Войти... Регистрация
Поиск Расширенный поиск



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Критика / Баратынский Е.А. / Разное / Стихотворения Баратынского

Стихотворения Баратынского [2/3]

  Скачать критическую статью

    Автор статьи: Белинский В.Г.

    И зачем не предадимся
     Снам улыбчивым своим?
     Жарким сердцем покоримся
     Думам хладным, а не им?
     Верьте сладким убежденьям
     Вас ласкающих очес
     И отрадным откровеньям
     Сострадательных небес!
    
     Какие чудные, гармонические стихи! Не грех ли заставить их выражать такие неосновательные мысли? И удивительно ли, что -
    
     Суровый смех ему ответом; персты
     Он на струнах своих остановил,
     Сомкнул уста вещать полуотверсты (?),
     Но гордые главы не преклонил:
     Стопы свои он в мыслях направляет
     В немую глушь, в безлюдный край; но свет
     Уж праздного вертепа не являет,
     И на земле уединенья нет!
    
     Сила грустного чувства словно молния проблеснула в последних стихах этого куплета: видно, что мысль стихотворения явилась в скорбях рождения! Видно, что она вышла не из праздно мечтающей головы, а из глубоко растерзанного сердца... И тем не менее все-таки она - ложная мысль!
    
     Человеку непокорно
     Море синее одно:
     И свободно, и просторно,
     И приветливо оно;
     И лица не изменило
     С дня, в который Аполлон
     Поднял вечное светило
     В первый раз на небосклон...
    
     Эти стихи так хороши, так хороши, что напоминают собою строфы, переведенные Жуковским из стихотворений Шиллера, посвященных древнему миру.
    
     Оно шумит перед скалой Левкада.
     На ней певец, мятежной думы полн,
     Стоит... в очах блеснула вдруг отрада:
     Сия скала... тень Сафо!.. голос волн...
     Где погребла любовница Фаона
     Отверженной любви несчастный жар,
     Там погребет питомец Аполлона
     Свои мечты, свой бесполезный дар!
    
     Именно - бесполезный дар!..
    
     И попрежнему блистает
     Хладной роскошию свет:
     Серебрит и позлащает
     Свой безжизненный скелет;
     Но в смущении приводит
     Человека глас морской,
     И от шумных вод отходит
     Он с тоскующей душой!
    
     Опять повторяем: какие дивные стихи! Что, если бы они выражали собою истинное содержание! О, тогда это стихотворение казалось бы произведением огромного таланта! А теперь, чтоб насладиться этими гармоническими, полными души и чувства стихами, надо сделать усилие: надо заставить себя стать на точку зрения поэта, согласиться с ним на минуту, что он прав в своих воззрениях на поэзию и науку; а это теперь решительно невозможно!.. И оттого впечатление ослабевает, удивительное стихотворение кажется обыкновенным...
     Бедный век наш - сколько на него нападок, каким чудовищем считают его! И все это за железные дороги, за пароходы - эти великие победы его, уже не над материею только, но над пространством и временем! Правда, дух меркантильности уже чересчур овладел им; правда, он уже слишком низко поклоняется златому тельцу; но это отнюдь не значит, чтоб человечество дряхлело и чтоб наш век выражал собою начало этого дряхления: нет, это значит только, что человечество в XIX веке вступило в переходный момент своего развития, а всякое переходное время есть время дряхления, разложения и гниения. И пусть за этим дряхлением последует смерть - что нужды! Человечество совсем не то, что человек: умирая, человек уже не существует более на земле; но человечество, как идеальная личность, составляющаяся из мильйонов реальных личностей, которые если и убывают, зато и прибывают, - человечество старым и дряхлым умирает на земле для того, чтоб на земле же воскреснуть юным и крепким. Уже не раз оно было и младенцем, и юношею, мужем и старцем, умирало и воскресало, подобно фениксу, из собственного своего пепла. Разве последние дни древнеязыческого мира, дни от царствования Августа почти до царствования Августула, не были днями разложения, гниения и смерти, и разве за ними не последовало воскресения и нового младенчества человечества? Разве последовавшие потом девять столетий не были эпохою пылкой юности человечества, а с пятнадцатого века не вступило оно в свой возраст мужества? Восемнадцатый век был веком его старости... А сколько было частных смертей, означивших собою эпоху перелома и возрождения? И разве не были эпохами смерти крестовые походы, когда вся Европа в ужасе ожидала страшного суда и все народы ее двинулись в Азию, чтобы в своей колыбели найти и свой гроб; или тридцатилетняя война, когда выжженная, обгорелая Германия походила на разграбленный стан?.. Итак, думать, что человечество когда-нибудь умрет и что наш век есть его предсмертный век, - значит не понимать, что такое человечество, значит не иметь высокой веры в его высокое значение... Если наш век и индустриален по преимуществу, это нехорошо для нашего века, а не для человечества: для человечества же это очень хорошо, потому что через это будущая общественность его упрочивает свою победу над своими древними врагами - материею, пространством и временем. При этом не худо не забывать, что наш индустриальный век гордо называет своими сынами Гёте, Бетховена, Байрона, Вальтера Скотта, Купера, Беранже и многих других художников. Неужели же это все последние поэты?.. Много же их!.. Мы еще понимаем трусливые опасения за будущую участь человечества тех недостаточно верующих людей, которые думают предвидеть его погибель в индустриальности, меркантильности и поклонении тельцу златому; но мы никак не понимаем отчаяние тех людей, которые думают видеть гибель человечества в науке. Ведь человеческое знание состоит не из одной математики и технологии, ведь оно прилагается не к одним железным дорогам и машинам... Напротив, это только одна сторона знания, это еще только низшее знание, - высшее объемлет собою мир нравственный, заключает в области своего ведения все, чем высоко и свято бытие человеческое, все, что составляет достоинство и величие имени человеческого, все те великие вопросы, которые присущны самой натуре человека, с которым он родится и которые носит в груди своей... Кроме математики и технологии, есть еще философия и история - одна как наука развития в мышлении довременных и бесплотных идей, другая - как наука осуществления в фактах, в действительности, развития этих довременных идей, таинственных и первосущных материй всего сущего, всего рождающегося и умирающего и, несмотря на то, вечно живущего!..
     Нам, может быть, скажут, что стихотворение не есть философская система и что особенно по одному стихотворению нельзя заключать о мыслительном воззрении поэта на мир. На первое мы дадим ответ ниже; вместо же ответа на второе перейдем к другим стихотворениям г. Баратынского: они ответят за нас.
    
     Пока человек естества не пытал
     Горнилом, весами и мерой;
     Но детски вещаньям природы внимал.
     Ловил ее знаменья с верой;
     Покуда природу любил он, она
     Любовью ему отвечала,
     О нем дружелюбной заботы полна,
     Язык для него обретала.
     Почуя беду над его головой,
     Вран каркал ему в опасенье,
     И замысла, в пору смирясь пред судьбой,
     Воздерживал он дерзновенье.
     На путь ему выбежал из лесу волк,
     Крутясь и подъемля щетину,
     Победу пророчил, и смело свой полк
     Бросал он на вражью дружину.
     Чета голубиная, вея над ним,
     Блаженство любви прорицала:
     В пустыне безлюдной он не был одним,
     Не чуждая жизнь в ней дышала.
     Но чувство презрев, он доверил уму;
     Вдался в суету изысканий...
     И сердце природы закрылось ему,
     И нет на земле прорицаний! 193
    
     Коротко и ясно: все наука виновата! Без нее мы жили бы не хуже ирокезов... Но хорошо ли, но счастливо ли живут ирокезы без науки и знания, без доверенности к уму, без суеты изысканий, с уважением к чувству, с томагоуком в руке и в вечной резне с подобными себе? Нет ли и у них, у этих счастливых, этих блаженных ирокезов, своей суеты испытаний, нет ли у них своих понятий о чести, о праве собственности, своих мучений честолюбия, славолюбия? И всегда ли вран успевает предостерегать их от беды, всегда ли волк пророчит им победу? Точно ли они - невинные дети матери-природы?.. Увы, нет, и тысячу раз нет!.. Только животные бессмысленные, руководимые одним инстинктом, живут в природе и природою. Дикарь-человек татуирует свое тело, пронзает свои ноздри и уши (в последнем недалеко ушел от него и просвещенный европеец, по крайней мере в лице своего прекрасного пола, - знак, что еще много ему работы для освобождения себя от первобытного варварства), пронзает свои ноздри и уши, чтоб украшать их блестящими привесками: варварство и грубость - без сомнения; но уже этим самым варварством он стоит выше животного. Животное родится готовым; чего не вырастет на нем, того не приделает оно себе искусственно; оно не может сделаться ни лучше, ни хуже того, каким создала его природа. Человек бывает животным только до появления в нем первых признаков сознания; с этой поры он отделяется от природы и, вооруженный искусством, борется с нею всю жизнь свою. Это мы видим на дикарях: они те же люди, что и просвещенные европейцы, и существенное их различие от последних заключается только в том, что их искусственность неразумна: озарите их светом разума, и они свое татуирование заменят одеждой, то есть ложную искусственность заменят истинною. Но в самых дикостях и нелепостях этих несчастных детей природы видно уже порывание выйти из оков природы, порывание от инстинкта к разуму. В XVIII веке величайшие умы были наклонны видеть в дикарях образец неиспорченной человеческой природы; тогда эта мысль, вызванная крайностию гнившего в ложной искусственности европейского общества, была и нова и блестяща. В XIX веке эта мысль и стара и пошла:
    
     Все мысль, да мысль! Художник бедный слова!
     О жрец ее! Тебе забвенья нет;
     Все тут, да тут, и человек и свет,
     И смерть, и жизнь, и правда без покрова.
     Резец, орган, кисть! счастлив, кто влеком
     К ним чувственным, за грань их не ступая!
     Есть хмель ему на празднике земном! 194
     Но пред тобой, как пред нагим мечом,
     Мысль, острый луч! бледнеет жизнь земная!
    
     И это понятие об отношении мысли к искусству совершенно гармонирует с понятием г. Баратынского об отношении ума к чувству, науки к жизни. Что такое искусство без мысли? - то же самое, что человек без души - труп... И почему разум и чувство - начала враждебные друг другу? Если они враждебны, то одно из них - лишнее бремя для человека. Но мы видим и знаем, что глупцы бывают лишены чувства, а бесчувственные люди не отличаются умом. Мы видим и знаем, что преимущественное развитие чувству насчет ума делает человека, самым счастливым образом одаренного от природы, или фанатиком-зверем, или старою бабою, суеверною и слабоумною; так же, как один ум без чувства делает человека или безнравственным существом, эгоистом, или сухим диалектиком, безжизненным педантом, который во всем видит одни логические формальности и ни в чем не видит души и содержания. Очевидно, что разум и чувство - две силы, равно нуждающиеся друг в друге, мертвые и ничтожные одна без другой. Чувство и разум - это земля и солнце: земля в своих таинственных недрах скрывает растительную силу и все зародыши плодов своих, солнце возбуждает ее растительную силу - и радостно рвутся на свет его из темной роковой страны зеленеющие стебли ее порождений... Так в груди человека - в этом подземном царстве темных предчувствий и немых ощущений, скрываются, словно в земле, корни всех наших живых стремлений и страстных помыслов; но только свет разума может и развивать, и крепить, и просветлять эти ощущения и чувства до мысли, - без него они остаются или животным инстинктом, или дикими страстями, черными демонами, устрояющими гибель человека... Чувство в свою очередь есть действительность разума, как тело есть реальность души: без чувства идеи холодны, светят, а не греют, лишены жизненности и энергии, неспособны перейти в дело. Итак, полнота и совершенство человеческой натуры заключается в органическом единстве разума и чувства. Горе дому, который разделяется сам на себя; горе человеку, в котором чувство восстанет на разум или разум восстанет на чувство! И однакож это горе неизбежное, необходимое, и мертв, ничтожен тот человек, который не испытал его! Чувство по натуре своей стремится к положению, любит останавливаться на положительных результатах; разум контролирует положения чувства и, если не найдет их основательными, отрицает их. Отсюда происходит мука сомнения. Но без этого сомнения человек, остановившись раз на известном положении, и закоснел бы в нем, не двигаясь вперед, следовательно, не развиваясь, - не делался бы из младенца отроком, из отрока юношей, из юноши мужем, из мужа старцем, но до смерти своей оставался бы младенцем. Дух сомнения гонит человека от одного определения к другому, - и благо тому, кто сомневался в известных истинах, не сомневаясь в существовании истины, ибо истины преходящи, но истина вечна!
     Помнится нам, г. Баратынский где-то сказал что-то вроде следующей мысли: положение поэта трудно потому, что в одно и то же время он находится под противоположным влиянием огненной творческой фантазии и обливающего холодом рассудка. Мысль, не скажем несправедливая, но не точная: обливающий холодом рассудок действительно входит в процесс творчества, но когда? - в то время, когда еще поэт вынашивает в себе концепирующееся свое творение, следовательно, прежде, нежели приступить к его изложению, ибо поэт излагает уже готовое произведение. Разумеется, здесь должно предполагать высшие таланты, потому что только низшие сочиняют с пером в руке, еще не зная сами, что сочиняют они, или затрудняются в выражении собственных идей. Истинный поэт тем и велик, что свободно дает образ каждой глубоко прочувствованной им идее, выражает словом постижимое для одного ума и невыразимое для каждого, кто не поэт.
     Этот несчастный раздор мысли с чувством, истины с верованием составляет основу поэзии г. Баратынского, и почти все лучшие его стихотворения проникнуты им. В одном из них ему предстает в горькую минуту истина и обещает успокоить путем холодного бесстрастия. Она говорит поэту:
    
     Пускай со мной ты сердца жар погубишь,
     Пускай, узнав людей,
     Ты, может быть, испуганный, разлюбишь
     И ближних и друзей.
     Я бытия все прелести разрушу,
     Но ум наставлю твой,
     Я оболью суровым хладом душу,
     Но дам душе покой.
    
     Поэт в трепете отказывается от страшного дара неземной гостьи; но в заключение просит его у ней так:
    
     . . . . . . Когда мое светило
     Во звездной вышине
     Начнет бледнеть, и все, что сердцу мило,
     Забыть придется мне,
     Явись тогда! открой мне очи, 195
     Мой разум просвети,
     Чтоб, жизнь презрев, я мог в обитель ночи
     Безропотно сойти.
    
     Так, в другом стихотворении поэт окрыляет надеждами обольщений безумную юность, но, обращаясь к знающим, говорит:
    
     Но вы, судьбину испытавшие,
     Тщету надежд, печали власть,
     Вы, знанье бытия приявшие
     Себе на тягостную часть!
     Гоните прочь их рой прельстительный;
     Так! доживайте жизнь в тиши,
     И берегите хлад спасительный
     Своей бездейственной души.
     Своим бесчувствием блаженные,
     Как трупы мертвых из гробов,
     Волхвы, словами пробужденные,
     Встают со скрежетом зубов;
     Так вы, согрев в душе желания,
     Безумно вдавшись в их обман,
     Проснетесь только для страдания,
     Для боли новой прежних ран.
    
     Большое, отличающееся превосходными стихами стихотворение "Последняя смерть" есть апофеоза всей поэзии г. Баратынского. В нем вполне выразилось его миросозерцание. Поэт представляет в яркой картине кипящий жизнию мир; потом, в другой картине, увядание мира, а в третьей -
    
     Прошли века, и тут моим очам
     Открылася ужасная картина:
     Ходила смерть по суше, по водам,
     Свершалася живущего судьбина. 196
     Где люди, где? скрывалися в гробах!
     Как древние столпы на рубежах
     Последние семейства истлевали;
     В развалинах стояли города,
     По пажитям заглохнувшим блуждали
     Без пастырей безумные стада;
     С людьми для них исчезло пропитанье:
     Мне слышалось их гладное блеянье.
     И тишина глубокая во след
     Торжественно повсюду воцарилась,
     И в дикую порфиру древних лет
     Державная природа облачилась.
     Величествен и грустен был позор (?)
     Пустынных вод, лесов, долин и гор.
     Попрежнему животворя природу,
     На небосклон светило дня взошло;
     Но на земле ничто его восходу
     Произнести привета не могло:
     Один туман, над ней синея, вился
     И жертвою чистительной дымился.
    
     Великолепная фантазия, но не более, как фантазия! И главный ее недостаток заключается в том, что она везде является черным демоном поэта. Жизнь как добыча смерти, разум как враг чувства, истина как губитель счастия - вот откуда проистекает элегический тон поэзии г. Баратынского и вот в чем ее величайший недостаток. Здание, построенное на песке, недолговечно; поэзия, выразившая собою ложное состояние переходного поколения, и умирает с тем поколением, ибо для следующих не представляет никакого сильного интереса в своем содержании. Мало того: сделавшись органом ложного направления, она лишается той силы, которую мог бы сообщить ей талант поэта.
     Конечно, этот раздор мысли с чувством явился у поэта не случайно, - он заключался в его эпохе. Кто не знает и не помнит пушкинского Демона? Пушкин, как первый великий поэт русский, которого поэзия выходила из жизни, первый и встретился с демоном. "Печальны были наши встречи!" - восклицает он о своем демоне.
    
     Его улыбка, чудный взгляд,
     Его язвительные речи
     Вливали в душу хладный яд.
     Неистощимый клеветою
     Он провиденье искушал;
     Он звал прекрасное мечтою;
     Он вдохновенье презирал;
     Не верил он любви, свободе,
     На жизнь насмешливо глядел -
     И ничего во всей природе
     Благословить он не хотел.
    
     В самом деле, это страшный демон, особенно для первого знакомства! Впрочем, он опасен не тем, что он на самом деле, а тем, чем он может показаться человеку. Люди имеют слабость смешивать свою личность с истиною: усомнившись в своих истинах, они часто перестают верить существованию истины на земле. Вот тут-то демон и бывает опасен, тут-то он и губит людей. От него может спасти человека только глубокая и сильная, живая вера. Пусть он во всем разочаровался, пусть все, что любил и уважал он, оказалось недостойным любви и уважения, пусть все, чему горячо верил он, оказалось призраком, а все, что думал знать он, как непреложную истину, оказалось ложью, - но да обвиняет он в этом свою ограниченность или свое несчастие, а не тщету любви, уважения, веры, знания! Пусть самое отчаяние его в тщете истины будет для него живым свидетельством его жажды истины, а его жажда - живым свидетельством существования истины: ибо чего нет, о том несродно страдать человеческой натуре. Пусть прошло для него время познания истины, и он отчается навсегда узреть ее обетованную землю, но пусть же не смешивает он себя с истиною и не думает, что если она не для него, то уже и ни для кого. Но как же, скажут, верить, если вся действительность есть отрицание всякой веры?.. Действительность? - Но что такое действительность, если не осуществление вечных законов разума? Всякая другая действительность - временное затмение света разума, болезненный витальный процесс, - а разве может быть вечное затмение солнца, разве солнце не является после затмения в большем блеске и большей лучезарности; разве страдание, претерпеваемое младенцем при прорезывании зубов, бывает продолжительно и не составляет необходимого временного зла для продолжительного добра? Скажут: младенцы часто умирают от процессов физического развития. Правда, умирают младенцы, которые подчинены необходимо болезненным процессам органического развития и которые смертны, но не человечество, которое подчинено болезненным процессам исторического развития и которое бессмертно. Надо уметь отличать разумную действительность, которая одна действительна, от неразумной действительности, которая призрачна и преходяща. Вера в идею спасает, вера в факты губит. Есть люди, которые отрицают добродетель и достоинство женщины, потому что случай сводил их все с пустыми и легкими женщинами, потому что они не знали ни одной женщины высшей натуры. И это безверие, как проклятие, служит достойным наказанием безверию, ибо в душе благодатной должен заключаться идеал женщины, - в действительности же должно искать не идеала, а только осуществления идеала; найти или не найти его, это дело случая. То же можно сказать и о людях, которых разложение и гниение элементов старой общественности, продажность, нравственный разврат и оскудение жизни и доблести в современном - заставляют отчаиваться за будущую участь человечества... Здесь, очевидно, демон губит их на факте, за которым они не видят идеи, не понимая, что умирает и гниет только отжившее, чтоб уступить место новому и живому. Если б вместо того, чтоб испугаться демона, они испытали его, он указал бы им на последнее время умиравшей древности, которая в амфитеатрах своих тешилась кровавым зрелищем, как звери терзают христиан, и которая, в слепоте своей, не подозревала, что этою победою над мучениками она сама была побеждена с своими уже опошлившимися богами... Тогда они поняли бы, что смерть старой истины еще не означает смерти истины вообще... Демон, по своей демонической натуре, зол и насмешлив. Он презирает бессилие и веселится, терзая его; но он уважает силу и сторицею воздает ей за временное зло, которым ее терзает. Он служит и людям и человечеству, как вечно движущая сила духа человеческого и исторического. То страшный и мрачный, то веселый и злой, он, как Протей, неистощим в формах своего проявления, как Антей, неистощим в своих средствах. Он внушал Сократу откровения его нравственной философии и помогал ему дурачить софистов их же обоюдуострым оружием. Он внушал Аристофану его комедии; он нашептывал ритору Лукиану его "Диалоги богов"; он помог Колумбу открыть Америку; он изобрел порох и книгопечатание; он продиктовал Ульриху Гуттену его злую сатиру "Epistolae obscurorum virorum" {"Письма темных людей". - Ред.}; Бомарше - его "Фигаро", и много философских сказок и сатирических поэм продиктовал он Вольтеру; он уничтожил ошейники вассалов и рыцарские разбои феодальных баронов, священную инквизицию и благочестивое аутодафе. Гёте схватил его только за хвост в своем Мефистофеле, а в лицо только слегка заглянул ему. Зато колоссальный Байрон не трепеща смотрел ему в очи и гордо мерялся с ним силою духа и, как равный равному, подал ему руку на вечную дружбу. Из русских поэтов первый познакомился с ним Пушкин, и тягостно было ему его знакомство, и печальны "были его встречи с ним... Он не пал от него; но и не узнал, не понял его... И не удивительно: ничто не делается вдруг. Зато другой русский поэт, явившийся уже по смерти Пушкина, не испугался этого страшного гостя: он знаком был с ним еще с детства, и его фантазия с любовию лелеяла этот "могучий образ", для него:
    
     Как царь немой и гордый, он сиял
     Такой волшебно-сладкой красотою,
     Что было страшно... 197
    
     Он был избранным героем пламенного бреда его юности, и ему посвятил он целую поэму, где за все утраченные блага жизни этот страшный герой сулит открыть "пучину гордого познанья"...
     Человек страшится только того, чего не знает; знанием побеждается всякий страх. Для Пушкина демон так и остался темною, страшною стороною бытия, и таким является он в его созданиях. Поэт любил обходить его, сколько было возможно, и потому он не высказался весь и унес с собою в могилу много нетронутых струн души своей; но, как натура сильная и великая, он умел, сколько можно было, вознаградить этот недостаток, тогда как другие поэты, вышедшие с ним вместе на поэтическую арену, пали жертвою неузнанного и неразгаданного ими духа, и для них навсегда мысль осталась врагом чувства, истина - бичом счастия, а мечта и ребяческие сны поэзии - высшим блаженством жизни...
     Из всех поэтов, появившихся вместе с Пушкиным, первое место бесспорно принадлежит г. Баратынскому. Несмотря на его вражду к мысли, он, по натуре своей, призван быть поэтом мысли. Такое противоречие очень понятно: кто не мыслитель по натуре, тот о мысли и не хлопочет; борется с мыслию тот, кто не может овладеть ею, стремясь к ней всеми силами души своей. Эта невыдержанная борьба с мыслию много повредила таланту г. Баратынского: она не допустила его написать ни одного из тех творений, которые признаются капитальными произведениями литературы, и если не навечно, то надолго переживают своих творцов.
     Взглянем теперь на некоторые стихотворения г. Баратынского со стороны мысли. В послании к Г-чу поэт говорит:
    
     Враг суетных утех и враг утех позорных,
     Не уважаешь ты безделок стихотворных,
     Не угодит тебе сладчайший из певцов
     Развратной прелестью изнеженных стихов:
     Возвышенную цель поэт избрать обязан.
    
     Затем он объясняет Г-чу, почему не может принять его вызова -
    
     оставить мирный слог
     И, едкой желчию напитывая строки,
     Сатирою восстать на глупость и пороки.
    
     И чем же? - тем, что сатирою можно нажить себе врагов, а благодарность общества - плохая благодарность, ибо он, поэт, не верит благодарности. Вот заключение этого стихотворения:
    
     Нет, нет! разумный муж идет путем иным,
     И снисходительный к дурачествам людским,
     Не выставляет их, но сносит благонравно,
     Он не пытается, уверенный забавно
     Во всемогуществе болтанья своего,
     Им в людях изменить людское естество,
     Из нас, я думаю, не скажет ни единый
     Осине: дубом будь, иль дубу: будь осиной;
     Меж тем - как странны мы! - меж тем любой из нас
     Переиначить свет задумывал не раз.
    
     Подобные мысли, без сомнения, очень благоразумны и даже благонравны, но едва ли они поэтически-великодушны и рыцарски-высоки... Благоразумие не всегда разумность: часто бывает оно то равнодушием и апатиею, то эгоизмом. Но вот еще несколько стихов из этого же стихотворения:
    
     Полезен обществу сатирик беспристрастный,
     Дыша любовию к согражданам своим,
     На их дурачества он жалуется им:
     То укоризнами восстав на злодеянье,
     Его приводит он в благое содроганье,
     То едкой силою забавного словца
     Смиряет попыхи надменного глупца; 198
     Он нравов опекун и вместе правды воин.
    
     Сличив эти стихи с приведенными выше, легко понять, почему такое стихотворение, даже если бы оно было написано и хорошими стихами, не может теперь читаться...
     "На смерть Гёте" есть одно из лучших между мелкими стихотворениями г. Баратынского. Стихи в нем удивительны; но стихотворение, несмотря на то, не выдержано и потому не производит того впечатления, какого бы можно было ожидать от таких чудесных стихов. Причина этого очевидна: неопределенность идеи, неверность в содержании. Поэт слишком много и слишком бездоказательно приписал Гёте, говоря, что
    
     ...ничто не оставлено им
     Под солнцем живым без привета;
     На все отозвался он сердцем своим,
     Что просит у сердца ответа:
     Крылатою мыслью он мир облетел,
     В одном беспредельном нашел он предел. 199
    
     Прекрасно сказано, но несправедливо! Не было, нет и не будет никогда гения, который бы один все постиг или все сделал. Так и для Гёте существовала целая сторона жизни, которая, по его немецкой натуре, осталась для него terra incognita. {Неведомой землей. - Ред.} Эту сторону выразил Шиллер. Оба эти поэта знали цену один другого, и каждый из них умел другому воздавать должное. Обидно видеть, как люди, не понимая дела, все отдают Гёте, все отнимая у Шиллера... Если уж надо сравнивать друг с другом этих поэтов, то, право, еще не решенное дело, кто из них долее будет владычествовать в царстве будущего; и многие не без основания догадываются уже, что Гёте, поэт прошедшего, в настоящем умер развенчанным царем... Вместо безотчетного гимна Гёте поэту следовало бы охарактеризовать его, - и он сделал это только в четвертом куплете, в котором довольно удачно схвачен пантеистический характер жизни и поэзии Гёте:
    
     С природой одною он жизнью дышал:
     Ручья разумел лепетанье,
     И говор древесных листов понимал
     И чувствовал трав прозябанье,
     Была ему звездная книга ясна,
     И с ним говорила морская волна.
    
     Следующие затем заключительные куплеты слабы выражением, темны и неопределенны мыслию, а потому и разрушают эффект всего стихотворения. Все, что говорится в пятом куплете, так же можег быть применено ко всякому великому поэту, как и к Гёте; а что говорится в шестом, то ни к кому не может быть применено за темнотою и сбивчивостию мысли.
     Теперь обратимся к поэмам г. Баратынского. В них много отдельных поэтических красот; но в целом ни одна не выдержит основательной критики.
     Русский молодой офицер, на постое в Финляндии, обольщает дочь своего хозяина, чухоночку Эду, - добродушное, любящее, кроткое, но ничем особенным не отличное от природы создание. Покинутая своим обольстителем, Эда умирает с тоски. Вот содержание "Эды" - поэмы, написанной прекрасными стихами, исполненной души и чувства. И этих немногих строк, которые сказали мы об этой поэме, уже достаточно, чтоб показать ее безотносительную неважность в сфере искусства. Такого рода поэмы, подобно драмам, требуют для своего содержания трагической коллизии, - а что трагического (то есть поэтически-трагического) в том, что шалун обольстил девушку и бросил ее? Ни характер такого человека, ни его положение не могут возбудить к нему участия в читателе. Почти такое же содержание, например, в повести Лермонтова "Бэла"; но какая разница! Печорин - человек, пожираемый страшными силами своего духа, осужденного на внутреннюю и внешнюю бездейственность; красота черкешенки его поражает, а трудность овладеть ею раздражает энергию его характера и усиливает очарование ожидающего его счастия; холодность Бэлы еще более подстрекает его страсть, вместо того чтоб ослабить ее. Но когда он упился первыми восторгами этой оригинальной любви к простой и дикой дочери природы, он почувствовал, что для продолжительного чувства мало одной оригинальности, для счастия в любви мало одной любви, - и его начинает терзать мысль о гибели милого, хотя и дикого, женственного существа, которое, в своей естественной простоте, не умело ни требовать, ни дать в любви ничего, кроме любви. Трагическая смерть Бэлы, вместо того, чтоб облегчить положение Печорина, страшно потрясает его, с новою силою возбуждая в нем вспышку прежнего пламени, - и от его дикого хохота содрогается сердце не у одного Максима Максимыча, и становится понятно, почему он после смерти Бэлы долго был нездоров, весь исхудал и не любил, чтоб при нем говорили о ней... Это не волокита, не водевильный дон-Хуан, вы не вините его, но страдаете с ним и за него, говоря мысленно: "О горе нам, рожденным в свет!" Для некоторых характеров не чувствовать, быть вне какой бы то ни было духовной деятельности -хуже, чем не жить; а жить - это больше чем страдать, - и вот является трагическая коллизия, как мысль неотразимой судьбы, достойная и поэмы и драмы великого поэта... Гораздо глубже, по характеру героини, другая поэма г. Баратынского - "Бал":


Добавил: AlSokolik

1 ] [ 2 ] [ 3 ]

/ Критика / Баратынский Е.А. / Разное / Стихотворения Баратынского


Смотрите также по разным произведениям Баратынского:


2003-2019 Litra.ru = Сочинения + Краткие содержания + Биографии
Created by Litra.RU Team / Контакты

 Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Дизайн сайта — aminis