Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Экзюпери А. / Ночной полет

Ночной полет [2/4]

  Скачать полное произведение

    Радуясь, что ночь так чиста, он вспомнил другие ночи, когда казалось, будто самолет погружается в хаос и спасти его невообразимо трудно... В такие ночи радиостанция Буэнос-Айреса слышит, как к жалобе самолета примешивается хруст гроз; за глухой оболочкой пустой породы теряется золотая жила музыкальной радиоволны. И какая скорбь звучит в минорной песне самолета, который, как слепая стрела, устремляется навстречу опасностям ночи!
     "В ночь дежурства место инспектора -- в конторе", -- подумал Ривьер.
     -- Разыщите Робино!
     Тем временем Робино старался завоевать дружбу пилота. В гостинице он распаковал перед Пельреном свой чемодан; из недр чемодана явились на свет те малозначительные предметы, которые сближают инспекторов с остальной частью человечества: несколько безвкусных сорочек, несессер с туалетными принадлежностями, фотография тощей женщины (инспектор приколол ее к стене). Так он смиренно исповедовался перед Пельреном в своих нуждах, в своих нежных чувствах, в своих печалях. Раскладывая перед летчиком эти жалкие сокровища, он выставлял напоказ свою нищету. Свою нравственную экзему. Он показывал свою тюрьму.
     Но у Робино, как у всех людей, был в жизни маленький луч света. С бесконечной нежностью он извлек с самого дна чемодана небольшой, тщательно завязанный мешочек. Он долго поглаживал его ладонью, не произнося ни слова. Потом разжал наконец руки:
     -- Я привез это из Сахары...
     Инспектор даже покраснел от столь смелого признания. Его мучили неприятности; он был несчастлив в браке; жизнь его была безотрадной, и он находил утешение в маленьких черных камешках: они приоткрывали перед ним дверь в мир тайны.
     -- Точно такие же попадаются иногда и в Бразилии, -- сказал он и покраснел еще больше.
     Пельрен потрепал по плечу этого инспектора, склонившегося над легендарной Атлантидой...
     Что-то похожее на стыдливость заставило Пельрена спросить:
     -- Вы интересуетесь геологией?
     -- Это моя страсть.
     Во всем мире только камни были к нему мягки.
     Робино вызвали в контору; он стал грустен, но обрел при этом свое обычное достоинство.
     -- Я вынужден вас покинуть: господин Ривьер требует меня по весьма важному делу.
     Когда Робино вошел в контору, Ривьер успел о нем забыть. Он размышлял, глядя на стенную карту, где красной краской была нанесена сеть авиалиний компании. Инспектор ждал его приказаний. После долгих минут молчания Ривьер, не поворачивая головы, спросил:
     -- Что вы думаете об этой карте, Робино?
     Возвращаясь из мира грез, Ривьер предлагал иногда своим подчиненным подобные ребусы.
     -- Эта карта, господин директор...
     Честно говоря, инспектор ничего о ней не думал; с суровым видом он созерцал карту и чувствовал, что инспектирует сразу Европу и Америку. А Ривьер между тем продолжал свои раздумья: "Лицо этой сети прекрасно, но грозно. Красота, стоившая нам многих людей, -- молодых людей. На этом лице гордое достоинство отлично сработанной вещи, но сколько еще проблем ставит оно перед нами!.." Однако важнее всего для Ривьера всегда была цель.
     Робино по-прежнему стоял рядом, уставившись на карту; он понемногу приходил в себя. От директора он не ждал сочувствия.
     Однажды он попытался было разжалобить Ривьера, рассказав о своем нелепом, портившем ему жизнь недуге, но тот ответил насмешкой:
     -- Экзема мешает вам спать -- значит, она побуждает к действию.
     В этой шутке Ривьера была большая доля правды. Он утверждал:
     -- Если бессонница рождает у музыканта прекрасные произведения -- это прекрасная бессонница!
     Как-то он сказал, указывая на Леру:
     -- Подумайте, как прекрасно уродство: оно гонит прочь любовь...
     Может быть, всем тем высоким, что жило в Леру, он был обязан обидчице судьбе, которая свела его жизнь к одной лишь работе...
     -- Вы очень близки с Пельреном?
     -- Гм...
     -- Я не упрекаю вас.
     Ривьер повернулся и, нагнув голову, стал ходить по комнате мелкими шагами, увлекая за собой Робино. На устах директора заиграла печальная улыбка, значения которой Робино не понял.
     -- Только... Только помните, что вы -- начальник.
     -- Да, -- сказал Робино.
     А Ривьер подумал, что вот так каждую ночь завязывается в небе узелок новой драмы. Ослабнет воля людей -- жди поражения; а предстоит, быть может, тяжелая борьба.
     -- Вы не должны выходить из роли начальника, -- Ривьер будто взвешивал каждое слово. -- Возможно, ближайшей ночью вы отправите этого летчика в опасный рейс; он должен вам повиноваться.
     -- Да...
     -- В ваших руках, можно сказать, жизнь людей, и эти люди -- лучше, ценнее вас... -- Он запнулся. -- Да, это важно.
     Ривьер по-прежнему ходил мелкими шагами; несколько секунд он помолчал.
     -- Если они повинуются вам из дружбы -- значит, вы их обманываете. Ведь вы, вы лично, не имеете права требовать от людей никаких жертв.
     -- Да, конечно...
     -- Если же они надеются, что ваша дружба может избавить их от трудной работы, тогда вы опять-таки их обманываете: они обязаны повиноваться в любом случае. Сядьте-ка.
     Ривьер мягко подтолкнул Робино к своему столу.
     -- Я хочу напомнить вам о ваших обязанностях, Робино. Если вы устали, не у этих людей вам искать поддержки. Вы -- начальник. Ваша слабость -- смешна. Пишите.
     -- Я...
     -- Пишите: "Инспектор Робино налагает на пилота Пельрена такое-то взыскание за такой-то проступок". Проступок найдете сами.
     -- Господин директор!
     -- Исполняйте, Робино. Действуйте так, как если бы вы поняли. Любите подчиненных. Но не говорите им об этом.
     Отныне Робино будет с новым рвением требовать, чтобы на втулках не было ржавчины.
     Один из аэродромов линии сообщил по радио: "Показался самолет. Летчик дает сигнал: "Неисправность в моторе. Иду на посадку".
     Значит, будут потеряны полчаса. Ривьер обозлился; так бывает при внезапной остановке курьерского поезда в пути, когда минуты начинают бежать вхолостую, уже не отдавая своей доли покоренных просторов. Большая стрелка часов на стене отсчитывала теперь мертвое пространство... А сколько событий могло бы вместиться в этот раствор циркуля!
     Чтобы обмануть тягостное ожидание, Ривьер вышел из комнаты, и ночь показалась ему пустой, как театр без актеров. "И такая ночь пропадает зря!" Со злобой смотрел он на чистое небо, украшенное звездами, на эти божественные сигнальные огни, на луну, -- смотрел, как попусту растрачивается золото такой ночи.
     Но как только самолет поднялся в воздух, ночь снова стала для Ривьера волнующе прекрасной. Она несла в своем лоне жизнь. Об этой жизни и заботился Ривьер.
     -- Запросите экипаж, какая у них погода. Промелькнули десять секунд.
     -- Превосходная.
     Последовали названия городов, над которыми пролетал самолет, и для Ривьера это были крепости, взятые с бою.
     VII
     Часом позже бортрадист патагонского почтового ощутил легкий толчок, точно кто-то приподнял его за плечи. Он посмотрел вокруг -- тяжелые тучи притушили свет звезд. Он наклонился к земле, надеясь отыскать огни деревень, похожие на прячущихся в траве светлячков, но в этой черной траве ничто не сверкало.
     Он с тоскою подумал, что предстоит трудная ночь: наступление, отступление, захваченные территории, которые приходится возвращать врагу. Он не понимал тактики пилота; ему казалось, что они скоро врежутся в толщу ночи, как в стену.
     Теперь он заметил впереди, на горизонте, какие-то едва уловимые отблески, словно зарево над кузницей. Радист тронул Фабьена за плечо, но пилот не пошевельнулся.
     Первые волны дальней грозы докатились до самолета. Металл слегка всколыхнулся всей своей массой, навис тяжестью над телом радиста, потом будто растворился, растаял, и несколько секунд радист плыл один в ночной тьме. Тогда он вцепился обеими руками в стальные лонжероны.
     Во всей вселенной радист видел только красную лампочку, освещавшую кабину, и содрогнулся, представив, как он спускается в самое сердце ночи, под защитой одной только крохотной шахтерской лампы. Он не посмел тревожить пилота вопросами. Сжав руками сталь, подавшись вперед к Фабьену, смотрел он в его угрюмый затылок.
     В слабом свете вырисовывалась голова, неподвижные плечи. Большое темное тело чуть склонилось влево; обращенное к буре лицо омывалось, должно быть, отблесками грозы. Но этого радист не видел. Все чувства, торопливо сменявшие друг друга на устремленном к буре лице -- гримаса досады, воля, гнев, -- все сигналы, которыми бледное лицо пилота обменивалось с короткими вспышками грозовых огней, все это оставалось для радиста непостижимым.
     Но он угадывал мощь, затаившуюся в самой неподвижности этой темной фигуры. Он восхищался мощью; .которая неудержимо влекла его навстречу грозе, но и защищала его. Он знал, что руки, сомкнувшиеся на штурвале, уже пригнули бурю, как загривок зверя, а сильные, пока еще неподвижно застывшие плечи хранят огромный запас энергии.
     Радист подумал, что в конце концов вся ответственность ложится на пилота. И, словно усевшись на круп коня, летящего галопом в объятья пожара, радист с наслаждением ощутил материальную, весомую, прочную силу, которая струилась из этой неподвижно застывшей впереди черной фигуры.
     Слева, как маяк с мигающим огнем, слабо вспыхнул новый очаг.
     Радист хотел было дотронуться до плеча Фабьена, предупредить его, но летчик сам уже медленно поворачивал голову и несколько секунд смотрел в лицо новому врагу; потом, так же медленно, он принял прежнее положение: все те же неподвижные плечи, тот же прижатый к кожаной спинке затылок.
     VIII
     Ривьер вышел на улицу. Ему хотелось немного пройтись, хотелось заглушить ту тревогу, которая снова овладела им. Он, чья жизнь всегда была посвящена только действию, действию, проникнутому драматизмом, он с удивлением ощутил, как эта драма уступает место какой-то иной, его личной драме. Он подумал, что жизнь обывателей в маленьких городишках, на первый взгляд тихая, скользящая вокруг музыкальных павильонов, -- подчас тоже таит в себе тяжкие драмы: болезнь, любовь, смерть и, может быть... Собственная болезнь многому его научила. "Будто открылись какие-то новые окна", -- думал он.
     Позже, часам к одиннадцати вечера, почувствовав себя лучше, Ривьер зашагал обратно, к конторе. Неторопливо пробирался он среди людей, толпившихся у входа в кинотеатры. Он поднял глаза к звездам, которые сверкали над узкой улицей и, отступая перед огнями реклам, таяли в небе. "Сегодня в полете -- два почтовых. Сегодня вечером я отвечаю за все небо. Далекая звезда подает мне знак. Она ищет меня в толпе. Она нашла меня. Вот почему я чувствую себя каким-то чужим, одиноким."
     Вспомнилась музыкальная фраза -- несколько нот из сонаты, которую слушал он вчера в кругу приятелей. Приятели не поняли музыки.
     -- Такое искусство наводит скуку. И на вас тоже, только вы не хотите в этом признаться.
     -- Возможно, -- ответил он.
     Как и теперь, он тогда почувствовал себя одиноким, но тут же понял, как обогащает его такое одиночество. Музыка несла ему некую весть -- ему одному среди всех этих недалеких людей. Задушевно поверяла она свою тайну, как знак, что подает ему звезда. Через головы стольких людей она говорила с ним на языке, понятном ему одному.
     На тротуарах Ривьера толкали. Он думал: "Стоит ли раздражаться? Я -- как человек, у которого болен ребенок; медленно идет он в толпе и несет в душе великое безмолвие своего дома".
     Ривьер смотрел на людей. Он пытался распознать тех, кто бережно хранит в душе свое открытие или свою любовь. Он думал о том, как одиноки смотрители маяков.
     Ривьеру была приятна тишина конторы. Медленно шел он по комнатам, и его шаги одиноко отдавались в пустом здании. Пишущие машинки спали под чехлами. За сомкнувшимися дверцами огромных шкафов лежали ровные ряды канцелярских папок. Десять лет опыта и труда! Ему представилось: он ходит по подвалам банка, вокруг громоздятся несметные богатства. Он думал о том, что каждая из его ведомостей накопила в себе нечто более ценное, чем золото, -- живую силу, хотя и заснувшую, как золото в банковских кладовых.
     В одной из комнат он встретит сейчас единственного бодрствующего здесь человека -- дежурного секретаря. Тот работает, чтобы продолжалась жизнь, чтобы продолжались усилия человеческой воли, чтобы никогда и нигде, от Тулузы до Буэнос-Айреса, не обрывалась цепь.
     "И человек этот даже не догадывается о собственном величии."
     Где-то ведут сейчас борьбу почтовые самолеты. Ночной полет тянется долго, словно болезнь. Возле самолета надо дежурить, как у постели больного. Необходимо помогать людям, которые руками, коленями, грудью встречают ночной мрак, бьются с ним лицом к лицу и для которых не существует -- во всем мире не существует ничего, кроме зыбких невидимых стихий. Силой собственных рук, вслепую, должны они вырвать себя из этих стихий, точно из морской пучины. Как страшно может прозвучать иногда признание: "Чтоб разглядеть свои руки, мне пришлось их осветить..." В красном свете выступает лишь бархат рук, словно брошенных в ванночку с проявителем. Это все, что остается от вселенной, и это необходимо спасти.
     Ривьер толкнул дверь, ведущую в отдел эксплуатации. Отбрасывая в угол светлое пятно, в комнате горела единственная лампочка. Стрекотанье пишущей машинки придавало тишине какой-то особый смысл, но не нарушало ее. Время от времени трепетал в воздухе телефонный звонок; дежурный секретарь вставал со своего места и шел навстречу этому зову, настойчивому и грустному. Он снимал трубку, и неясная тревога исчезала; в затканном тенью углу начинался тихий разговор. Потом человек бесстрастно возвращался к столу; выражение сонливого одиночества, застывшее на его лице, скрывало неведомую тайну. В часы, когда два почтовых находятся в полете, каждый призыв, идущий оттуда, снаружи, из ночи, несет в себе угрозу. Ривьер подумал о телеграмме, которая внезапно обрушивается на сидящую вокруг лампы семью, когда в течение нескольких бесконечно долгих секунд лицо отца, прочитавшего телеграмму, еще не выдает своей страшной тайны. Лишь пробегает по лицу легкая волна -- такая спокойная, не похожая на крик о помощи... И каждый раз в приглушенном телефонном звонке Ривьеру слышалось глухое эхо этого крика. Одиночество замедляло движение дежурного, делало его похожим на пловца, который барахтается в волнах. Когда он возвращался из темного угла к своей лампе, казалось, что пловец вынырнул из глубин, и каждый раз в движениях человека Ривьеру чудилась давящая тяжесть тайны.
     -- Сидите. Я подойду.
     Ривьер снял трубку и услышал гуденье ночного мира.
     -- Говорит Ривьер.
     Слабый шум, потом голос:
     -- Соединяю вас с радиостанцией.
     Снова шум, треск переключаемых контактов; потом другой голос:
     -- Говорит радиостанция. Передаем телеграммы. Ривьер записывал, кивая головой:
     -- Так... так...
     Ничего существенного. Обычные служебные сводки. Из Рио-де-Жанейро требовали разъяснений, Монтевидео говорил о погоде, а Мендоса о техническом оборудовании. Привычные домашние звуки.
     -- А самолеты?
     -- Гроза. Самолетов не слышим.
     -- Понятно.
     "Здесь ясная, звездная ночь, -- думал Ривьер, -- а радисты уже уловили в ней дыханье далеких гроз".
     -- До свидания.
     Ривьер поднялся. К нему подошел секретарь.
     -- Бумаги на подпись, господин директор...
     -- Хорошо.
     Ривьер вдруг ощутил прилив дружелюбия к товарищу по работе, на которого тоже взвален груз этой ночи. "Мы вместе ведем бой, -- думал Ривьер. -- А он так никогда и не узнает, как крепко связывает нас это ночное бдение".
     IX
     Войдя с пачкой бумаг в свой кабинет, Ривьер почувствовал ту острую боль в правом боку, которая вот уже несколько недель не давала ему покоя.
     "Плохо дело."
     На секунду прислонился к стене.
     "Экая нелепость!"
     Добрался до кресла.
     И снова -- в который раз -- он, старый лев, ощутил на себе путы, и глубокая печаль охватила его.
     "Столько трудов -- и прийти к такому итогу! Мне за пятьдесят. Полвека наполнял я свою жизнь до краев, создавал самого себя, боролся, изменял ход событий, -- и вот что занимает меня теперь, вот что наполняет меня, вот что вытесняет весь остальной мир. Какая нелепость!"
     Он отер пот, подождал, пока боль отпустит его, и принялся за работу.
     Медленно перелистывал он бумаги.
     "В ходе разборки мотора 301 в Буэнос-Айресе замечено... Наложить на виновного строгое взыскание."
     Он подписал.
     "На посадочной площадке Флорианополиса вопреки инструкциям..."
     Он подписал.
     "В дисциплинарном порядке заменить начальника аэродрома Ришара, который..."
     Он подписал.
     Боль в боку затаилась, но не уходила; она жила в Ривьере как нечто новое, придавая жизни новый смысл, и заставляла Ривьера думать о себе самом -- думать с горечью:
     "Справедлив я или несправедлив? Не знаю. Я караю -- и число аварий сокращается. Ответственность за аварии лежит не на человеке, а на какой-то безликой силе, и овладеть этой силой можно лишь тогда, когда держишь людей в руках. Будь я всегда справедлив, каждый ночной полет превращался бы в игру со смертью".
     Ривьера вдруг охватила усталость; большого труда стоило ему так неумолимо стоять на своем. Он подумал: "А как хорошо было бы пожалеть людей..."
     Погруженный в свои мысли, он по-прежнему перелистывал бумаги.
     "...что до Робле, то с сегодняшнего дня он не числится больше в составе нашего персонала." Ривьер вспомнил старика Робле, вспомнил вчерашний разговор:
     -- Урок. Это будет хороший урок для остальных.
     -- Но, мсье!.. Взгляните, мсье!..
     Потрепанный бумажник, в нем -- старый газетный лист: молодой Робле сфотографирован рядом с самолетом.
     Ривьер видит, как дрожит в старческих руках наивное свидетельство былой славы...
     -- Это было в девятьсот десятом, мсье... Ведь это я собрал первый в Аргентине самолет! Я в авиации -- с девятьсот десятого года... Двадцать лет, мсье! И как вы только можете говорить... А молодые!.. Они будут смеяться надо мной в цеху... Ох, как они будут смеяться!
     -- Это не относится к делу.
     -- А мои дети, мсье! У меня дети!..
     -- Я вам уже сказал: вы получите место подсобного рабочего.
     -- Но мое достоинство, мсье, мое достоинство! Подумайте, мсье, двадцать лет в авиации, старый рабочий -- и вдруг...
     -- Место подсобного рабочего.
     -- Я отказываюсь, мсье, отказываюсь!
     Старческие руки дрожат, и Ривьер старается не смотреть на эти морщинистые, загрубевшие, такие прекрасные руки.
     -- Место подсобного рабочего.
     -- Нет, мсье, нет... Я хочу вам сказать...
     -- Можете идти.
     "Я прогнал с такой жестокостью не его, -- думает Ривьер. -- Я прогнал зло, за которое он, быть может, и не отвечает, но орудием которого он стал.
     Ибо обстоятельствами надо управлять -- и они повинуются, и ты созидаешь. Да и людей созидаешь. Или устраняешь, если они -- орудие зла".
     "Я хочу вам сказать..."
     Что хотел сказать ему несчастный старик? Что у него на старости лет отнимают единственную радость? Что ему дорог самый стук инструментов по металлу самолета? Что его жизнь лишается великой поэзии? И потом... что нужно как-то жить?
     "Я очень устал, -- думал Ривьер. В нем поднимался какой-то ласковый жар. Он постучал по бумаге, подумал: -- Я так любил лицо этого старого товарища..." И снова увидел руки старика, снова вспомнил, как они слабо вздрогнули, словно их пальцы хотели крепко сплестись. Достаточно было сказать: "Ну ладно, ладно, оставайтесь", -- и по старым рукам пробежала бы волна радости, грезил Ривьер, и эта радость, о которой сказало бы не лицо, сказали бы старые рабочие руки, -- эта радость была бы для Ривьера самой прекрасной радостью в мире. "Разорвать бумагу?.." Семья старика, его возвращение вечером домой -- и скромная гордость:
     -- Так, значит, тебя оставляют?
     -- Еще бы! Еще бы! Ведь это я собрал первый в Аргентине самолет!
     И молодежь в цеху не будет больше смеяться, и к старику опять будут относиться с уважением...
     "Разорвать?"
     Позвонил телефон. Ривьер взял трубку.
     Долгое молчание. Потом отголоски, гулкая глубина, которую придают человеческим голосам пространство и ветер. Наконец из трубки послышалось:
     -- Говорит аэродром. Кто у аппарата?
     -- Ривьер.
     -- Господин директор, шестьсот пятидесятому дано отправление.
     -- Хорошо.
     -- Наконец все в исправности. Но пришлось в последний момент чинить проводку: оказались поврежденными контакты.
     -- Хорошо. Кто монтировал цепь?
     -- Мы проверим. Если разрешите, применим строгие меры: неисправность освещения на борту -- вещь очень опасная!
     -- Разумеется.
     Ривьер думал: "Если не вырывать с корнем зло, не вырывать его всякий раз, как с ним сталкиваешься, тогда во время полета погаснет свет. Знать орудия зла и не бороться со злом -- преступление. Нет, Робле должен уйти".
     Секретарь ничего не видел, он по-прежнему стучал на машинке.
     -- Что вы печатаете?
     -- Двухнедельный отчет.
     -- Почему он до сих пор не готов?
     -- Я...
     -- Придется проверить.
     "Странно видеть, как берут верх случайные обстоятельства, как проступает наружу огромная темная сила, та самая, что приводит в смятение бескрайние девственные леса, та самая, что растет, ширится, неистово бьет ключом повсюду, где только затевается большое дело." Ривьеру подумалось -- под натиском тонких лиан рушатся гигантские храмы.
     "Большое дело..."
     Ривьер пытался убедить самого себя:
     "Эти люди... Я люблю их. Я борюсь не с ними, а с тем злом, которое действует через них..."
     Его сердце билось коротко, часто, больно.
     "Я не знаю, хорошо ли то, что я делаю. Не знаю точно цены ни человеческой жизни, ни справедливости, ни горю. Не знаю толком, чего стоит радость человека1 Не знаю, чего стоит дрожащая рука. И какова цена жалости и ласке..."
     Он грезил наяву:
     "Жизнь полна противоречий... Каждый выпутывается из них, как может... Но завоевать право на вечность, но творить -- в обмен на свою бренную плоть..."
     После краткого раздумья Ривьер позвонил.
     -- Передайте пилоту европейского почтового: пусть зайдет ко мне перед вылетом.
     И подумал:
     "Нельзя допустить, чтобы этот почтовый опять делал крюк. Если я не встряхну как следует моих людей, они никогда не избавятся от страха перед ночью".
     Х
     Жена пилота, разбуженная телефонным звонком, посмотрела на мужа, подумала:
     "Пусть еще немного поспит".
     Она любовалась его могучей обнаженной грудью; он был словно красавец корабль.
     Он спал в своей мирной постели, как в гавани, и, чтобы ничто не тревожило его сон, она расправляла пальцем складки, словно прогоняя тени, словно разглаживая легкую зыбь и успокаивая постель; так прикосновение божества смиряет море.
     Она встала, распахнула окно, подставила лицо ветру. Из окна открывался весь Буэнос-Айрес. В соседнем доме танцевали; ветер доносил обрывки мелодий -- был час развлечений и отдыха. Город запрятал людей в свои сто тысяч крепостей; кругом все дышало спокойствием и уверенностью; но женщине казалось, что вот-вот раздастся призыв:
     "К оружию!" -- и на этот клич отзовется один-единственный человек, ее муж. Он еще спал, но то был тревожный сон военных резервов, которые скоро будут брошены в бой. Дремлющий город не защищал его; жалкими покажутся летчику городские огни, когда он, молодой бог, взлетит над их пылью. Жена посмотрела на сильные ладони, которым через час будет вручена судьба европейского почтового, ответственность за что-то большое, подобное судьбе целого города. И в сердце закралась тревога. Этот человек -- один среди миллионов -- был предназначен для необычного жертвоприношения. Ей стало тоскливо. Он уйдет, ускользнет от ее нежности. Она лелеяла, ласкала, охраняла его не для себя, а для сегодняшней ночи, и эта ночь сейчас возьмет его -- для битв, для тревог, для побед, о которых она никогда не узнает. Ей удалось на краткий срок приручить эти ласковые руки, но она лишь смутно представляла себе их истинное назначение. Она знала улыбку этого человека, знала чуткость влюбленного; но она не знала, как божественно гневен бывает он, оказавшись в сердце грозы. Она обвивала его нежными путами любви, музыки, цветов; но в час отлета он неизменно сбрасывал эти путы и, видимо, ничуть об этом не сожалел.
     Он открыл глаза:
     -- Который час?
     -- Полночь.
     -- Какая погода?
     -- Не знаю...
     Он поднялся. Потягиваясь, медленно подошел к окну.
     -- Сегодня я, пожалуй, не замерзну. А какое направление ветра?
     -- Ты так спрашиваешь, словно я в этом что-нибудь смыслю...
     Он выглянул в окно.
     -- Южный. Прекрасно! Такой ветер удержится по меньшей мере до Бразилии.
     Он увидел луну и почувствовал себя совсем богатым. Потом перевел взгляд вниз, на город.
     Город не был сейчас для него ни желанным, ни светлым, ни теплым. Он уже видел, как развеивается по ветру бесполезная пыль огней большого города.
     -- О чем ты думаешь?
     Он думал о том, что возле Порто-Аллегре возможен туман.
     -- У меня своя тактика. Я знаю, как его обойти. Он все еще смотрел, наклонившись, в окно и глубоко дышал, словно обнаженный пловец перед прыжком в море.
     -- Ты как будто не очень грустишь... На сколько дней ты улетаешь?
     -- Дней на восемь, на десять.
     Он точно не знает. И отчего ему грустить?.. Равнины, горы, города -- он отправляется их покорять. Он -- вольная птица. Не пройдет и часа -- он будет держать в руках весь Буэнос-Айрес, а потом отбросит его назад.
     Он улыбнулся.
     -- Этот город... Скоро я буду далеко! Хорошо улетать ночью! Повернешь к югу, дашь газ, и через десять секунд весь ландшафт уже опрокинут, и ты летишь на север. И город под тобой -- как морское дно.
     Она подумала: "От многого должен отказаться завоеватель..."
     -- Ты не любишь свой дом?
     -- Люблю...
     Но жена знала: он уже далеко от нее. Его широкие плечи уже раздвигают небосвод. Она показала ему на небо.
     -- Смотри, что за погода! Твоя дорога вымощена звездами. Он рассмеялся.
     -- Да.
     Положив руку ему на плечо, она с волнением почувствовала прохладу его кожи. И этому телу угрожает опасность!..
     -- Я знаю, ты сильный. Но будь благоразумен...
     -- Ну конечно, я благоразумен...
     И опять рассмеялся.
     Он начал одеваться. Отправляясь на свой праздник, он наряжался в самые грубые ткани, в самую тяжелую кожу; он одевался, как крестьянин. И чем тяжелее он становился, тем больше она любовалась им. Помогла застегнуть пряжку пояса, натянуть сапоги.
     -- Эти сапоги жмут.
     -- Вот другие.
     -- Отыщи-ка шнур, чтобы привязать запасной фонарик.
     Она оглядела мужа, в последний раз проверила его доспехи. Все пригнано как следует.
     -- Какой ты красивый!
     Он тщательно причесывался.
     -- Это для звезд?
     -- Это -- чтоб не чувствовать себя стариком.
     -- Я ревную...
     Он снова рассмеялся, обнял ее, прижал к своей тяжелой одежде. Потом взял ее, как маленькую. -- на руки и -- все с тем же смехом -- положил на кровать:
     -- Спи!
     Закрыв за собой дверь, он вышел на улицу и среди преображенной мраком толпы сделал свой первый шаг к завоеванию ночи.
     Она осталась одна. Печально смотрела она на цветы, на книги -- на все то нежное, мягкое, что для него было лишь дном морским.
     XI
     Его принимает Ривьер.
     -- В последнем рейсе вы выкинули номер. Пошли в обход. А метеосводки были прекрасные, вы свободно могли пройти напрямик. Испугались?
     Захваченный врасплох, пилот молчит, медленно трет ладони. Потом поднимает голову и смотрит Ривьеру прямо в глаза:
     -- Да.
     В глубине души Ривьеру жаль этого смелого парня, который вдруг ощутил страх. Пилот оправдывается:
     -- Я больше ничего не видел. Конечно, радио сообщало, это верно... Может быть, дальше... Но бортовой огонь почти исчез, я даже не видел собственных рук. Хотел включить головную фару, чтобы хоть крыло разглядеть, -- все такая же тьма. Показалось, что я на дне огромной ямы и из нее не выбраться. А тут еще мотор стал барахлить...
     -- Нет.
     -- Нет?
     -- Нет. Мы его потом осмотрели. Мотор в полном порядке. Но стоит испугаться -- и сразу кажется, что мотор барахлит.
     -- Да как тут было не испугаться! На меня давили горы. Хотел набрать высоту -- попал в завихрение. Вы сами знаете: когда ничего не видишь -- и еще завихрения... Вместо того чтобы подняться, я потерял сто метров. И уже не видел ни гироскопа, ни приборов. И стало казаться, что мотор не тянет, и что он перегрелся, что давление масла... И все это -- в темноте. Как болезнь... Ну и обрадовался я, когда увидел освещенный город!
     -- У вас слишком богатая фантазия. Идите. И пилот выходит.
     Ривьер поглубже усаживается в кресло, проводит рукой по седым волосам.
     "Это самый отважный из моих людей. Он вел себя в тот вечер превосходно. Но я спасаю его от страха. ."
     И снова, как минутная слабость, возник соблазн.
     "Чтобы тебя любили, достаточно пожалеть людей. Я никого не жалею -- или скрываю свою жалость. А хорошо бы окружить себя дружбой, теплотой! Врачу это доступно. А я направляю ход событий. Я должен выковывать людей, чтобы и они направляли ход событий. Вечером, в кабинете, перед пачкой путевых листов особенно остро ощущаешь этот неписаный закон. Стоит только ослабить внимание, позволить твердо упорядоченным событиям снова поплыть по течению -- и тотчас, как по волшебству, начинаются аварии. Словно моя воля -- только она одна -- не дает самолету разбиться, не дает ураганам задержать его в пути. Порою сам поражаешься своей власти".


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ]

/ Полные произведения / Экзюпери А. / Ночной полет


2003-2022 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis