Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Астафьев В.П. / Веселый солдат

Веселый солдат [1/11]

  Скачать полное произведение

    ВИКТОР АСТАФЬЕВ
     ВЕСЕЛЫЙ СОЛДАТ
    
     Повесть
     Часть вторая
     СОЛДАТ ЖЕНИТСЯ Служил солдат четыре года и холостым побыл четыре дни. Такая вот баллада на старинный жалостный лад слагалась в моей башке под стук вагонных колес и под шум встречного ветра. Путь с войны я довольно подробно описал в одной из повестей и повторяться не стану - противно все это не только вновь переживать, но даже и на бумаге описывать.
     Катил я с незнакомой почти женщиной на ее любимую родину, на Урал, в ее любимый город Чусовой. Катил и все время ощущал томливое сосание под ложечкой. Куда меня черт несет? Зачем?
     Но в той нестроевой части, куда я с отрядом искалеченных фронтовиков, у которых открылись раны, угодил после конвойного полка и госпиталя, была туча девок-перестарок, и взялись они за нас решительно, по ими же - тановленному суровому закону: попробовал - женись! Были, конечно, среди нас архаровцы с опытом, уклонялись от оков, выскользали из цепких рук, что налимы. Конечно, и девки среди девок были, которым все равно када- вать, по правилу иль без правил.
     Я же сам добровольно отдался провидению - ехать-то не к кому, вот и пристроился, вот и двигался на восток, намереваясь в пути узнать арак- тер своей супруги. Наивняк! Проживши бок о бок с нею полсотни с лишним лет, я и сейчас не убежден, что постиг женский характер до конца. Знаю лишь доподлинно и твердо одно: баба есть бездна.
     В пути, в народной стихии, баба моя присмирела, ужалась, в ть отод- винулась, и волей-неволей пришлось мне брать руководство семеой ячей- кой на себя. Хватили мы под моим опыта не имеющим предводительством столько мук, страхов и горя - в мой солдатский рюкзак не вошло бы. А рюкзак был уемистый, цвета неопределенного, сине-серого, бе всяких из- лишеств и затей, полубрезентовый мешок с крепкой удавкой - ни карманов, ни клапанов, ни внутренних перегородок.
     Я назвал это сооружение сталинским подарком солдату-победителю. С тем рюкзаком моим и с чемоданчиком, вдетым в кокетливый чехол, застегнутый на пуговицы, да еще с узелком, в котором были женские нехитрые пожитки, добрались мы до станции - столицы нашей Великой Родины, только-только спасенной от фашизма. Как поется в пионерской патриотической песне, в столице я "ни разу не бывал", супружница ж моя посетила ее два раза - по дороге на фронт и когда-то ее отпускали в связи с бедой, постигшей семью:
     украли корову, смыло огород вместе с урожаем.
     По пути на Урал супруга моя останавливалась у тетушки - проводницы спецвагонов, квартировавшей в городе Загорске. И вот к эт самой тетуш- ке наладилась супружеская пара, чтобы передохнуть, набраться сил для дальнейшего продвижения в глубь нашей необъятной страны.
     Жена моя, попав в столицу, воспрянула духом, расправа крылья, взня- лась во весь свой исполинский рост, ленинский, - метрятьдесят два сан- тиметра. Мощь эта, группа крови и прочие подробности были означены в красноармейской книжке. Она сразу дала понять, что столица имеет дело с бойцами, повалившими матерый фашизм, что человек онтолько с виду неза- тейливый, на самом же деле о-го-го какой разворотвый, прыткий и бедо- вый.
     Для начала баба моя пихнула плечиком под задцу какого-то неповорот- ливого москвича, тот пошатнулся, но не упал, однако за очки схватился, отыскивая обидчика, уперся в меня взглядом и завел: "Поз-во-о-ольте!" Супругу мою, подлинную обидчицу, он и не заметил. Она ж, никого и ничего не признавая, никого и ничего не страшась, рвась сквозь толпу, вонза- лась в нее, будто остро откованный гвоздик в трухлую древесину. Но на мгновенье опамятовавшись
     - не одна ж она движется с фронта, семейй ячейкой движется, - хва- танула меня за полу шинели и поперла впер и дальше, вместе с чемодан- чиком, с узелком, с полным брюхом отходов, так как мы оба давно уж не ходили до ветру, и я опасался, кабы из ня прямо в метро чего не выда- вилось.
     Так вот, где несомые толпой, где самостоятельно, рубились мы в метро, проявляя истинный, не плакатный герои, жена моя таранила всякие на пу- ти преграды. И я еще успел мельком думать, что с такой бабой не пропа- ду и всего, чего надо в жизни, достигну.
     В неловкий час, в неловком месте пришло ко мне это умозаключение. В неловкий час, в неловком месте возникла наша семейная ячейка, и много ей всяких испытаний и приключений еще предстояло изведать.
     Одно из них уже подстерегало нас тут, в метро, через какие-то минуты. Потом уж, на индустриальном Урале, услышал я индустриальную поговорку: рад бы вперед бегти, да зад в депо.
     Но существу женского рода плевать на то, что сзади, ее занимало только то, что спереди. Кроме всего прочего, коммунистка она у меня и, значит, должна стремиться только еред, только в борьбу, только к побе- дам. Народ в метро тогда, в сорок пятом, если садился, то выйти никто не успевал, и, наоборот, если выходил, то войти времени не хватало.
     Пропустив несколько поездов, жена моя с моим полупустым рюкзаком, достававшим ей почти до пят, хотя я и убавил лямки в два раза против нормы, уцелилась для броска в вагон. А я стою с чемоданчиком и узелком жены, уныло глазею на приближаюйся поезд, в котором притиснуты, расп- лющены о светлые стекольные стены люди, и думаю: уж лучше бы нам пешком идти в Загорск, скорее добрались бы до тети...
     А поезд шик-пшик - и двери в обе стороны, рокоча, отворяются. Жена дерг меня за рукав и поперлась прокладывать дорогу, где-то кому-то под мешок поднырнула, меж двумя толстыми бабами протиснулась, обернув их, будто матрешек, бордовыми лицами назад, узлами к поезду. Я меж этих толстых баб застрял, в привязных за их спинами узлах запутался и поте- рял жену.
     Показалось мне, видел, к она, наклонившись, юркнула меж ног како- го-то гиганта, несущего на груди своей кучу народа. Он и жену мою внес в вагон. Я же принялся в паке толкать плечом и грудью человеческие спи- ны, сдвинувшиеся одной неприступной стеной, не щадил вроде никого. Двери в вагон
     - вот они, рядом, но воздушном пространстве раздался спокойный го- лос:
     "Осторожно! Двери крываются!" - где-то шикнуло-пшикнуло, и сомкнув- шимися дверьми отсекло меня от народа, едущего вперед и дальше, отсекло и от моей законной жены, которую я под Жмеринкой "раздобув".
     Как же так, товащи?! Катастрофа ж семейной жизни! Мы ж можем поте- рять друг дружку навеки! В последней надежде бегу следом за набирающим скорость вагоном, бью напропалую и беспощадно народ оставшимся от жены чемоданом и чувствую крах всех планов и надежд, а бегу, бегу и с каждой секундой все трагичней ощущаю бесполезность своих усилий: жена, вот она, рядом, за стеклышком, но вроде как ее уже и нету, вроде как она мне приснилась. Но нет, вон она, все еще живая, притиснутая к стеклу, что-то мне кричит, пальцем на стекле чертит...
     Ушел поезд, огьки хвостовые в тоннеле погасли, в голове моей, в ду- ше ли, с детства песенной, вертится и вертится: "Вот умчался поезд, рельсы отзвенел милый мой уехал, быть может, навсегда, и с тоской не- мою вслед ему глядели..." - модная эта песенка в ту пору была, сочинил ее еще юный и тогда не толстый Коля Доризо. Ну, это про Колю-то и про то, что он сочинил и сочиняет, я узнал после. А тогда, в победном сорок пятом году, сял середь люду, темной, грозовой тучей кружащегося. В ды- ры, в двери, в преисподнюю, на эскалаторе уплывало человеческое месиво, в котором я не вдруг различил лица и не сразу вспомнил, что называется оно - народ. Но народ сам по себе, а я, бабой покинутый, сам по себе. Стою, значит, с чемоданчиком, с узелком, мешаю этому народу, очень мешаю ему течь, куда ему хочется, и вдруг в моей голове сверкнула мысль - употреблю заезженное выражение, - что сабля вострая, просекла она мою башку до самого отупелого мозга: "А если жена моя подумает, что я на ней подженился и нарочно отстал от поезда с ее манатками?"...
     В долгом пути мы таких случаев навидались и еще больше наслушались. По теперешнему разумению, мысль нелепая, глупая и даже абсурдная. Но войдите в мое положение, вспомните, сколько мне было годов, какое шаткое время стоялна дворе, где кто что урвет, тут же и пропьет. Главное де- ло: при мне не только манатки, но и все документы жены, шмыргалки этой, которую нту минуту спереду я любил бы, а с заду убил бы! Вот они, до- кументына груди моей горячей, под сердцем, пристегнутые булавкой с ис- поду гимнастерке, в мешочке-кармане - у нас, в семье нашей новоявлен- ной, так уж повелось: по Божьему завету за главного выступал я и при многочисленных дорожных проверках документы предъявлял я надзорным и всяким прочим властям, потому как я мужчина, руковожу, стало быть, семй - распромать ее, перемать, - осуществляю правопорядки и направле- ние держу.
     "Э-эх ты! Ах ты, в кожу, в рожу, в кровь, в печенки и в селезенки, если они во мне еще не сгорели. Женился, будто в говно рожей влепился! Зачем? Зачем?" И вдруг завело, запело во мне, с детства порченном, по утверждению бабушки:
     "Ах, зачем эта ночь так была хороша, не болела бы грудь, н-не страда- ла душа". Ночь! Она, она, курва, во всем виновата. Тогда ведь не то что нынче: провел ночь-то, джинсы в беремя - и ходу. Нет, тогда, коли побла- женствовал, понаслаждался, - неси ответ, не отлынивай. Ан и тогда не в же так безответственно собой распоряжались, как я, рассолодел, раство- жился, мечтою вдаль простерся о семейном уюте и счастье... Вот и бла- женствуй, вот и наслаждайся - книжек начитался, по книжкам и живи,сам, один, но не смущай людей и судьбы их не запутывай, девок в ночь не уво- ди...
     "Чё же делать-то, а?" "Ах, зачем эта ночь..." - привязалась песня, звучит и звучит, курва, башке.
     Подниматься пожалуй что надо наверх, искать в Киевском вокзе комен- датуру - поди-ка не один я тут такой удалой, мечтой о счастье ушиблен- ный, и не одна такая на свете удалая баба?! Сдам ее документы и вещички в какой-нибудь отдел потерь и находок, пускай они ее ищут илона их, я же поеду дальше, в Сибирь, к бабушке, к теткам, к родне. Эк они мне, го- лому и голодному, сами голые и голодные, обрадуются! Рюкзак! Хер с ним, с рюкзаком! Увезла и увезла стрикулистка эта шалавая. Там и добра-то: пара белья, портянки, да в узелок завязанные альбомчик солдатский, да письма друзей и любимой медсестры.
     Гром бы всех этих баб порасшиб! Ходят в беретах, в нарядах, да как их много-то, гораздо больше, чем мужиков! Вон без них, без баб, как хорошо жить было...
     Постой, постой! А что это она, супруга моя, мне кричала через стекло и пальцем на стекле чертила? Буквы какие-то? По пальцу, по движению его, буквы знакомые. Стоп! Ведь она чертила в воздухе и на стекле вроде как давно знакомое слово... Уж не "Ленин" ли?.. Вроде бы как вдь мирового пролетариата, Владимир Ильич? К чему это она покойника беспокоит? Пар- тийная она - понятно, в пионерах еще Ленина полюбила, пое Ленина еще кого-то, потом еще кого-то. Напоследок вот меня, беспартийного, из пио- неров на третий день за недисциплинированнть исключенного.
     Я выбрал из толпы наиинтеллигентнейшего вида человека, в очках, ко- нечно, в шляпе, конечно, учтиво поклонился ему и спросил: нет ли в метро станции с названием "Ленин"?
     - Как нет? Ленин везде есть, он, всюду любимый, с нами, - охотно, как бы даже озоруя, отозвался московский интеллигент. - иблиотека Ленина".
     - Ой, спасибо! Вот спасибо! - вскричал я, пятясот московского ин- теллигента, лицо которого вдруг разгладилось. Шутил насчет Ленина, опас- но прикалывался. Ну и народ эти москвичи! Да нет, улыбку веселую, скорее изгальную вызвал у него не Ленин, а я, такой, должно быть, блаженненький вид у меня сделался.
     Вдали загудел поезд, публика придвинулась к краю перрона и сомкнула ряды.
     "Ну, теперь уж я не уступлю, теперь уж я поведу себя как в бою, чтоб бабу не потерять совсем", - готовясь к штурму, вадривал я себя и со второго ряда как двинул в вагон, прорвал на пу цепи, кого-то ушиб че- моданом, кого-то вроде бы уронил, меня ругатьски ругали, даже в загри- вок долбанули чем-то жестким, кулаком скорее всего. Но я жену богодан- ную, в красноармейскую книжку записанную, ищу. Тут уж не до этикету. Бой есть бой. Тут уж кто кого.
     Знали бы они, пассажиры, что я за спасение семьи борюсь, по трупам пойду, пол-Москвы вытопчу! У-ух, какой я отчаянный боец!
     Вот и покатило вагон! Вот и повезло меня вперед и дальше, к остановке "Библиотека Ленина". Там уж быть или не быть, но в голове-то звучит и звучит под стук колес: "А-ах, зачем эта н-но-очь так была хороша, та-та-та-та, та-та-та, та-а-а-ата-та, та-а-ата-та-а-а"...
     Ехать бы и ехать, долго ехать и звучатьнутренне, потом задремать. Но вот она - "Библиотека Ленина". Народу на ней побольше, чем на "Киевс- кой", да и сама остановка поширше, поразветвленней: туда и сюда ехал на эскалаторах, бежал, мчался, толкая друг дружку, народ. Меня притиснули к стене.
     Я устало приопустился на выступ какого-то памятника или мраморного украшения и решил, что буду сидеть, пока метро не закроют, только вот попить бы где раздобыть? И еще я думал, что если баба моя раздолбанная найдется, я ей ка-ак дам! Ты, скажу, чё, совсем ополоумела?! Ты, скажу, чё прыгаешь, как цыганская блоха по хохлацкой жопе! Ты, скажу, об чем своей башкой думала, когда такой номер выкидывала?! Ну и так далее тому подобное.
     Словом, только бы нашлась, тогда бы я сумел всю душу излить.
     Но моя жена, баба по-нашему, по-сибирски, не находилась. И один, и второй поезд, и десятый прошел, и "полночь близится, а Германа все нет! Все нет..."
     - нервно пело радио над моей головой. Я уж задремывать начал, как слышу - кто-то дергает меня за рукав и восклицает ликующе!
     - Вот ты где!
     Все заготовленные речи мои как-то остыли, угасли в моей истерзанной душе, я лишь отрешенно сказал, не открывая зрячего глаза:
     - Ты вот что!.. Ты теперь завсегда будешь ходить только сзади меня и за мной. Иначе я тебя пришибу! - и решительно шагнул вперед, к желтому вагону.
     - Поняла? - обернулся я.
     Баба моя семенила за мной и согласно кивала: "Поняла, поняла..." - и мой знатный, выданный РКК рюкзак подпрыгал, бил ее по заднице так, что в рюкзаке звучало боевым маршем: ложка билась о ложку и еще кружка звя- кала.
     Мы ехали в Загорск, к тетке моей жены, и попали в сей блаженный город уже с последней электричкой, во втором часу ночи.
    
     * * * Вы думаете, тут, в Загорске, конец-то все и кончилось, сейчас вот молодожены попадут к тете, помоюя, поедят и замертво упадут в суп- ружескую постель? Глубокое это забждение. Наша семейка возникла из во- енных событий и с событиями встула в мирную жизнь. В пьесе одной ге- рой, глядя на возлюбленную, восклицает: "Эта женщина создана для наслаж- дений!" А моя баба была создана для приключений! Приючения ждали нас почти на каждом шагу.
     Тут, в Загорске, среди теой ночи, по причине позднего часа, в сов- сем обезлюдевшем городишке приключения развернулись очень скоро. В горо- дишке том не звонили колокола, во всяком разе тогда, ночной порой, я и не слышал их, ничего нигде не светилось, не горело, не сверкало, никаких куполов в поднебесье не виделось, даже собаки не брехали, ни пьяных, ни трезвых, ни богомольцев, ни юродивых, которые ныне там толпами шляются, форсят золотыми крестами на молодецких грудях, потряхивают кудрями на пустых головах, предаваясь ленивой вере в Бога. Мода на Бога пошла!
     Бодро перемахнули мы с супругой через виадук, разъезженной улицей спустились под гору, мимо мрачных соборных стен, в витые и широкие щели которых сочился слабый небесный свет, слышался звяк оторванного железа, скрежет кровли вверху, в ретках церковных куполов пропечатались темные крестики, один вроде бы даже и блеснул испуганно в прорванной глуби ноч- ного осеннего неба, брюхо провисшего над спящим благодатным обиталищем душ живых, как выясниль скоро, барышных, любящих драть с мирян, особ- ливо с военных, копейку на привокзальном торжке. Пыльной, путаной рос- сийской историей напичканный городишко, по тогдашним его достижениям и заслугам, справедливо переименован был в честь бандита большевика.
     Впереди нас блеснула вода. Скоро мы поднялись на земляную плотину, довольно высокую и, судя по сваям, торчавшим из земли вкривь-вкось, древнюю, густо заросшую крапивой, бузиной и прочей сорной благодатью, в которой глубоко внизпоуркивала, пошумливала живая вода, падающая на всякое бросовое железо, тележные леса, обломки рельсов, бочонков, про- волок и цепей.
     Я это все угадал или разглядел потому, что супруга моя по мере удале- ния от станции все замедляла, замедляла и без того не саженный шаг свой. Предложила переднуть, посмотреть вниз, побросала туда камешки, чтоб видно было, каони падают в воду, подымая брызги, и звякают о сплющен- ные ведра или прогорелые и выброшенные по причине технической непригод- ности железные печки.
     Во мне ворохнулось нездоровое подозрение, но камешки я люблю бросать с детства, в Енисей их перепулял вагон, не меньше, и хотя сейчас мне в тепло скорее хотелось, лечь, вытянуться, уснуть, я, однако, тоже начал бросать камешки: "если женщина просит..." - как поется в современной песне, то отчего же и не уважить ее просьбу, не побросать камешки.
     Побросал я, побросал камешки вниз без всяго азарта и интереса.
     - Ну, пора уж и к тете, - говорю.
     Жена моя пошмыгала, пошмыгала носом, и опять поговорка во мне возник- ла:
     "Тому внее, у кого нос длиннее", - ан поговорка та тут же и скисла, протухла. Не отрывая глаз от бездны, где пожуркивала вода, падая из зап- руды, качая сломанный бурьян и позвякивая железом, жена молвила, что она не знает, где живет тетя.
     Я ей ответ: "Ха-ха-ха-ха!" - через силу выдирал из себя хохот. Не зря, говорю, считался ж веселым солдатом, сам, говорю, люблю и ценю шут- ку, но уж больно не ко времени, не к месту подобные шуточки!..
     А она, баба-то моя, супруга богоданная, в ответ чуть не плача: мол, не шучу, я раз только была у тети, проездом, забыла место и дом, где она живет. А письма... все!.. в том числе и тетины, чтоб они сохранились для памяти, связала в пакетик и домой отослала, так что даже и записанного адреса тети тоже нету. Днем-то, говорит, да не такая усталая, я, может, и нашла бы дом тети Любы, хозяйки, у которой наша тетя квартирует, но ночью плохо ориентируюсь, хоть в лесу, хоть в городе.
     - И что же нам теперь делать?
     - Не знаю.
     - Не знаешь?!
     - Не знаю.
     - Хошо! - произнес я и херакнул какой-то булыжник вниз, в воду, так,то плеснулось там и брызнуло, и вдруг запел голосом Буратино: "Хо- рошо, хорошо, эт-то очень хорошо!.. Эт-то очень хорошо, за-а-аме- ча-ательно-о-о!" Пластиа у нас в детдоме была, вот я и запомнил с пластинки эти слова.
     - Да т-твою мать! - стукнул я себя кулаком по лбу. Далее пошло, по- перло: - Да где же мои глаза, глаз тоись, где он, зараза, глаз тот был, гда я высматривал во многочисленном коллективе себе невесту?! Да воих сколько, девок, кругом: хоть на зуб, хоть на цвет, хоть на калибр лю- бой подходящих, хоть соли их, хоть мочи, хоть на приправку, хоть на при- корм, на мясо, хоть на уху, хоть на ферму в колхо на почту, на икону, на фабрику, даже в артистки, даже в зверинец годных!
     Говоря театральным языком, жена моя сполна получила весь деренс- ко-детдомовский репертуар на этот и на все последующие сезоны. Все, что за дорогу с войны скопилось в моей негодующей груди, всю тяжесть необуз- данного чалдонского гнева, все бешенство человека, измотанного войной, неурядицами жизни, - все это обрушилось на маленького человечка женского пола.
     Я ожидал, она хоть заплачет или отбежит на безопасное расстояние, но она стояла отвернувшись от меня, и рюкзак этот, сталинский подаро чтоб ему в лоскутья изорваться, висел на ней до самой земли. От ругани моей, должно быть, содрогнулось, сотряслось само небо, отхлынули хляб небес- ные, появилась, пусть и ущербная, луна. Мне сделалось видно согбенную, пустым мешком-котомкою придавленную к самой земле мою бабу, природой са- мой и жизнью приуготовленную в страстотерпицы российские.
     И мне ее жко стало.
     Все еще клокоча и негодуя, я грубо попросил, чтоб она вспомнила хоть какую-то примету, местность, ориентир. Я - беспризорщина, бывший таеж- ник, бывший артразведчик, связист и вообще на войне во всяких переделках побывавший - уж как-нибудь соображу, уж не сплохую, уж разнюхаю, уж...
     - Дом на берегу пруда.
     - Охо! Это уже кое-что!
     - Но на каком берегу - не помню. Бега-то два.
     Да, как это я не сообразил сразу, что у всякого водоема бывает два берега, только у обители небесной нет никаких берегов, и у моря, гово- рят, их не видать, но на морях я не бывал. У нас же, в России, куда ни хвати - где вода, там тебе и два берега. Правда, озера круглые бывают, но в данный момент нас никакие озера не интересовали. Мы находились на плотине пруда, перед нами два берега, и на одном из них жет тетя моей жены. Живи она не у пруда - вовсе не за что было бы ищущему ацепиться. Узнать бы еще, на каком именно берегу живет тетя - на правом иль на ле- вом?
     Жена моя, стоя лицом к свинцово под луною светящемуся пруду, перемен- чиво покрываемому тенями, реденько вструенными в него отголосками чьих-то огней, тыкала рукой то влево, то вправо. Тут я с изумлением вспомнил: да она же левша! Ей же трудно ориентироваться вообще на свете, т более у водоема.
     Взял и повернул ее на ход воды, спиной к пруду, лицом к пустыне ночи, - вот теперь давай действуй смело и наверняка: с правой руки у тебя пра- вый берег, с левой, значит, левый.
     Она постояла, постояла и, поскольку была левшой, подняла левую руку:
     - Однако, здесь.
     - Х-хэ! - взбодрился я. - Конечно же на левом, мирном, сельском бере- гу живет наша тетя. Чё она, охерела снимать квартиру на правом берегу, в дыме, в копоти, на самом бую, в гтолюдье, на грязном, разъезженном месте! Она - проводник вагона, ей люди да дороги надоели.
     Хозяйка ее, по рассказам жены, занималась садом-огородом, драла с на- родишка копейку за овощ и фрукты. Самое тете тут место, здесь, где гуси живут, ласточки вьются в небе, голуби под засехой воркуют, скворцы веснами свистят, сама же говорила, что тетя - человек неунывный, очень трудолюбивый, из вятской деревни. А они, вятские, хоть мужики, хоть ба- бы, - ох какие хватские!
     Я вилял хвостом, льстил, ободряя супругу, лал вид, что вовсе никого не материл, не бросал каменьями в кромешнуюьму, и что-то оптимистичное беспрестанно болтал. Привел жену на левый берег пруда - он и в самом де- ле оказался ликом деревенский. Строения вдоль него все одноэтажные, зап- лотами один к одному слеенные, индивидуальные, свои ряды сомкнувшие, до конца не покоренные все сметающей силой большевизма.
     - Теперь бы мне хоть какую-то примету дома, двора, палисадника, во- рот?..
     - А-а! - пикнула моя жена. - В палисаднике тети Любы растут рябина и черемуха! Может, две черемухи и рябина или одна черемуха и две рябины, да еще, кажется, береза.
     Если б был день, а не ночь, пусть и огрызком луны, уже норовящей укрыться в мохнатую постельку облаков, спутница военных дорог прочитала бы на моем лице укоризну: ну в каком сском палисаднике, тем более при- городном, где живет и плодится межклассовая прослойка - не то рабочие, не то крестьяне, по-бабушкиному просто - межедомки и пролетарьи, по-де- душкиному - "советские придурки", - каком палисаднике этих межедомков не растет черемуха и рябина?! Они ж, эти межедомки, из села нарезали, но в город не вошли, прилепились к ну, потеснили его. Они ж впросак попа- ли, а что это такое, я уж объяснял. И здесь они тоскуют по отеческому уголку и тоску выражают посредством русских печек, бань во дворах, чере- мух, рябин в палисаднике, березок у ворот, свиньями, курами и коровами во дворе, гусаками на пруду.
     Дети этих, умеющих еще трудиться и плодиться, межедомков со временем подчистую сведут скотину, сделают в избах паровое отопление, поставят чешский или румынский гарнитуры, заведут магнитофоны и запрыгают вокруг них.
     А дети этих уже деток наденут брезентовые или вельветовые штаны с иностранными нашлепками на заду и станут, тоскуя о чем-то, петь под собственный аккомпанемент песни на собственные слова, в которых мелодия и голос совсем не обязательны...
     Но полно, полно, в другое время, в другом месте об этом.
     Я показал жене на несколько палисадников, она, обреченно вздохнув, предложила посидеть на ближней скамье у ворот и успокоиться. Мы присели на холодную, росой иль инеем увлажненную скамью и молча смотрели на воду пруда сквозь тополя, до того пообрезанные, что только прутья и росли на обезглавленных пнях, не отражаясь в воде. И вообще в пруду уже ничего не отражалось: слабый свет все дальше и выше уходящей, даже вроде поспешно и радостно улетающей в варево т и облаков, в небесные бездны луны едва уже достигал поверхности пруда со все более и более густеющей водой. Смола уж прямо, не вода, дажегусток огней какой-то артели или фабри- чонки на противоположной стоне пруда, ввинчиваясь штопором, не оживлял эту черную, густую жижу, все в ней увло. Бледный свет в вышине, в ку- полах соборов, звонниц был потаен, высок, смешивался с отблесками небес- ных светил.
     В этот таинственный час ночи наше с супругой горе и вообще ничто зем- ное, бренное их не трогало и не волновало. А нас и подавно не касалась высота соборов и церквей, соединившихся с тьмою мирского. Бог давно уж отдалился от нас, а может, и забыл про всех, и про эту сиротскую пару - тоже: нас много по земле бродит после такозаварухи, Он же один - где за всеми уследишь.
     Я тормошил супругуасспросами практического порядка, а она пыталась задремать на мокрой скамейке - валилась на мое плечо. Выяснилась еще од- на подробность: ворота и заплот тети Любиного дома крашены желтой крас- кой, - и это тоже мо чем могло нам помочь: в России на железной дороге с царских времен желтой краской крашено большинство построек, начиная от станционных сортиров и кончая бабушкиным коромыслом, не говоря уж о бар- жах, пароходах.
     - Давно?
     - Что - давно?
     - Давно крашены тети Любины ворота, забор и палидник? Да не спи ты, не спи, т-твою... - начал я снова заводиться.
     Когда я в сорок втором заезжала, краска уже выгорела...
     "Э-эх, любови военных дорог, кружения голов и кровей - совсем недав- но, оказывается, в сорок второмбыла тут, мандаплясина, и все перезабы- ла!" И я язвительно еще поинтересовался, хлопая себя по заду:
     - И скамейка небось есть?
     - Есть! Есть! - откликнулась жена, зевая, и чтоб она не раскисла сов- сем, я ее нял за лямки рюкзака с отогретой скамейки - еще разоспится.
     Мы побрели дальше. Редкие собачонки, с начала нашего пути подававшие голоса иза ворот и дворов, вовсе унялись, видно, привыкли к нашим нег- ромким гам и сдвоенным запахам. Переворачивая слова жены протопопа на самого протопопа Аввакума, спросить бы мне: "Доколе сие будет, супружни- ца моя?.." И она бы мне ответствовала: "До смерти, Петрович, до смер- ти...И я бы вздохнул: "Ну што? Ино поплелись..." Да ничего я тогда про протопопа слыхом не слыхал и не читал - запрещено было читать поповское.
     нако ж начал я ободряться вяло зашевелившейся в башке мыслью: за- гские миряне покупали, а скорей всего воровали краску с той же самой фабрики, что светилась на другом берегу пруда, в основном зеленую и су-иковую. Фабричонка работала на железную дорогу, когда-то успела сооб- щить мне супружница, и сообщение это не сразу, но все же пало на душу бывшего железнодорожника, родственно в памяти держащего все, что касает- ся желдордел. Мысль моя заработала обрадованно, во всю мощь.
     "Так-так-так!.. Та-ак-с!" Не давая радости разойтись, оглушить меня, разорвать грудь на части, я даже хихикнул и потер руки.
     - Ты что? - испуганно спросила спутница, очнувшись.
     - А ништо! Вон тот тети Любин дом! - остановившись перед воротами, я осветиих зажигалкой и убедился, что все тут крашено желтой краской, правда оставшейся больше уж только по щелям и желобам.
     - Как ты узнал? Откуда?
     - Стучи! Стучи, говорю! - повелительно приказал я, упиваясь могущест- вом своего мужицкого поведения и железнодорожного наития. - Ты думаешь, я зря на родине колдуном зовусь? Ты думаешь, приобрела себе в мужья Ваньку с трудоднями?! Эта голова, - приподн пилотку, я звонко постучал по ней, - способна только военный убор носить?!
     Супруга обшарила, ощупала ворота, потрогала щеколду,поднявшись на цыпочки, заглянула в палисадник, на закрытые ставнями окна, велела выс- ветить зажигалкой номер и, упав на скамейку, сверно обмерла:
     - Ой, я думала, ты дурачишься, когда говоришь о колдуне! Это и в са- мом деле тети Любин дом! - в полном уж потрясении заключила она - На загорские соборы перекрестись, хоть и коммунистка, и стучи, сту- чи вай
     - убедишься, что есть еще люди, способные творить чудеса! Изредка, но попадаются... Вот и тебе в мужья угодил не человек, а клад... с гов- ном...
     Я еще чего-то травил. Супруга моя, сперва робко, затем сильнее, нас- тойчивее, стучала в ворота, и со двора не откликнулась собака, которая, ожидал я, поможет разбудить хозяев.
     В кухонном окне, запертом ставней, вспыхнул свет, выплеснулся сквозь щели старой ставни, вырвал кипу цветов или бурна из темноты под окном. Спустя время прогремел запор, приоткрылась дрь, сонный женский голос спросил, кого это черт носит в такой, уже всем Божий, час.
     - Ой, правда тетя Люба! - прошептала моя спутница, все еще не до кон- ца поверившая в мое колдовство. - Тетя Люба! Тетя Люба! - звонко закри- чала она, об только ее услышали, не ушли чтоб. - Тетя Люба! Это я, Ми- ля! С фронта еду, тетя Люба!..
     "Какая еще Миля?!" - промелькнуло в моем перетруженном сознании, но удивляться уже было некогда. Сразу ударившись в голос, тетя Люба запри- читала, хлопая галошами, прытко и грузнпоспешила к воротам.
     - Милечка! Девочка ты моя! Да голубонька ты сизая! Да крошечка ты моя ненаглядная! - возясь с запорами, которых ох как много оказалос по ту сторону ворот, все причитала тетя Люба, между делом разика два матюкну- лась, и я почувствовал, как в груди моей потеплело: родственная душа встречала нас.


  Сохранить

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]

/ Полные произведения / Астафьев В.П. / Веселый солдат


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis