Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Быков В. / Пойти и не вернуться

Пойти и не вернуться [6/9]

  Скачать полное произведение

    В то же время она никак не ощущала себя физически, она даже не знала, как и во что она одета и есть ли у нее руки и ноги, словно она совсем без плоти, без своего прежнего облика или потеряла способность зрительно воспринимать этот облик. Что касается окружавшего ее внешнего мира, то он с достаточной полнотой воспринимался ею во всей своей вещности, она видела вокруг каких-то людей, идущих, стоявших и разговаривавших, словно на базаре в праздничный день. Возможно даже, это происходило на их рыночной площади или где-то на краю местечка. Несмотря на беспорядочную суету и говор вокруг, люди тоже ждали появления Его, хотя, может, и не так напряженно и томительно, как ждала Зоська.
    Но произошла странная перемена в этой атмосфере всеобщего ожидания, почему-то никем, даже самой Зоськой, никак не замеченная, - просто одно состояние незаметно сменилось другим, и вместо бесплотного Его вверху оказалась сама Зоська. Она легко и свободно парила в высоте над землей, деревьями, людьми, какими-то крышами построек, озером и извилистой лентой реки. Это был радостный пьянящий полет, сладостное ощущение простора и беспредельной свободы в нем, Зоська легонько взмахивала руками, чтобы держаться на высоте, где она не чувствовала ни собственного веса, ни притяжения земли, ни даже сопротивления воздуха. Внизу были, наверно, все те же люди, одиночки и разрозненные группки их, но теперь ей не было дела до этих людей, ей хотелось без конца предаваться благостному чувству парения в этом теплом и ясном воздушном пространстве.
    Однако что-то уже изменилось то ли в ней самой, то ли в этом пространстве, какая-то сила властно повлекла ее вниз, она почувствовала все прибывающий вес тела и сильнее замахала руками. Но удержаться на высоте она уже не могла и катастрофически быстро снижалась; земля, крыши, деревья и телеграфные столбы на дороге все приближались, она изо всех сил работала руками, но прекратить снижение не могла. Ее с властной неотвратимостью влекло вниз, где уже бежали, крича и суетясь, какие-то люди в черном, протянутыми руками они вот-вот готовы были схватить ее за ноги, и ей требовалось огромное усилие, чтоб уберечься от их длинных ухватистых рук. Предчувствуя, что ее ждет на земле, она изо всех сил работала руками, и эти руки почему-то вдруг превратились в крылья - широкие черные крылья птицы, в которую превратилась и она сама.
    Но крылья не помогли ей взлететь, она уже была на земле, в огромном сугробе среди снежного поля и, цепляясь грудью за снежные комья, отчаянно пыталась оторваться от снежной земли, но тщетно. Огромные крылья лишь разметали сыпучий снег, махать с каждой минутой становилось труднее, силы ее кончались, и в сознании бился испуг от мысли, что если она не взлетит, то погибнет.
    Потом она вроде бы отделилась от черной птицы и увидела ее как бы со стороны - распластанной на снегу с распростертыми, пересыпанными снегом крылами и поникшей головой на склоненной, со всклокоченными перьями шее. Птица делала последние конвульсивные взмахи и отчаянно билась острою грудью о снег. Она уже не взлетала - она умирала, эта огромная черная птица на морозном снегу, и вместе с ней в безысходной тоске, казалось, умирала Зоська...
    Но нет, она не умерла - она вдруг проснулась с сознанием того, что вокруг что-то изменилось, может, даже случилось что-то. В накинутом на плечи кожушке Антон открывал дверь, из которой в облаке стужи в тристен ввалился хозяин, за ним какой-то низкорослый человек в шинели, с красным от ветра лицом, толстяк в суконной поддевке и чернобородый мужик в армяке и с винтовкой. Зоська метнулась с пола к стене, пытаясь подняться на непослушных ногах и не понимая, что происходит. Антон отступил к печи под направленным на него автоматом переднего из вошедших, который с незлобивой уверенностью командовал:
    - Руки вверх! Вверх, вверх! Во так! Пашка, обыскать!
    Зоська с бьющимся от сонного испуга сердцем жалась к стене и не знала, что делать. Она только глядела, как толстячок в серой поддевке, которого передний назвал Пашкой, решительно сдернул с Антона его кожушок, лапнув по брючным карманам, вытащил из правого кармана наган, начал что-то нащупывать в левом. Внешне почти спокойный, Антон стоял, небрежно приподняв руки и несколько растерянно бормотал:
    - Ребята, да что вы? Ну что вы? Своего не признали? Я же из Суворовского...
    - Это мы посмотрим еще, из какого ты "Суворовского",
    японский городовой! Чем тут занимаешься? - строго спросил маленький с красным лицом и подобрал автомат. - А она? Кто она такая?
    Тут они все враз обернулись к ней, рассматривая ее при едва мерцавшем огоньке коптилки, и до сознания Зоськи медленно, как после обморока, стала пробиваться мысль, что это же свои, наверно, из какой-то Липичанской бригады, ребята-партизаны. Но, почти поверив в свою догадку, она почему-то не обрадовалась, тут же смекнув, что хорошего из этого выйдет немного. Скорее опять будет плохо.
    - Она тоже из Суворовского, - сказал Антон и приопустил руки. Никто из них не заметил этого, все смотрели на измученную, прильнувшую к стене Зоську. Зоська между тем молчала, не вправе называть себя, хоть и чувствовала, что сейчас, видно, начнется разбирательство и надо что-то ответить.
    - А почему связана? Это что - ты ее связал? Японский городовой!.. - хмуря светлые бровки на еще юном лице допрашивал тот, что стоял с автоматом. Видно, он тут был старшим.
    - Я связал, - просто сказал Антон, и хозяин, стоявший позади всех, едва заметно кивнул головой, подтверждая его слова.
    - Почему связал?
    - Видите ли, - помялся Антон и бодро объяснил: - Мы были на задании, ну и она решила переметнуться к немцам.
    - Врешь!! - вся содрогнувшись, исступленно крикнула Зоська. - Врет он!
    Она опять готова была зарыдать от беспредельной обиды и этого нового коварства спутника. Антон, нисколько не смутившись от ее крика, передернул плечом в сторону хозяина.
    - Вон - свидетель.
    - Вот как? - краснолицый внимательно посмотрел на Зоську.
    - Постой! - вдруг другим тоном сказал толстяк Пашка. - Я ее знаю. Она в самом деле из Суворовского. Зося, кажется.
    Зоська, не ответив, только прервала свой тихий плач, вытерла о плюшевое плечо мокрую щеку и внимательнее взглянула на своего заступника. Нет, он был ей незнаком, кажется, она видела его впервые, хотя вполне возможно, что где-то с ним и встречалась.
    - Это он решил переметнуться к немцам, - сказала она спокойнее. - Вон пусть хозяин скажет. Он тут все слышал.
    Все враз повернулись к хозяину, но тот, не поспешая с ответом, помялся, поморщился, потом заговорил на своей смеси белорусского с польским:
    - Я, пан, мало разумей... Так, штось пан говорил. В Скидель быдто идти. Пани не хотела идти. Почему - не разумем.
    - Ну, это враки! - с уверенностью сказал толстяк Пашка. - Товарищ сержант, ей-богу, это наша девка. Я ее знаю.
    - Японский городовой! - в явном затруднении воскликнул краснолицый и скомандовал: - Развязать!
    - Хорошая девка, ей-богу, - сказал толстячок и ступил к Зоське.
    Повозившись с минуту над ее узлом, он развязал веревку, и Зоська с облегчением опустила затекшие кисти. Чернобородый с винтовкой молча стоял у выхода. Хозяин отодвинул стол к печи, и в отворившейся двери появилась испуганная хозяйка с Вацеком. Они молча наблюдали за тем, что происходило в тристене, на стенах которого непрестанно шевелились-мелькали мрачные тени людей. Стоя чуть в сторонке, сержант пристально следил за каждым движением Зоськи и Антона, что-то глубокомысленно обдумывая и то и дело хмуря тонкие бровки на строгом молодом лице.
    - Так! А того связать! - указал он на Антона, и толстячок повернулся к нему с веревкой. Антон растерянно развел руками.
    - Да что вы, ребята? Я - свои!
    - Это еще мы посмотрим, какой ты свой. А ну, руки назад!
    Делать было нечего, Антон с неохотой заложил назад руки и спиной полуобержулся к толстенькому, который обмотал кисти веревкой.
    - Вот так.
    - Это безобразие, сержант! Мало что оружие отобрали, так еще и вязать! За что? Что эта сказала? И вы ей поверили? Может, у меня с ней особые счеты.
    - Это какие еще счеты? - ехидно поинтересовался сержант.
    - Хотя бы полюбовные. А она...
    - Японский городовой! Ты не темни нам тут про любовь! А ну, марш!
    Они расступились, пропуская Антона вперед на выход, и тот заколебался.
    - Куда?
    - Куда надо. Ну! Марш!
    - Дайте хоть полушубок надеть, - заметно занервничал Антон, и толстячок набросил ему на плечи его кожушок. Антон шевельнул плечами и после секундного колебания решительно шагнул к двери.
    - Ты тоже! - бросил Зоське сержант, и она пошла за Антоном.
    На дворе висела предрассветная темень, в которой едва серел снег и совсем сникли, ссутулились темные силуэты сараев. Холодный промозглый ветер недобро дунул Зоське в лицо, неприятной изморозью остудив ее щеки, и она с упавшим сердцем подумала, что ее тоже ведут как арестантку. Но куда они поведут их, эти липичанские ребята? Уж не собираются ли они устроить скорый суд и расправу над Антоном, а заодно и над ней тоже? Но, по-видимому, суд-расправа пока откладывались, для того надо было выйти из опасной зоны или зашиться поглубже в лес. Хотя, судя по мрачной решимости этого сержанта, он мог их обоих с легкостью прикончить где хочешь.
    Скорым шагом они прошли мимо колодца и вышли в ночное поле. Злосчастный хутор скоро без следа растворился в серой промозглой тьме ночи, слился с сумеречной стеной хвойного леса. Зоська, однако, не оглядывалась, она едва поспевала за Антоном; пустые опущенные рукава его кожушка метались по ветру, словно крылья подстреленной птицы, и Зоське на минуту припомнился ее загадочный сон перед пробуждением. Сон, несомненно, имел какой-то зловещий для нее смысл, в другой раз она бы долго ходила под его впечатлением, теперь же размышлять о нем не было времени. Действительность была мало приятнее сна, и снова было не ясно, чем все окончится.
    Они быстро шли ночным полем по неглубокому, чуть причерствевшему к утру снегу. Антон старательно шагал за идущим впереди всех чернобородым, которого сержант называл Салеем, и Зоська догадалась, что этот - ее землячок, из местных. Но рассчитывать на него не приходилось, она поняла, что здесь всем заправлял этот молодой сержант, к которому неизвестно как было подступиться. Впрочем, она получила возможность перевести дыхание, все-таки она избежала гибели, Антоновы планы рухнули, и Зоська с благодарностью вспомнила хозяина хутора, этого безропотного исполнителя воли жены, который не растерялся, спас хутор и Зоську. Но, странное дело, Зоська не ощущала в себе облегчения, скверные предчувствия продолжали ухватисто властвовать над ее сознанием.
    Они все шли полем, мимо каких-то кустарников, сверху из темного неба падал невидимый в ночи редкий снежок, отдельными снежинками таявший на ее лице, и она совершенно не представляла, куда их ведут. Теперь, когда опасность слегка отвела свою занесенную над ней косу, Зоська все больше стала думать о том, что ей все-таки надо в Скидель. Все-таки задание оставалось в силе, и теперь вроде бы отпало то, что не давало возможности его выполнить. Об Антоне Зоська старалась не вспоминать даже, он перестал для нее существовать и, хотя шагал в трех шагах впереди, он теперь был - ничто. Стремление окончательно освободиться от всего, что так позорно связалось с ним, и делать свое дело все настойчивее овладевало ею, и она не утерпела.
    - Ребята, а куда вы нас ведете? - спросила она по возможности беззаботнее.
    - Куда надо! - холодно бросил сержант, идущий последним в этой цепочке.
    - Тут такое дело, - сказала, подумав, Зоська. - У меня задание.
    - Какое задание?
    - Ну... Я же не могу вам объяснить какое. Мне надо в сторону Скиделя.
    - К немцам?
    - Ну почему к немцам? - готова была обидеться Зоська. - У меня задание.
    - У нас тоже задание, японский городовой! - недружелюбно парировал сержант. - А мы вон вожжаемся с вами, время тратим. Вот возьмем и шлепнем обоих к чертовой матери.
    - За что? - оглянувшись, попыталась улыбнуться Зоська.
    - За то! Война, задание, а они тут любовь крутят. Да мародерством занимаются по хуторам. А теперь - задание...
    Нет, он был невыносим, этот молодой задавака, и заслуживал того, чтобы его хорошенько отчитать. Но теперь Зоська решила промолчать, черт с ним! Куда-то же в конце концов они их приведут, не будут же они днем тащиться среди снежного поля, значит, к утру где-то укроются. Действительно, было видно, что они торопились, сержант несколько раз тихо, но требовательно покрикивал на направляющего: "Салей, шире шаг!", и тот ускорял и без того весьма торопливый свой шаг. Зоська уже вспотела, но старалась не отстать от шагавшего перед ней Антона, который, нагнув голову, с оттопыренным на спине кожушком споро шел за передним. Там, в хате, когда она корчилась на полу со связанными руками, а он всевластно распоряжался ее судьбой, они были разделены неодолимой непримиримостью, и думалось, что помирит их разве что смерть. Но с появлением партизан положение их изменилось. Антону связали руки, но и ей вроде не развязали, оба они оказались под конвоем в этом ночном поле, судьбы обоих затянуло дымкой неопределенности, и эта неопределенность снова как бы объединила их обоих. Зоська подсознательно чувствовала все это, и это ее угнетало. Хуже всего, однако, что с ними почти не разговаривали, никто их ни о чем больше не спрашивал, и Зоська не знала, как все объяснить этим суровым малоразговорчивым людям. Она просто не находила, с чего начать.
    Похоже, однако, что они держали путь в лес, который уже проступил поодаль в рассветных сумерках, - снова в сторону Немана, удаляясь от Скиделя. Зоська с тоскливой озабоченностью заметила это, но что она могла сделать? Ее вели как арестованную и даже не хотели объяснить - куда. Но все-таки она чувствовала, что с ней плохого не сделают. На ее стороне была правда и, кажется, появился заступник, вот этот проворный толстячок Паша, который ее где-то видел.
    Тем временем почти совсем рассвело - из серой тьмы выплыло такое же серое зимнее поле, - голая ровнядь с недалеким впереди леском. От этого леса в поле врезался неглубокий овражек с кустарником, завидев который Салей взял в сторону, и они стали приближаться к овражку. Шедшие сзади сержант с толстячком о чем-то тихо переговаривались, Зоська, отрываясь от своих переживаний, раза два вслушалась, но расслышать ничего не могла, а Антон вдруг дернул шеей и вроде споткнулся даже. Зоська придержала дыхание - похоже, сзади говорили о каком-то наступлении, и Антон с интересом спросил:
    - Ребята, не слыхать, что на фронте?
    - А тебе зачем знать, что на дороге? Чтоб немцам передать?
    - Нет, правда? Как Сталинград? - добивался на ходу Антон, и Зоська заметила, как он весь подобрался и затих.
    - Сталинград дал фрицам в зубы, - сказал Пашка. - Поперли немцев под Сталинградом.
    - Да ну? - с открытым от изумления ртом обернулся Антон.
    - Ты шагай, шагай! - прикрикнул сержант. - А то удивился, японский городовой!..
    - Нет, в самом деле? Ведь немцы говорили, что Сталинград взяли.
    - Взяли! Подавились там твои немцы. Вон на шестьдесят километров отбросили. Фронт прорван, наши наступают.
    - Ай-яй! Гляди ты! - совсем уже изумился Антон.
    - Вот, вот, - сказал сержант. - Но тебе-то чего радоваться? Ты же другого ждал.
    Зоська не вмешивалась в разговор и ни о чем не спрашивала - после недолгого замешательства все в ней возликовало. Словно что-то свалилось с плеч, давившее ее долгие месяцы, и она явственно почувствовала, как ей недоставало именно этого известия о Сталинграде. Хотя она, может, и не понимала военной важности этого далекого города, но всегда чувствовала, как нужна там победа. Если это только не слухи. Если это на самом деле. Но ребята, должно быть, знают, они даже передают подробности: прорван фронт, и наши продвинулись на шестьдесят километров. И она, заметив, как сник Антон, со злорадством подумала: пусть вот утешится! Ведь он так переживал эту неудачу под Сталинградом, толкнувшую его вчера на измену, теперь пусть возрадуется. Неудачи нет - есть победа! Что же он так померк, ссутулился и опустил свои круглые плечи? Ничего у него не вышло из его коварных шкурнических замыслов и ничего не выйдет.
    Салей привел их в едва заметное на равнине углубление все расширявшегося и уходившего в глубь овражка, они дошли до редкого, расползшегося по склону кустарника, и сержант сзади скомандовал:
    - Стоп! Посидим здесь. А ты, - кивнул он Салею, - давай дуй. Двадцати минут хватит?
    Салей помялся в своем подпоясанном широким офицерским ремнем армяке, пятерней отер мокрую черную бороду. Неподвязанные уши его черной шапки небрежно топорщились в стороны.
    - Попробую...
    - Ну и добро. Давай дуй, - распорядился молодой командир, по виду годившийся в сыновья этому Салею.
    Осклизаясь на снегу, Салей пошел вверх по склону, а они остались стоять внизу. Толстенький Пашка полез в карманы и стал собирать закурку. На его добродушном лице не было ни озабоченности, ни даже малейшей серьезности, в уголках губ таилась мягкая улыбочка, будто он занимался чем-то малосерьезным, хотя в общем ему интересным. На остром, свежепокрасневшем, словно обожженном лице сержанта, напротив, отражалась крайняя степень важности, какое-то желчное недовольство собой или скорее другими, и Зоська подумала, что с ним надо держать ухо востро. Такие в своей озлобленности способны на все, а озлить их всегда легче легкого, и по первому поводу они вспыхивают как порох.
    - Вот. А теперь мы подрубаем, а вы посмотрите, - без тени юмора сказал сержант, доставая из кармана что-то завернутое в бумажку, и Зоська отвернулась. Еда ее мало интересовала, она все думала, как бы ей вызволиться из-под опеки этих людей. 16
    Стоя на снегу в овражке, Антон не смотрел ни на отвернувшуюся рядом Зоську, ни на двух партизан, которые принялись закусывать из бумажки, и запах вареного мяса мучительно дразнил его обоняние. В который раз за сегодняшнее утро и ночь он был оглушен, почти раздавлен свалившимися на него неожиданностями. Мало ему было скандального упрямства
    Зоськи, вероломной выходки хозяина хутора, пошедшего за конем, а приведшего партизан, так теперь еще и Сталинград. Город, который, по его мнению, был обречен и со дня на день должен был пасть, тем самым знаменуя конец проклятой войны и победу немцев, оказывается, не только выстоял, но и дал в зубы немцам. Теперь там наступление, война затягивалась, победа еще неизвестно кому достанется. Не о том ли говорили вчера и полицаи, разговор которых так нелепо недослышал Антон и по этой причине едва не сделал свой опрометчивый шаг. Может, теперь он должен благодарить Зоську за ее спасительное для обоих упрямство, простить ее выходку с топором, вообще попытаться примириться с ней? Действительно, новый поворот в войне вынуждал Антона пересмотреть кое-что из своих прежних решений, перестроиться в соответствии с новыми обстоятельствами.
    Если только позволят эти обормоты из Липичанской; пущи, связавшие его руки и ведшие неизвестно куда. Уж не на ту ли сторону Немана? В таком виде он не мог появиться в партизанской зоне, где его сразу возьмут под арест, уж там ему не избежать обвинений. Всякую возможность обвинений надо было погасить тут. Но как? С этим озлобленным недомерком, которого они называют сержантом, даже и поговорить невозможно, он заранее все знает и уверен, что Антон - враг. Да и Зоська тоже окрысилась против - не подойдешь. Но, поразмыслив, Антон пришел к выводу, что в его положении, как ни странно, выручить его сможет именно Зоська. Может утопить окончательно, а может и вызволить, - это уже будет зависеть от ее к нему отношения.
    Сержант с толстяком тем временем, наверно, доели мясо (по крайней мере, от них перестало нести раздражающим запахом) и теперь лениво дожевывали хлеб, поглядывая на обрыв, где должен был появиться посланный куда-то Салей. Зоська, отвернувшись, сосредоточенно ковыряла носком сапога в снегу. В овражке было затишно, падал редкий снежок. Ноги в постоянно сырых сапогах скоро начали зябнуть на несильном морозце. Антон напряженно соображал, что делать, с какой стороны подойти к сержанту или хотя бы к Зоське. Он чувствовал, что пока была такая возможность, потом она может исчезнуть и он ни к кому ни с какой стороны не подступится.
    Но он ничего не надумал, хотя прошло, наверное, побольше двадцати минут, и Салей не возвращался. Это его невозвращение стало заметно тревожить сержанта, который, стоя на дне овражка и заложив руки в карманы поношенной, с рыжими подпалинами от костров шинели, все поглядывал на обрыв и нетерпеливо топтался в снегу - уже вытоптал небольшую, с квадратный метр, площадку. Наконец, потеряв, наверное, терпение и в который раз недобрым словом помянув японского городового, он начал взбираться на склон. Там, за овражком, где начиналась пашня, было ровнее и наблюдать оттуда было сподручнее. В минутном озорстве запустив в их сторону ком снега, сержант скомандовал:
    - А ну давай все сюда! Все, все! И вы тоже.
    Зоська, за ней толстячок Пашка и последним Антон стали взбираться по склону вверх. Лезть по скользкой, засыпанной снегом траве было вообще неудобно, а со связанными руками и подавно. На середине склона Антон поскользнулся и довольно сильно грохнулся грудью о землю, сразу почувствовав на губах соленый привкус крови. Сержант наверху злорадно хохотнул, и Антону понадобилось порядочное усилие над собой, чтобы не поддаться нахлынувшему на него бешенству. Им смешно! Связали, обезоружили, куда-то волокут силой и еще потешаются над его немощью. Умышленно не торопясь, с расстановкой, он поднялся с колен, кое-как утвердился на разъезженном косогоре; возле на снег упало несколько алых капель крови. Они все втроем спокойно стояли вверху над обрывом и с насмешливой издевкой смотрели на неуклюжее его восхождение, и он со вкусом продемонстрировал им свое унижение - пусть порадуются. Это падение зубами о землю уже мало прибавляло к той сумме неудач, которые обрушились на него сегодня, и без того он чувствовал себя несправедливо обиженным и пострадавшим. Под их злорадными взглядами он кое-как выбрался из оврага, оставляя за собой алые на снегу пятна, и покорно остановился перед конвоирами.
    - Что раскровянился? - невольно сказал сержант, перестав улыбаться. - А ну утрись. Неча тут кровью сморкаться.
    Антон стоял молча и не шевельнулся даже, когда сбоку к нему неожиданно шагнула Зоська. Протянув руку, она рукавом сачка коротко отерла его подбородок, сделав это в совершенном молчании двумя небрежными движениями руки, и Антон едва удержался, чтобы не вздрогнуть от ее прикосновения. Только когда она отошла с таким видом, будто ей нет до него больше дела, что-то внутри у него шевельнулось - тоска по утраченному или, может, надежда.
    - Так, так! - язвительно ухмыльнулся сержант. - Теперь вижу, японский городовой!..
    Он не договорил - все враз обернулись к недалекой вершине холма, где чуть в сторонке от цепочки своих уходящих следов появился Салей. Он быстро шел вниз к овражку, местами широко осклизаясь по снегу, и сержант с толстяком, наверно, что-то учуяв, насторожились. Антон, чуть отвернувшись, вытер о воротник кожушка кровь, все еще плывшую из ссадины на подбородке, и тоже смотрел на быстро подходившего Салея. Он чувствовал, что тот несет весть, которая и для него может оказаться важной.
    - Ну что? - нетерпеливо окрикнул сержант подошедшего шагов на двадцать посыльного, но тот только махнул рукой.
    - Что, не дошел? - спросил толстяк Пашка.
    - Дошел! Да что толку?
    - А что?
    - Серого взяли! - объявил Салей, подошедши, и скинул винтовку прикладом в снег, сдвинул на затылок шапку. От его мокрого лба шел пар.
    - А эта?.. Баба его? - напомнил сержант.
    - Баба осталась. От нее и узнал. Через березнячок не пройти.
    - Да ну?
    - Облава там! Полиция и жандармерия. Как раз в березах устроились.
    - А если правее? Полем?
    - А там деревня. Из деревни все на виду. Не пустять.
    - Дела, японский городовой! - уныло ругнулся сержант и обернулся назад к оврагу. Полминуты он суженными глазами вглядывался в серое притуманенное пространство.
    - Что ж нам теперь, дневать тут? - обращаясь к нему, тихо сказал Пашка.
    - А хрен его знает.
    - Я так думаю, - после паузы запаренным голосом сказал Салей. - Можно попробовать возле чугунки. Насыпка там невысокая, но... Каких полверсты.
    - А через насыпь не увидят? - усомнился Пашка.
    - Нет, не увидять. Ползком если.
    - Ползком! С этими вот? - зло кивнул сержант в сторону Антона.
    - Если тольки ползком, - настаивал Салей.
    - Ну и задача, японский городовой! - выругался сержант и сел задом в мягкий, еще не слежавшийся снег.
    Антон настороженно вслушивался, стараясь понять что-то из их разговора, но понял только, что пройти где-то нельзя, что где-то на их пути немцы. Теперь он даже не знал, как отнестись к этой незадаче. С одной стороны, он почувствовал невольную радость оттого, что у этих обормотов что-то не получалось, - и пусть, не только же его настигать неудачам.
    Но, поразмыслив, он ощутил смутное опасение, Как бы все это не обернулось для него еще худшим.
    Недолго посидев на снегу, хмуря свои тонкие бровки, сержант кивнул Пашке, и тот опустился напротив на корточки, со вниманием уставясь в его острое, по-заговорщически оживившееся лицо. Вскоре толстячок уже понимающе закивал головой. Салей, опершись на винтовку и стоя вполоборота, вслушивался в их разговор. Антон издали тоже попытался кое-что услышать, но сержант вовремя учуял его интерес и обернулся.
    - Ну, ты! А ну, отойди! Отойди, отойди! На пятнадцать шагов марш!
    Делать было нечего, Антон, не торопясь, отошел немного и остановился, искоса поглядывая на партизан. Неясная тревога начала будоражить его и без того неспокойные чувства. Он не разобрал ни одного слова из сказанных сержантом двух-трех отрывистых фраз, но заметил, как вытянулось на минуту обычно добродушное, мягкое лицо толстяка Пашки, которое, правда, скоро опять стало прежним. Салей, поморщившись, вполголоса подтвердил:
    - А что ж, можно...
    Не столько поняв, сколько догадавшись, Антон сперва почти помертвел от страха, а потом в сознание его кипятком шибанул испуг, и он бросился грудью вперед к сержанту.
    - Нет! Что вы делаете? За что? Я партизан, я с немцами с весны дрался, а вы? Не имеете права!
    - Ты чо? Ты чо? - медленно поднялся сержант. - А ну, тихо!
    - Это безобразие! Я честный человек! Я свой, советский, а вы...
    - Ти-хо! - крикнул сержант. - Японский городовой! Ты что разошелся? Ты же вон к немцам деру дать собирался. Ты же их агент!
    - Я не агент! Я партизан из Суворовского. Это она по злобе, - кивнул он в сторону Зоськи. - Между нами там произошло... Пусть она подтвердит. Зося! - обернулся он к Зоське с такой болезненной тоской в глазах, что, кажется, камень не остался бы безучастным. Зоська, однако, посмотрела на него, сузив глаза, и промолчала.
    - Что же, мы на руках тебя понесем? - язвительно растягивая слова, проговорил сержант. - Там, может, с боем пробиваться придется. И ползти надо.
    - Понятно, ползти, - согласно подтвердил Салей.
    - Ну что ж! Я поползу. Я умею. Доверьте, ей-богу. Зачем же губить безвинного? Я же ничего не сделал!
    В нем все напряглось и вибрировало от предчувствия того, что сейчас, видно, все для него и решится. И последнее слово будет за этим сержантом. Но почему бы не вступиться за него Зоське? Почему она молчит, как воды в рот набравши? Ведь эти его видят впервые и по наговору принимают за какого-то агента, но ведь она может сказать, что он не агент. Ведь он партизан! Из той же Липичанской пущи, из того же отряда, что и Зоська. Почему же она не заступится за него? Неужели она не понимает, что они надумали с ним сделать?
    - Зося, скажи им: я же не враг! Ты же знаешь, я честно воевал и честно воевать буду. Мало ли что между нами случилось! При чем же тут они? Скажи же им, Зося!
    Стоя чуть в стороне, Зоська отрешенно смотрела куда-то в нетронутый, с редкими былинками снег, и сержант вдруг вспомнил:
    - А что ей говорить? Она уже сказала. Там, на хуторе. Что ты к немцам перебежать собрался.
    - Нет! - запальчиво перебил его Антон. - Нет! Это ошибка. Сплошное недоразумение...
    - А ведь и ты говорил, будто она тоже решила перебежать? Так как тебя понимать?
    - Это неправда! Я ошибался.
    - Хорошая ошибочка, японский городовой! А если бы мы ее шлепнули? Послушав тебя?
    - Ну что вы! Я это со зла. С обиды! Потому что она... Мы с ней поругались. Ведь я... Ведь мы полюбовно. Зося, скажи им. Что же ты молчишь? Ведь они хотят меня застрелить!
    Зося, как ему показалось, немного смягченным взглядом повела по его расхристанной фигуре, потом взглянула поодаль на троих партизан. Видно, она колебалась, и сержант, которому стало надоедать это разбирательство, крикнул:
    - Так что? Он правду говорит? Или демагогию разводит?
    Теперь они все уставились в мучительно напрягшееся лицо Зоськи, и Антон смекнул, что от ее ответа будет зависеть, жить ему или умереть тут же. Но, будто окаменев лицом, она продолжала молчать.
    - Что ж, предавай! - с отчаянием обреченного процедил он сквозь зубы. - Пусть убивают! За мою любовь...
    - О, он уже про любовь! Ловкач, японский городовой! - съязвил сержант и привычным движением плеча скинул в руку автомат. Обветренные губы Зоськи вздрогнули, и, словно боясь не успеть, она пролепетала:
    - Ладно, не надо. Он свой...
    - Так какого же черта?! - взъярился сержант, держа в руке автомат. - Какого черта ты нам мозги там мутила? То кричала: перебегать надумал, а теперь наоборот. А то вот - обоих, к чертовой матери...
    - Я со зла, - тихо сказала Зоська.
    - Товарищ сержант! - взмолился Антон, почувствовав, что, несмотря на взрыв гнева, сержант заколебался и надо не дать ему вновь обрести уверенность. - Товарищ сержант, я же говорил... Развяжите меня, я докажу. Ей-богу! Ведь я свой, советский...
    - Вот видишь! - сказал сержант Зоське. - Он уже и развязать просится.
    - Пусть, развяжите, - сказала Зоська.
    - Чудеса! Стэфан говорил, на хуторе с топором бросалась, а тут - развяжите! Ну и женская логика! Ладно, что ж, действительно... Пачкаться тут об него. Пашка! - кивнул он толстому. - Развяжи! Но имей в виду, чуть что - сразу очередь в спину. Я цацкаться не люблю, японский городовой!
    - Ну что вы, товарищ сержант...
    Легким движением Антон скинул с себя незастегнутый кожушок, и Пашка развязал сзади веревку. "Как здорово, черт возьми, иметь руки несвязанными, - подумал Антон. - Словно обрести свободу". Но свобода была еще не полная, хотя и появилась надежда. Быстро успокаиваясь, Антон надел в рукава кожушок, тщательно застегнул его на все пуговицы.


1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ]

/ Полные произведения / Быков В. / Пойти и не вернуться


Смотрите также по произведению "Пойти и не вернуться":


2003-2020 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis