года
    Играть легко и можно было...
    Он тьмы своей не ведал сам...
    Он в доме запросто обедал
    И часто всех по вечерам
    Живой и пламенной беседой
    Пленял. (Хоть он юристом был,
    Но поэтическим примером
    Не брезговал: Констан дружил
    В нем с Пушкиным, и Штейн - с Флобером).
    Свобода, право, идеал -
    Всё было для него не шуткой,
    Ему лишь было втайне жутко:
    Он, утверждая, отрицал
    И утверждал он, отрицая.
    (Всё б - в крайностях бродить уму,
    А середина золотая
    Всё не давалася ему!)
    Он ненавистное - любовью
    Искал порою окружить,
    Как будто труп хотел налить
    Живой, играющею кровью...
    "Талант" - твердили все вокруг, -
    Но, не гордясь (не уступая),
    Он странно омрачался вдруг...
    Душа больная, но младая,
    Страшась себя (она права),
    Искала утешенья: чу'жды
    Ей становились все слова...
    (О, пыль словесная! Что нужды
    В тебе? - Утешишь ты едва ль,
    Едва ли разрешишь ты муки!) -
    И на покорную рояль
    Властительно ложились руки,
    Срывая звуки, как цветы,
    Безумно, дерзостно и смело,
    Как женских тряпок лоскуты
    С готового отдаться тела...
    Прядь упадала на чело...
    Он сотрясался в тайной дрожи...
    (Всё, всё - как в час, когда на ложе
    Двоих желание сплело...)
    И там - за бурей музыкальной -
    Вдруг возникал (как и тогда)
    Какой-то образ - грустный, дальный,
    Непостижимый никогда...
    И крылья белые в лазури,
    И неземная тишина...
    Но эта тихая струна
    Тонула в музыкальной буре...
    Что ж стало? - Всё, что быть должно:
    Рукопожатья, разговоры,
    Потупленные долу взоры...
    Грядущее отделено
    Едва приметною чертою
    От настоящего... Он стал
    Своим в семье. Он красотою
    Меньшую дочь очаровал.
    И царство (царством не владея)
    Он обещал ей. И ему
    Она поверила, бледнея...
    И дом ее родной в тюрьму
    Он превратил (хотя нимало
    С тюрьмой не сходствовал сей дом...).
    Но чуждо, пусто, дико стало
    Всё, прежде милое, кругом -
    Под этим странным обаяньем
    Сулящих новое речей,
    Под этим демонским мерцаньем
    Сверлящих пламенем очей...
    Он - жизнь, он - счастье, он - стихия,
    Она нашла героя в нем, -
    И вся семья, и все родные
    Претят, мешают ей во всем,
    И всё ее волненье множит...
    Она не ведает сама,
    Что уж кокетничать не может.
    Она - почти сошла с ума...
    А он? -
     Он медлит; сам не знает,
    Зачем он медлит, для чего?
    И ведь нимало не прельщает
    Армейский демонизм его...
    Нет, мой герой довольно тонок
    И прозорлив, чтобы не знать,
    Как бедный мучится ребенок,
    Что счастие ребенку дать -
    Теперь - в его единой власти...
    Нет, нет... но замерли в груди
    Доселе пламенные страсти,
    И кто-то шепчет: погоди...
    То - ум холодный, ум жестокий
    Вступил в нежданные права...
    То - муку жизни одинокой
    Предугадала голова...
    "Нет, он не любит, он играет, -
    Твердит она, судьбу кляня, -
    За что терзает и пугает
    Он беззащитную, меня...
    Он объясненья не торопит,
    Как будто сам чего-то ждет..."
    (Смотри: так хищник силы копит:
    Сейчас - больным крылом взмахнет,
    На луг опустится бесшумно
    И будет пить живую кровь
    Уже от ужаса - безумной,
    Дрожащей жертвы...) - Вот - любовь
    Того вампирственного века,
    Который превратил в калек
    Достойных званья человека!
    Будь трижды проклят, жалкий век!
    Другой жених на этом месте
    Давно отряс бы прах от ног,
    Но мой герой был слишком честен
    И обмануть ее не мог:
    Он не гордился нравом странным,
    И было знать ему дано,
    Что демоном и Дон-Жуаном
    В тот век вести себя - смешно...
    Он много знал - себе на горе,
    Слывя недаром "чудаком"
    В том дружном человечьем хоре,
    Который часто мы зовем
    (Промеж себя) - бараньим стадом...
    Но - "глас народа - божий глас",
    И это чаще помнить надо,
    Хотя бы, например, сейчас:
    Когда б он был глупей немного
    (Его ль, однако, в том вина?), -
    Быть может, лучшую дорогу
    Себе избрать могла она,
    И, может быть, с такою нежной
    Дворянской девушкой связав
    Свой рок холодный и мятежный, -
    Герой мой был совсем не прав...
    Но всё пошло неотвратимо
    Своим путем. Уж лист, шурша,
    Крутился. И неудержимо
    У дома старилась душа.
    Переговоры о Балканах
    Уж дипломаты повели,
    Войска пришли и спать легли,
    Нева закуталась в туманах,
    И штатские пошли дела,
    И штатские пошли вопросы:
    Аресты, обыски, доносы
    И покушенья - без числа...
    И книжной крысой настоящей
    Мой Байрон стал средь этой мглы;
    Он диссертацией блестящей
    Стяжал отменные хвалы
    И принял кафедру в Варшаве...
    Готовясь лекции читать,
    Запутанный в гражданском праве,
    С душой, начавшей уставать, -
    Он скромно предложил ей руку,
    Связал ее с своей судьбой
    И в даль увез ее с собой,
    Уже питая в сердце скуку, -
    Чтобы жена с ним до звезды
    Делила книжные труды...
    Прошло два года. Грянул взрыв
    С Екатеринина канала,
    Россию облаком покрыв.
    Все издалёка предвещало,
    Что час свершится роковой,
    Что выпадет такая карта...
    И этот века час дневной -
    Последний - назван первым марта.
    В семье - печаль. Упразднена
    Как будто часть ее большая:
    Всех веселила дочь меньшая,
    Но из семьи ушла она,
    А жить - и путанно, и трудно:
    То - над Россией дым стоит...
    Отец, седея, в дым глядит...
    Тоска! От дочки вести скудны...
    Вдруг - возвращается она...
    Что' с ней? Как стан прозрачный тонок!
    Худа, измучена, бледна...
    И на руках лежит ребенок.
    Вторая глава
     <Вступление>
     I
    В те годы дальние, глухие,
    В сердцах царили сон и мгла:
    Победоносцев над Россией
    Простер совиные крыла,
    И не было ни дня, ни ночи
    А только - тень огромных крыл;
    Он дивным кругом очертил
    Россию, заглянув ей в очи
    Стеклянным взором колдуна;
    Под умный говор сказки чудной
    Уснуть красавице не трудно, -
    И затуманилась она,
    Заспав надежды, думы, страсти...
    Но и под игом темных чар
    Ланиты красил ей загар:
    И у волшебника во власти
    Она казалась полной сил,
    Которые рукой железной
    Зажаты в узел бесполезный...
    Колдун одной рукой кадил,
    И струйкой синей и кудрявой
    Курился росный ладан... Но -
    Он клал другой рукой костлявой
    Живые души под сукно.
     II
    
    В те незапамятные годы
    Был Петербург еще грозней,
    Хоть не тяжеле, не серей
    Под крепостью катила воды
    Необозримая Нева...
    Штык све'тил, плакали куранты,
    И те же барыни и франты
    Летели здесь на острова,
    И так же конь чуть слышным смехом
    Коню навстречу отвечал,
    И черный ус, мешаясь с мехом,
    Глаза и губы щекотал...
    Я помню, так и я, бывало,
    Летал с тобой, забыв весь свет,
    Но... право, проку в этом нет,
    Мой друг, и счастья в этом мало...
     III
    
    Востока страшная заря
    В те годы чуть еще алела...
    Чернь петербургская глазела
    Подобострастно на царя...
    Народ толпился в самом деле,
    В медалях кучер у дверей
    Тяжелых горячил коней,
    Городовые на панели
    Сгоняли публику... "Ура"
    Заводит кто-то голосистый,
    И царь - огромный, водянистый -
    С семейством едет со двора...
    Весна, но солнце светит глупо,
    До Пасхи - целых семь недель,
    А с крыш холодная капель
    Уже за воротник мой тупо
    Сползает, спину холодя...
    Куда ни повернись, всё ветер...
    "Как тошно жить на белом свете" -
    Бормочешь, лужу обходя;
    Собака под ноги суется,
    Калоши сыщика блестят,
    Вонь кислая с дворов несется,
    И "князь" орет: "Халат, халат!"
    И встретившись лицом с прохожим,
    Ему бы в рожу наплевал,
    Когда б желания того же
    В его глазах не прочитал...
     IV
    
    Но перед майскими ночами
    Весь город погружался в сон,
    И расширялся небосклон;
    Огромный месяц за плечами
    Таинственно румянил лик
    Перед зарей необозримой...
    О, город мой неуловимый,
    Зачем над бездной ты возник?..
    Ты помнишь: выйдя ночью белой
    Туда, где в море сфинкс глядит,
    И на обтесанный гранит
    Склонясь главой отяжелелой,
    Ты слышать мог: вдали, вдали,
    Как будто с моря, звук тревожный,
    Для божьей тверди невозможный
    И необычный для земли...
    Провидел ты всю даль, как ангел
    На шпиле крепостном; и вот -
    (Сон, или явь): чудесный флот,
    Широко развернувший фланги,
    Внезапно заградил Неву...
    И Сам Державный Основатель
    Стоит на головном фрегате...
    Так снилось многим наяву...
    Какие ж сны тебе, Россия,
    Какие бури суждены?..
    Но в эти времена глухие
    Не всем, конечно, снились сны...
    Да и народу не бывало
    На площади в сей дивный миг
    (Один любовник запоздалый
    Спешил, поднявши воротник...)
    Но в алых струйках за кормами
    Уже грядущий день сиял,
    И дремлющими вымпелами
    Уж ветер утренний играл,
    Раскинулась необозримо
    Уже кровавая заря,
    Грозя Артуром и Цусимой,
    Грозя Девятым января...
    Третья глава
    Отец лежит в "Аллее роз"*,
    Уже с усталостью не споря,
    А сына поезд мчит в мороз
    От берегов родного моря...
    Жандармы, рельсы, фонари,
    Жаргон и пейсы вековые, -
    И вот - в лучах больной зари
    Задворки польские России...
    Здесь всё, что было, всё, что есть,
    Надуто мстительной химерой;
    Коперник сам лелеет месть,
    Склоняясь над пустою сферой...
    "Месть! Месть!" - в холодном чугуне
    Звенит, как эхо, над Варшавой:
    То Пан-Мороз на злом коне
    Бряцает шпорою кровавой...
    Вот оттепель: блеснет живей
    Край неба желтизной ленивой,
    И очи панн чертя'т смелей
    Свой круг ласкательный и льстивый...
    Но всё, что в небе, на земле,
    По-прежнему полно печалью...
    Лишь рельс в Европу в мокрой мгле
    Поблескивает честной сталью.
    Вокзал заплеванный; дома,
    Коварно преданные вьюгам;
    Мост через Вислу - как тюрьма;
    Отец, сраженный злым недугом, -
    Всё внове баловню судеб;
    Ему и в этом мире скудном
    Мечтается о чем-то чудном;
    Он хочет в камне видеть хлеб,
    Бессмертья знак - на смертном ложе,
    За тусклым светом фонаря
    Ему мерещится заря
    Твоя, забывший Польшу, боже! -
    Что' здесь он с юностью своей?
    О чем у ветра жадно просит? -
    Забытый лист осенних дней
    Да пыль сухую ветер носит!
    А ночь идет, ведя мороз,
    Усталость, сонные желанья...
    Как улиц гадостны названья!
    Вот, наконец, "Аллея Роз"!.. -
    Неповторимая минута:
    Больница в сон погружена, -
    Но в раме светлого окна
    Стоит, оборотясь к кому-то,
    Отец... и сын, едва дыша,
    Глядит, глазам не доверяя...
    Как будто в смутном сне душа
    Его застыла молодая,
    И злую мысль не отогнать:
    "Он жив еще!.. В чужой Варшаве
    С ним разговаривать о праве,
    Юристов с ним критиковать!.."
    Но всё - одной минуты дело:
    Сын быстро ищет ворота
    (Уже больница заперта),
    Он за звонок берется смело
    И входит... Лестница скрипит...
    Усталый, грязный от дороги
    Он по ступенькам вверх бежит
    Без жалости и без тревоги...
    Свеча мелькает... Господин
    Загородил ему дорогу
    И, всматриваясь, молвит строго:
    "Вы - сын профессора?" - "Да, сын..."
    Тогда (уже с любезной миной):
    "Прошу вас. В пять он умер. Там..."
    Отец в гробу был сух и прям.
    Был нос прямой - а стал орлиный.
    Был жалок этот смятый одр,
    И в комнате, чужой и тесной,
    Мертвец, собравшийся на смотр,
    Спокойный, желтый, бессловесный...
    "Он славно отдохнет теперь" -
    Подумал сын, спокойным взглядом
    Смотря в отво'ренную дверь...
    (С ним кто-то неотлучно рядом
    Глядел туда, где пламя свеч,
    Под веяньем неосторожным
    Склоняясь, озарит тревожно
    Лик желтый, туфли, узость плеч, -
    И, выпрямляясь, слабо чертит
    Другие тени на стене...
    А ночь стоит, стоит в окне...)
    И мыслит сын: "Где ж праздник Смерти?
    Отцовский лик так странно тих...
    Где язвы дум, морщины муки,
    Страстей, отчаянья и скуки?
    Иль смерть смела бесследно их?" -
    Но все утомлены. Покойник
    Сегодня может спать один.
    Ушли родные. Только сын
    Склонен над трупом... Как разбойник,
    Он хочет осторожно снять
    Кольцо с руки оцепенелой...
    (Неопытному трудно смело
    У мертвых пальцы разгибать).
    И только преклонив колени
    Над самой грудью мертвеца,
    Увидел он, какие тени
    Легли вдоль этого лица...
    Когда же с непокорных пальцев
    Кольцо скользнуло в жесткий гроб,
    Сын окрестил отцовский лоб,
    Прочтя на нем печать скитальцев,
    Гонимых по' миру судьбой...
    Поправил руки, образ, свечи,
    Взглянул на вскинутые плечи
    И вышел, молвив: "Бог с тобой".
    Да, сын любил тогда отца
    Впервой - и, может быть, в последний,
    Сквозь скуку панихид, обедней,
    Сквозь пошлость жизни без конца...
    Отец лежал не очень строго:
    Торчал измятый клок волос;
    Всё шире с тайною тревогой
    Вскрывался глаз, сгибался нос;
    Улыбка жалкая кривила
    Неплотно сжатые уста...
    Но разложенье - красота
    Неизъяснимо победила...
    Казалось, в этой красоте
    Забыл он долгие обиды
    И улыбался суете
    Чужой военной панихиды...
    А чернь старалась, как могла:
    Над гробом говорили речи;
    Цветками дама убрала
    Его приподнятые плечи;
    Потом на ребра гроба лег
    Свинец полоскою бесспорной
    (Чтоб он, воскреснув, встать не мог).
    Потом, с печалью непритворной,
    От паперти казенной прочь
    Тащили гроб, давя друг друга...
    Бесснежная визжала вьюга.
    Злой день сменяла злая ночь.
    По незнакомым площадям
    Из города в пустое поле
    Все шли за гробом по пятам...
    Кладби'ще называлось: "Воля".
    Да! Песнь о воле слышим мы,
    Когда могильщик бьет лопатой
    По глыбам глины желтоватой;
    Когда откроют дверь тюрьмы;
    Когда мы изменяем женам,
    А жены - нам; когда, узнав
    О поруганьи чьих-то прав,
    Грозим министрам и законам
    Из запертых на ключ квартир;
    Когда проценты с капитала
    Освободят от идеала;
    Когда... - На кладбище был мир.
    И впрямь пахнуло чем-то вольным:
    Кончалась скука похорон,
    Здесь радостный галдеж ворон
    Сливался с гулом колокольным...
    Как пусты ни были сердца,
    Все знали: эта жизнь - сгорела...
    И даже солнце поглядело
    В могилу бедную отца.
    Глядел и сын, найти пытаясь
    Хоть в желтой яме что-нибудь...
    Но всё мелькало, расплываясь,
    Слепя глаза, стесняя грудь...
    Три дня - как три тяжелых года!
    Он чувствовал, как стынет кровь...
    Людская пошлость? Иль - погода?
    Или - сыновняя любовь? -
    Отец от первых лет сознанья
    В душе ребенка оставлял
    Тяжелые воспоминанья -
    Отца он никогда не знал.
    Они встречались лишь случайно,
    Живя в различных городах,
    Столь чуждые во всех путях
    (Быть может, кроме самых тайных).
    Отец ходил к нему, как гость,
    Согбенный, с красными кругами
    Вкруг глаз. За вялыми словами
    Нередко шевелилась злость...
    Внушал тоску и мысли злые
    Его циничный, тяжкий ум,
    Грязня туман сыновних дум.
    (А думы глупые, младые...)
    И только добрый льстивый взор,
    Бывало упадал украдкой
    На сына, странною загадкой
    Врываясь в нудный разговор...
    Сын помнит: в детской, на диване
    Сидит отец, куря и злясь;
    А он, безумно расшалясь,
    Верти'тся пред отцом в тумане...
    Вдруг (злое, глупое дитя!) -
    Как будто бес его толкает,
    И он стремглав отцу вонзает
    Булавку около локтя...
    Растерян, побледнев от боли,
    Тот дико вскрикнул...
     Этот крик
    С внезапной яркостью возник
    Здесь, над могилою, на "Воле", -
    И сын очнулся... Вьюги свист;
    Толпа; могильщик холм ровняет;
    Шуршит и бьется бурый лист...
    И женщина навзрыд рыдает
    Неудержимо и светло...
    Никто с ней не знаком. Чело
    Покрыто траурной фатою.
    Что' там? Небесной красотою
    Оно сияет? Или - там
    Лицо старухи некрасивой,
    И слезы катятся лениво
    По провалившимся щекам?
    И не она ль тогда в больнице
    Гроб вместе с сыном стерегла?..
    Вот, не открыв лица, ушла...
    Чужой народ кругом толпится...
    И жаль отца, безмерно жаль:
    Он тоже получил от детства
    Флобера странное наследство -
    Education sentimentale.
    От панихид и от обедней
    Избавлен сын; но в отчий дом
    Идет он. Мы туда пойдем
    За ним и бросим взгляд последний
    На жизнь отца (чтобы уста
    Поэтов не хвалили мира!).
    Сын входит. Пасмурна, пуста
    Сырая, темная квартира...
    Привыкли чудаком считать
    Отца - на то имели право:
    На всем покоилась печать
    Его тоскующего нрава;
    Он был профессор и декан;
    Имел ученые заслуги;
    Ходил в дешевый ресторан
    Поесть - и не держал прислуги;
    По улице бежал бочком
    Поспешно, точно пес голодный,
    В шубенке никуда не годной
    С потрепанным воротником;
    И видели его сидевшим
    На груде почернелых шпал;
    Здесь он нередко отдыхал,
    Вперяясь взглядом опустевшим
    В прошедшее... Он "свел на нет"
    Всё, что мы в жизни ценим строго:
    Не освежалась много лет
    Его убогая берлога;
    На мебели, на грудах книг
    Пыль стлалась серыми слоями;
    Здесь в шубе он сидеть привык
    И печку не топил годами;
    Он всё берег и в кучу нес:
    Бумажки, лоскутки материй,
    Листочки, корки хлеба, перья,
    Коробки из-под папирос,
    Белья нестиранного груду,
    Портреты, письма дам, родных
    И даже то, о чем в своих
    Стихах рассказывать не буду...
    И наконец - убогий свет
    Варшавский падал на киоты
    И на повестки и отчеты
    "Духовно-нравственных бесед"...
    Так, с жизнью счет сводя печальный,
    Презревши молодости пыл,
    Сей Фауст, когда-то радикальный,
    "Правел", слабел... и всё забыл;
    Ведь жизнь уже не жгла - чадила,
    И однозвучны стали в ней
    Слова: "свобода" и "еврей"...
    Лишь музыка - одна будила
    Отяжелевшую мечту:
    Брюзжащие смолкали речи;
    Хлам превращался в красоту;
    Прямились сгорбленные плечи;
    С нежданной силой пел рояль,
    Будя неслыханные звуки:
    Проклятия страстей и скуки,
    Стыд, горе, светлую печаль...
    И наконец - чахотку злую
    Своею волей нажил он,
    И слег в лечебницу плохую
    Сей современный Гарпагон...
    Так жил отец: скупцом, забытым
    Людьми, и богом, и собой,
    Иль псом бездомным и забитым
    В жестокой давке городской.
    А сам... Он знал иных мгновений
    Незабываемую власть!
    Недаром в скуку, смрад и страсть
    Его души - какой-то гений
    Печальный залетал порой;
    И Шумана будили звуки
    Его озлобленные руки,
    Он ведал холод за спиной...
    И, может быть, в преданьях темных
    Его слепой души, впотьмах -
    Хранилась память глаз огромных
    И крыл, изломанных в горах...
    В ком смутно брезжит память эта,
    Тот странен и с людьми не схож:
    Всю жизнь его - уже поэта
    Священная объемлет дрожь,
    Бывает глух, и слеп, и нем он,
    В нем почивает некий бог,
    Его опустошает Демон,
    Над коим Врубель изнемог...
    Его прозрения глубоки,
    Но их глушит ночная тьма,
    И в снах холодных и жестоких
    Он видит "Горе от ума".
    Страна - под бременем обид,
    Под игом наглого насилья -
    Как ангел, опускает крылья,
    Как женщина, теряет стыд.
    Безмолвствует народный гений,
    И голоса не подает,
    Не в силах сбросить ига лени,
    В полях затерянный народ.
    И лишь о сыне, ренегате,
    Всю ночь безумно плачет мать,
    Да шлет отец врагу проклятье
    (Ведь старым нечего терять!..).
    А сын - он изменил отчизне!
    Он жадно пьет с врагом вино,
    И ветер ломится в окно,
    Взывая к совести и к жизни...
    Не также ль и тебя, Варшава,
    Столица гордых поляко'в,
    Дремать принудила орава
    Военных русских пошляков?
    Жизнь глухо кроется в подпольи,
    Молчат магнатские дворцы...
    Лишь Пан-Мороз во все концы
    Свирепо рыщет на раздольи!
    Неистово взлетит над вами
    Его седая голова,
    Иль откидные рукава
    Взметутся бурей над домами,
    Иль конь заржет - и звоном струн
    Ответит телеграфный провод,
    Иль вздернет Пан взбешённый повод,
    И четко повторит чугун
    Удары мерзлого копыта
    По опустелой мостовой...
    И вновь, поникнув головой,
    Безмолвен Пан, тоской убитый...
    И, странствуя на злом коне,
    Бряцает шпорою кровавой...
    Месть! Месть! - Так эхо над Варшавой
    Звенит в холодном чугуне!
    Еще светлы кафэ и бары,
    Торгует телом "Новый свет",
    Кишат бесстыдные троттуары,
    Но в переулках - жизни нет,
    Там тьма и вьюги завыванье...
    Вот небо сжалилось - и снег
    Глушит трескучей жизни бег,
    Несет свое очарованье...
    Он вьется, стелется, шуршит,
    Он - тихий, вечный и старинный...
    Герой мой милый и невинный,
    Он и тебя запорошит,
    Пока бесцельно и тоскливо,
    Едва похоронив отца,
    Ты бродишь, бродишь без конца
    В толпе больной и похотливой...
    Уже ни чувств, ни мыслей нет,
    В пустых зеницах нет сиянья,
    Как будто сердце от скитанья
    Состарилось на десять лет...
    Вот робкий свет фонарь роняет...
    Как женщина, из-за угла
    Вот кто-то льстиво подползает...
    Вот - подольстилась, подползла,
    И сердце торопливо сжала
    Невыразимая тоска,
    Как бы тяжелая рука
    К земле пригнула и прижала...
    И он уж не один идет,
    А точно с кем-то новым вместе...
    Вот быстро по'д гору ведет
    Его "Крако'вское предместье";
    Вот Висла - снежной бури ад...
    Ища защиты за домами,
    Стуча от холода зубами,
    Он повернул опять назад...
    Опять над сферою Коперник
    Под снегом в думу погружен...
    (А рядом - друг или соперник -
    Идет тоска...) Направо он
    Поворотил - немного в гору...
    На миг скользнул ослепший взор
    По православному собору.
    (Какой-то очень важный вор,
    Его построив, не достроил...)
    Герой мой быстро шаг удвоил,
    Но скоро изнемог опять -
    Он начинал уже дрожать
    Непобедимой мелкой дрожью
    (В ней всё мучительно сплелось:
    Тоска, усталость и мороз...)
    Уже часы по бездорожью
    По снежному скитался он
    Без сна, без отдыха, без цели...
    Стихает злобный визг метели,
    И на Варшаву сходит сон...
    Куда ж еще идти? Нет мочи
    Бродить по городу всю ночь. -
    Теперь уж некому помочь!
    Теперь он - в самом сердце ночи!
    О, черен взор твой, ночи тьма,
    И сердце каменное глухо,
    Без сожаленья и без слуха,
    Как те ослепшие дома!..
    Лишь снег порхает - вечный, белый,
    Зимой - он площадь оснежит,
    И мертвое засыплет тело,
    Весной - ручьями побежит...
    Но в мыслях моего героя
    Уже почти несвязный бред...
    Идет... (По снегу вьется след
    Один, но их, как было, двое...)
    В ушах - какой-то смутный звон...
    Вдруг - бесконечная ограда
    Саксонского, должно быть, сада...
    К ней тихо прислонился он.
    Когда ты загнан и забит
    Людьми, заботой, иль тоскою;
    Когда под гробовой доскою
    Всё, что тебя пленяло, спит;
    Когда по городской пустыне,
    Отчаявшийся и больной,
    Ты возвращаешься домой,
    И тяжелит ресницы иней,
    Тогда - остановись на миг
    Послушать тишину ночную:
    Постигнешь слухом жизнь иную,
    Которой днем ты не постиг;
    По-новому окинешь взглядом
    Даль снежных улиц, дым костра,
    Ночь, тихо ждущую утра
    Над белым запушённым садом,
    И небо - книгу между книг;
    Найдешь в душе опустошенной
    Вновь образ матери склоненный,
    И в этот несравненный миг -
    Узоры на стекле фонарном,
    Мороз, оледенивший кровь,
    Твоя холодная любовь -
    Всё вспыхнет в сердце благодарном,
    Ты всё благословишь тогда,
    Поняв, что жизнь - безмерно боле,
    Чем quantum satis** Бранда воли,
    А мир - прекрасен, как всегда.
    . . . . . . . . . . . . . . . .
     1910-1921
    
    ---------------------------------
    * "Аллее роз" - улица в Варшаве.
    ** quantum satis - "В полную меру" (лат.) - лозунг Бранда, героя одноименной драмы Г. Ибсена.


1 ] [ 2 ]

/ Полные произведения / Блок А.А. / Возмездие


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis